Его сгорающая привязанность.

***

Телефон спал с руки уснувшего вниз ребром, отскакивая от мраморной плитки и плашмя приземляясь поодаль от кресла. Экран ещё горел некоторое время, однако увидеть то, что отправленное сообщение получатель прочитал, Манджиро так и не удалось - ровно через пятнадцать минут, будучи облаченным в черный чехол, смартфон потух, окончательно слившись воедино с мрачным окружением. Не велика потеря, ибо в случае чего Сано в любой момент способен купить себе новый. Несмотря на отсутствие проблем с денежными средствами, со здоровьем у мужчины была беда: изредко ему удавалось заснуть; так же никогда не снились сны, в которых он мог бы почувствовать себя в безопасности. Зато постоянно мучали кошмары, как и сейчас: по началу всё было даже хорошо: чудилась лазурная гладь, морской бриз и капли, кои опадали на лик обладателя болезненно-бледной кожи с очередной приходящей издали волной. С разбегу он окунулся в ледяную воду, проплыл неспешно на самое дно, где удерживал себя сам и выдыхал весь воздух, заполняя лёгкие солёной водой. Именно это он всё время испытывал. Утонувший в горечи несправедливой судьбы. Даже так, Сано ощущал себя куда лучше, когда мог раствориться с бездумною пучиной; перестать думать о чем-либо. Фальшивые грёзы разрушились: резко раскрылись тяжёлые веки, и сон сняло как рукою. Реальность ошпарила очередной пронзительной болью сердце, благо, продлилась та не долго; с осознанием себя и происходящего, спустя секунд десять на замену той пришла привычная пустота. Причиной пробуждения стало предупреждение Санзу о его приходе. Майки напрягся. Забыл, кажется, что вообще писал ему. Не сразу вспомнил; за краткое время сна алкоголь окончательно смешался с кровью, именно потому нынче щеки мужчины и кончик носа стали на несколько оттенков розовее, а дум охватила дымка этакого тумана. Самый верный подчинённый перед ним, так что же ему переживать? Расслабился, приложив руку к своему лбу. Удивительно, тот горячий, скорее всего из-за ранее выпитого напитка; алкоголь его слабость. Не сразу до ума дошли действия Харучие, мозгу потребовалось некоторое время, чтобы воспринять элементарное: к нему подошли, сели напротив, спросили. « что? ах. точно. я же сам позвал его. » — размышляя о данном, склонил голову набок, из-за чего несколько прядей волос скрыли правую часть лица за собою. — Со мной всё хорошо, — темп голоса спокойный, присуще его натуре; говорил он крайне безэмоционо, будто бы оторван от этого мира. - Не помню. Много ли пил. Или немного. Метнул в сторону стола взгляд, чуть сжмурившись, таким образом пытаясь сфокусироваться на стоящей там вещи. — Судя по всему, — выдержал паузу, возвращая внимание своих очей на розовласого. — Одну бутылку вина. С его ранее бледных, а в данный момент же с оттенком персикового уст, сошел усталый, еле досягаемый до слуха вздох. — Я позвал тебя, так как мне было скучно. Прямолинеен. Не желал плести лабуду и придумывать причину, ведь для него самого всё происходящее - неважно. Все люди раздражали, но Санзу давно стал исключением. В его присутствии пепельновласому не тошно, и это значит, что тот вполне сойдёт для утоления привычной каждому человеку жажды до досуга. — Развлечешь? — несмотря на собственное нежелание делать что-либо, пребывая в последнее время в прокрастинации, всё равно на подсознательном уровне стремился ухватиться за любые клочки счастья. Оно было: крупное, когда-то в далёком прошлом, а сейчас... всё, что от него осталось - это стоящий перед ним мужчина, друг детства, пошедший с ним по кровавой преступной дорожке. При виде него, падшую душу Сано всегда начинало разъедать от ностальгии, что приятно. Когда был погружен в апатию - любая эмоция становилась бесценна. Мужчина без стеснения от своего лица собственную ладонь отвел, в сторону макушки Харучие. На крашенные в яркий цвет волосы уложил, поглаживая того, как своего питомца, то ли ожидая реакции на свои слова, то ли просто от нечего делать. Санзу же молча смотрел на создание перед ним, уже отдалённо напоминающе человека. Пьян в усмерть. Сонный и потерянный в своей бесконечной, нескончаемой боли. Харучие хотел бы забрать её себе. Если не всю, то хотя бы половину. Ему было неприятно смотреть в эти усталые, но в то же время пустые глаза напротив. Одна бутылка. Это много для одного Майки. Он совсем себя не жалеет. А мужчине нельзя. Он подчинённый. Здесь только подчинённый, не позволяющий себе даже улыбаться, а уж тем более проявлять сочувствие. Но если попробовать рискнуть и увезти Манджиро к себе… В собственной квартире они уже не будут выступать в роли начальника и его мальчика на побегушках. Слова, пустые и ненавязчивые объяснения, напоминающие лишь очень слабо оправдания, слышались сквозь туман мыслей Харучие. Они не прекращали свои метания. Правда, теперь лишились своего верного, но ненадолго друга - серого, прозрачного дыма. Он остался кружиться в лёгких мужчины, губя, терзая и вынуждая кашлять по утрам на балконе, иногда раньше, посреди ночи, но взамен позволяя расслабиться, перестать губам и пальцам дрожать в самое неподходящее время. Развлечь? Мысли разом исчезли. Осталось белое пространство, недоумение. Развлечь? Кажется, Майки совсем одурманен. Ему нужен покой. Развлечь? Может, убить кого-то ради забавы или хотя бы помучить, поделиться с Сано каплей азарта… — Здесь мне нечем тебя развлечь, — голос спокоен, будто его обладатель каждый день слышал подобные вопросы. Хотя, в бреду, порой, Майки позволял себе и не такое. Ему было все простительно. Не из-за любви. А из-за сильного уважения. — Поедем ко мне. Что-нибудь придумаю по пути. Но здесь оставаться тебе нельзя. Плохо выглядишь, — продолжил он почти сразу, не терпя возражений. Прикосновения чужой горячей руки приятное. Ни убрать, ни прижать сильнее. Даже если на утро Манджиро ничего не вспомнит, не стоит забывать о главном негласном правиле. Санзу приподнялся, сразу же плавно склоняясь и осторожно прикасаясь к телу Сано, помогая ему подняться. Огненный. Настолько, что самому невольно становится невыносимо душно. Запах странный. Вино дорогое, но, видимо, уже долго стояло, ожидая своего часа. А может виновата несоместимость с парфюмом. — Облокачивайся на меня, если совсем тяжело.