Артефакт Бездны

ВНУТРЕННИЙ ДОКУМЕНТ КОМПЛЕКСА «АЗ-447»

КАТЕГОРИЯ: ОРИЕНТИРОВОЧНЫЙ БРИФИНГ ДЛЯ НОВЫХ СОТРУДНИКОВ УРОВНЯ «ГАММА»

ДАТА: 5473.15.07

АВТОР: Старший координатор Лог-07 (П. Доментокерзон)

ТЕМА: Краткая сводка по местоположению и операционному контексту Комплекса.

      1. ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ О МИРЕ ПРИСУТСТВИЯ:       Общепринятое обозначение: Окраинный Мир К-31.       Категория по нашей классификации: «Несвязный анклав».       Описание: Типичный Окраинный мир позднего индустриального/раннего постиндустриального технологического уклада. Единого планетарного правительства не существует. Население сгруппировано в изолированные города-государства, автономные колонии, клановые поселения и культовые анклавы. Технологический уровень варьируется от паровых машин и химического оружия в одних регионах до разрозненных образцов плазменного оружия и устаревшей кибернетики, развитие орбитальных кораблей в других. Основные угрозы исходят не от государств, а от архаичных верований и борьбы за скудные ресурсы.       2. НАША ЛОКАЦИЯ:       Регион: Пустыня «Вечный Скреб», Западный Континент.       Географические координаты (местная сетка): сектор 47-Степень, меридиан 19-Тень, отметка 005-Глубина. Для внутреннего пользования: координаты привязаны к магнитным аномалиям базальтового плато «Зубья».       Топография: комплекс интегрирован в горный массив «Спящий Страж», занимающий геологический разлом. Высота расположения входных порталов: 2150 метров ниже условного «среднего уровня» пустынных равнин, что обеспечивает естественную термо- и визуальную маскировку.       Ключевой оперативный фактор: «Климат как щит». Регулярные гиперскоростные песчаные бури со скоростью абразивного потока до 180 км/ч и сопутствующими электромагнитными аномалиями делают любое систематическое воздушное или наземное патрулирование местных властей крайне затруднённым. Наш периметр остается «слепым пятном» для их примитивных спутников и сенсоров.       3. ВНЕШНИЕ ОПЕРАЦИИ И КОНТАКТЫ:       Принцип: абсолютная нейтральность и скрытность. Мы не являемся частью местной политики. Мы — сторонний производитель, осуществляющий экспорт высококачественного «специализированного персонала».       Основной канал сбыта: Орбитальные независимые торговцы и нейтральные брокерские гильдии. Они обеспечивают логистику, отгрузку партий «готовой продукции» (группы «С», «И», «Р») и доставку критически важных ресурсов, которые невозможно синтезировать на месте: прекурсоры для питательных сред, редкие элементы для инкубаторов, образцы свежего генетического материала.       Отношения с крупными фракциями (Империя): исключительно коммерческие, транзакционные. Мы — ценный, надежный и нейтральный поставщик. Они — платежеспособные клиенты и, опосредованно, источник биологического сырья (через захваченных пленных, которых они продают на теневых рынках, откуда оно попадает к нашим брокерам). Любые попытки установить прямой контроль или выяснить наше точное местоположение жестко пресекаются разрывом контрактов.       Локальное население: контакты с местными строго запрещены, за исключением операций по забору «дикого» генетического материала, которые проводятся по схеме «ночь-невидимка» силами спецгрупп «Сборщиков».       4. БЕЗОПАСНОСТЬ И СКРЫТНОСТЬ:       Внешний периметр: Защищен природной средой и активной системой дезинформации «Мираж», имитирующей на примитивных сканерах образы геологических образований и магнитных бурь.       Главная уязвимость: Зависимость от орбитальной логистики. Все операции по приему/отправке грузов синхронизированы с пиками песчаных бурь. Протоколы связи используют квантовое шифрование и ретрансляцию через анонимные спутники-повторители.

ВЫВОД ДЛЯ СОТРУДНИКА

Вы находитесь на передовом производственном объекте, расположенном в пустоши. Угрозы исходят не от армий, а от случайности, невежества и суровой природы. Ваша задача — поддерживать цикл. Местный мир для нас — не сосед и не враг. Он фон, ресурс и элемент камуфляжа. Помните: наша сила в нашем продукте. Наша безопасность — в нашей невидимости.

ДОКУМЕНТ АКТИВЕН.

СОХРАНЕНИЕ В ЛИЧНОМ ЛОГЕ СОТРУДНИКА. АВТОУДАЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ 72 ЧАСА.

СЛЕДУЮЩИЙ БРИФИНГ: «ВНУТРЕННЯЯ СТРУКТУРА И ИЕРАРХИЯ КОМПЛЕКСА».

***

      Глубоко в горе пульсировал холодный, методичный ритм жизни, лишенной солнца. Комплекс «АЗ-447» трудно было назвать простой постройкой, он представлял собой чудовищного архитектурного паразита, веками враставшего в скальную плоть. Его верхние уровни, выточенные в граните и укрепленные пласталью, уходили в сердце горы на сотни метров, чтобы затем плавно «прорасти» еще глубже, под каменный фундамент, в мантию планеты. Это была обратная пирамида, чьи истинные масштабы знали лишь главные инженеры и бездушные суперкомпьютеры. Он мог бы вместить целый город-спутник, но вмещал только элиту, отобранную по жестокому и безупречному алгоритму. Центром этого искусственного ада был главный тренировочный зал. Высеченный в породе столетия назад и с тех пор лишь расширявшийся, он поражал воображение. Его купол, имитирующий небо посредством голопроекций тусклого свинцового цвета, парил на высоте в тридцать пять метров. Площадь — ровно стандартное футбольное поле целой лиги, но окруженное не трибунами, а ярусами наблюдательных галерей, протокольных кабин и оружейных арсеналов. Здесь, под безучастным взором камер и датчиков жизнеобеспечения, будущие солдаты ломали кости о пласталевые манекены и друг о друга, а эхо их усилий поглощалось звукоизоляцией толщиной в пять метров. Здесь царил безупречный, безжалостный круговорот плоти и знаний. Каждые две недели, с точностью хронометра, шлюзы ангара открывались, чтобы принять орбитальный челнок. Пятнадцать подростков в идеально сидящей форме, с каменными лицами и накачанными суперсолдатскими телами, маршировали на борт. Их продавали Империи и союзным кланам — за сумму, достаточную для содержания всего комплекса на месяц. Через неделю прибывали «вольные торговцы» с нейтральных станций, менее разборчивые, но щедрые. Еще десять «единиц» — ученых-вундеркиндов или работников-универсалов — меняли свои койки на тесные каюты грузовых судов. Двадцать пять пустых мест. И в тот же час в святая святых комплекса, «Зале Первичного Становления», тихо шипели клапаны инкубаторов. Двадцать пять новых эмбрионов, уже прошитых базовыми нейросхемами и генетическим кодом, начинали свой путь в питательном растворе. Цикл замыкался. Производство никогда не останавливалось. Прорыв десятилетней давности, «Отдел Генетического Синтеза», превратил конвейер в художественную мастерскую чудовищ. Теперь в пробирках скрещивали не только человека с неандертальцем или выносливым гусаром. Здесь рождались твари. Существа с кожей, способной отражать лазерный огонь, с костями, вплетенными с углеродными нанотрубками, с психикой, лишенной страха и сострадания. Они были семенами, которые «АЗ-447» в далеком будущем рассеет по звездам, чтобы те проросли новыми легионами. Комплекс, подобно алхимику, творил будущее вселенной в своих ретортах, сотрудничая лишь с избранными: Империей, дающей ресурсы и биоматериал — яйцеклетки и сперматозоиды, добытые на полях бесчисленных войн, — и такими же, как сам комплекс, теневыми кузницами.       За пласталевыми дверьми, каждая из которых была шедевром фортификационного искусства и весила как небольшой шаттл, бушевала иная реальность — пятидесятиградусный ад пустыни. Ни птицы, ни скорпиона, лишь вечный вой песчаных бурь, полирующих скалы. Внутри же царил свой мир с суровыми законами. Здесь не было места «детству», была только иерархия, выкованная в драках за сладость или лучшее место в VR-кабине. Сильные терроризировали слабых, пока надзиратели не вмешивались, применяя коррекцию: от унижающих электрических коек до полугодия в камере сенсорной депривации, где время растягивалось в вечность. Ровно в пять утра рев сирены срывал обитателей с коек. Дети-гусары, мускулы которых уже в десять лет были рельефны от ежедневных нагрузок, облачались в комбинезоны из умной ткани, регулирующей температуру и давление. Завтрак безвкусный, но биологически совершенен, обогащенный именно для их уникальной ксенорасы. Затем час «легкой» разминки, к концу превращавшейся в изнурительный кросс по симуляторам лавовых полей или ледяных пустошей.       Группы делились строго. Инжи (Гении) — хрупкие, с пальцами пианиста и ледяным разумом, лишенным эмоциональных «помех». Их кости были легки, как у птиц, чтобы с ювелирной точностью собирать наночипы, но один сильный удар мог их сломать. Их иногда скрещивали с ксенотипом «ангелов» — существ неестественной, болезненной красоты, способных к телепатическому утешению, но физически такие же беспомощные, как «гении». Такие гибриды становились идеальными диагностами или наставниками. Группу «бойцов» же гоняли до седьмого пота, их перерывы были короче, а требования беспощаднее. Группа «работники» — золотая середина, выносливые и сообразительные будущие колонисты-универсалы. Наградой за послушание была «Комната Развлечений». Здесь, в шлемах виртуальной реальности, подключенных к суперкомпьютеру «Утроба», они могли «увидеть» море, лес или звездный полет — симуляции, собранные из данных зондов. Они общались с ИИ-собеседниками, которые были добрее любого живого существа в этих стенах. У них было всё для тела и ума. И ничего для души. Их рождали машины. Инкубаторы, похожие на гигантские янтарные соты, где каждую капсулу опекал искусственный интеллект. К пяти годам, еще ни разу не выйдя из-под его цифровой опеки, ребенок знал основы высшей математики, биологии и человеческой истории. Он был идеальным пустым сосудом, готовым к наполнению предназначением.       А что не соответствовало стандарту, то утилизировали. Крематорий, спрятанный в самых нижних ярусах, работал без остановок. В его ненасытное жерло сбрасывали брак производства: выкидыши, эмбрионы с отклонениями, «неудачные» эксперименты. И иногда — живых детей. Слишком агрессивных, слишком непослушных, или слишком человечных. Пламя очищало всё, превращая в стерильный пепел, который затем выстреливался в раскалённую пустыню, где ветер развеивал последние следы неудачного творения. Комплекс «АЗ-447» был тихим, бесстрастным ульем, выращивающим новое поколение богов и монстров. И за его непроницаемыми стенами, под аккомпанемент шипения гидропонных установок и рёва сирен, тикали часы, отсчитывая время до того дня, когда эти дети, лишенные детства, выйдут в большой мир, чтобы завоевать его, изменить или сжечь дотла.

***

      Тишина разбудила первой. Не оглушающая сирена, разрывающая сон, а мягкое, пугающее безмолвие. Девочка открыла глаза и вместо привычного спазма в висках от рева встретила лишь глухой гул систем жизнеобеспечения, доносившийся сквозь толщу пласталевых стен. Она лежала, не двигаясь, в своей капсуле-койке, обтянутой искусственным текстилем, имитирующей тепло живого тела. Уют был иллюзией, программой для расслабления мышц и психики, но сейчас, в этой аномальной тишине, он казался зловещим.       «Проснулась сама. Опоздала», — холодная мысль четко пробежала перед глазами, как диагноз.       Обычно за опоздание на подъем следовал выговор и автоматическая блокировка доступа к пищевому терминалу. Тренироваться голодной — уже личная проблема. Она медленно потянулась, костяшки пальцев хрустнули в тишине, и зевок, широкий, по-кошачьи беспомощный, сорвался с ее губ. Смириться. Всегда надо было смиряться. Она провела тыльной стороной ладони по своим красным гусарским глазам. Зрачки, как у хищной птицы, сузились, привыкая к мягкому свечению панели в изголовье. И там, как всегда, горело имя. «Илона». Без фамилии. Без номера. Просто имя на матовом сенсорном экране, встроенном в койку. Она ненавидела эти пять букв, которые были лишь клеймом, товарным знаком на живом изделии. Смотрели на нее каждое утро и каждый вечер.       Отбросив одеяло, девочка быстро спустилась с койки на тёплый пол. Из встроенного в стену шкафа она вытащила свой комбинезон. Это была вторая кожа солдата. Матово-серый материал, почти черный, композит умных волокон и микроскопической кольчужной сетки. Он был невероятно легким, но при ударе или порезе мгновенно менял структуру, локально уплотняясь. На груди, над сердцем, светился едва заметным синим светом ее персональный идентификатор и датчик жизненных показателей. Комбинезон сам подстроился под ее фигуру, мягко обтянув детские, но уже проработанные ранними тренировками плечи, спину и бедра. Застежка-молния скользнула вверх от пояса до горла с тихим уверенным шипением. Она уже чувствовала слабое жжение в желудке от будущего голода и двинулась к двери. Та отъехала в сторону с бесшумным шелестом. Надо было попытаться влиться в ряды до начала утренней поверки.       Удар пришел раньше.       Плоская твердая ладонь врезалась ей в щеку с такой силой, что мир на миг погас, сменившись вспышкой белого света и звоном в ушах. Илона, не удержав равновесия, шлепнулась на пол, ударившись локтем о металлический порог. Острая и унизительная боль разлилась по лицу. Она прикрыла ладонью пылающую кожу, чувствуя, как под пальцами уже наливается жаркий рубец, и подняла взгляд. Над ней высилась фигура в форме. На ней была форменная одежда сотрудника: облегающий черный китель из плотного полимера с жесткими плечевыми вставками, прямые брюки с красными лампасами по бокам и начищенные до зеркального блеска тяжелые ботинки. На груди — не мерцающий ID, а ряд строгих значков и голографическая нашивка с символом комплекса: ДНК-спираль, обвитая щитом из космических звёзд. Это была форма Старшей Надзирательницы. Темнокожая женщина с гладкой, словно выточенной из эбенового дерева кожей и оценивающими глазами смотрела на нее сверху вниз. Ее черные волосы были убраны в безупречный тугой пучок.       — Быстро поднялась! Время! — ее голос был низким, грубым, лишенным каких-либо интонаций, кроме приказа.       — Встала, говорю!       Выдрессированный тысячами повторений инстинкт сработал быстрее любой боли. Илона вскочила, приняв стойку «смирно». Жжение в щеке пульсировало в такт сердцебиению.       — Этого больше не повторится! — выпалила она, глядя в пространство прямо перед собой, чуть выше плеча надзирательницы.       Та лишь мотнула резким, отрывистым движением головы в сторону длинного, уходящего вдаль коридора.       — Бегом, пока старшие не заметили. Побежала! Цок-цок!       Последние два слова прозвучали с издевательской четкостью, имитируя звук копыт. Илона резко кивнула и рванула с места, ее легкие ботинки почти не издавали звука на полированном полу. Она мчалась, чувствуя, как ветер охлаждает пылающую щеку, и слыша за спиной лишь равномерные тяжелые шаги надзирательницы, удаляющиеся в противоположном направлении.       Столовая встретила ее гулким многоголосием шагов и тихим звоном посуды. Поверка еще не начиналась. Дети, разделенные по группам, как стадо разнопородного скота, занимали места за длинными безликими металлическими столами. Очередь у пищеблока как раз подходила к ее группе — «Бойцы». Илона, едва переводя дух, встала в хвост, стараясь слиться с другими серыми силуэтами. Она получила свою порцию. Это была густая, липкая масса в глубокой миске из биоразлагаемого пластика. Рисовая каша, сваренная до состояния однородной пасты, щедро сдобренная фиолетовыми кристаллическими специями — синтезированными витаминно-минеральными добавками для гусарского генотипа. Они мерцали, как дробленый аметист, и издавали слабый химический запах, что-то среднее между лавандой и озоном. Сверху лежал бледный, гелеобразный белковый брикет без вкуса и запаха. Илона села за стол, втиснувшись между двумя такими же молчаливыми девочками-гусарами. В столовой царил строгий, гнетущий порядок. Разговоры запрещены до перерыва. Звучало лишь чавканье, скрежет ложек о миски, да изредка — тихий окрик «старшего», дежурившего на возвышении. Старшие были частью системы. Выросшие здесь подростки, ставшие надзирателями, учителями или техниками. Их форма отличалась, взгляд был острее. Они смотрели на остальных теперь не как на товарищей по несчастью, а как на подопытный материал и будущий продукт.       Илона смотрела в свою кашу. Одиночество, знакомое и горькое, как эти фиолетовые специи, сжало её горло. За одиннадцать циклов в этих стенах у нее не было ни одного настоящего разговора. Только команды, окрики и отрывистые ответы. Она сглотнула. Аппетит вытеснила тошнотворная волна отвращения к этой безвкусной, чужеродной массе, которую она должна была поглощать для «оптимального развития». Решение созрело мгновенно, дерзко и глупо. Оглядевшись и поймав момент, когда дежурный старший отвернулся, она быстрым движением опрокинула миску в стоящее у колонны помойное ведро с биоразлагающим раствором. Каша бесшумно исчезала в зеленоватой жидкости. Она встала и примкнула к своей группе «бойцов», выстроившейся у выхода. Встала в стойку: пятки вместе, носки врозь, руки за спиной, ладонь в кулак, подбородок приподнят. Изображала готовность.       В столовой воцарил пронзительный звонок, от которого вздрагивали зубы. Завтрак был окончен. Двери распахнулись, и внутрь вошел старший для их группы. Юноша лет шестнадцати, с бесстрастным, словно выточенным из слоновой кости лицом и внимательными всевидящими глазами генетически модифицированного гусара. На его форме уже были нашивки младшего инструктора. Все дети, как один, резко повернули головы в его сторону и, словно марионетки, дернули руками к вискам. Зал огласился единым сухим шорохом движения. Старший, не удостоив их взгляда ответным приветствием, просто кивнул.       — Группа «Бета-Бойцы». За мной. Шагом марш. И он развернулся, чтобы вести их вниз, в тренировочные залы, в новый день, полный боли, дисциплины и голода, который Илона теперь выбрала себе сама.

***

      Старший, чьё имя «Инструктор Каир» было известно лишь системе и ему самому, вёл группу «Бета-Бойцы» по бесконечным, слабо освещённым коридорам. Шаг его был отмерен, бесшумен и механически точен. Три десятка серых теней в комбинезонах двигались за ним строем, их синхронизированные шаги рождали единый, гулкий гром в каменных утробах комплекса. Они вошли в главный тренировочный зал, и даже для привыкших ко всему гусаров этот вид каждый раз заставлял внутренне содрогнуться. Пространство было чудовищно подавляющим. Купол, терявшийся в полумраке на высоте тридцатипятиметрового собора, парил над площадью, равной футбольному полю. Но вместо травы здесь был мат из умного полимера, мгновенно гасящий удары и меняющий коэффициент трения. Вдоль стен, подобно спящим железным идолам, высились силовые рамы, гравитационные тренажёры, голографические симуляторы мишеней. Безжалостно-яркое освещение лилось не сверху, а излучалось самими стенами, не оставляя теней, выставляя напоказ каждое движение и каждый недостаток.       — Шеренга! Стройся! — Голос Старшего, усиленный микрофоном в воротнике, раскатился по залу, заглушая едва слышный гул вентиляции. Дети, как детали пазла, заняли свои места, выстроившись в идеально ровную линию. Началась перекличка. Имена отскакивали от стен, как выстрелы:       — Гусарка Илона!       — Здесь!       — Улан Хагар!       — Здесь, — хриплый, сдавленный рык, переходящий в угрожающее бормотание. Все знали, кто такие Уланы. Их видели на общих занятиях по тактике: дети с кожей цвета старого кирпича, вечно влажными от пота висками и глазами, в которых плавала муть ярости, едва сдерживаемой люциферием. «Демоны на взводе». Их генетика была палкой о двух концах: нечеловеческая выносливость, устойчивость к экстриму, способность таскать броню, как лёгкий плащ. Но цена за это — рабство у красной таблетки. Механиты «Люциферия» лечили шрамы, качали их мышцы, но на шестой день без дозы в их крови начинался бунт. Они чувствовали запах страха за километр, и их оскорбления были остры как никогда, проверяя нервы окружающих или чтобы спровоцировать желанную драку. Жить с ними было как жить с тиграми на цепи, звенящей всё слабее с каждым днём.       — Жакенша Эмбер!       — Здесь, — голос был похож на скрип ржавых петель и шипение раскалённого песка.       Все головы, вопреки дисциплине, на микросекунду дрогнули в её сторону. Жакенши — новейшее творение комплекса, дитя скрещения пустынного демона-импида и холодного гусара. Только женщины. Их было легко узнать: кожа оттенка вулканической лавы или яркого красного карлика, четыре рога, венчающие лоб в грозной короне, и эти светящиеся жёлтые глаза, которые видели тебя насквозь даже в кромешной тьме. Архит-гены, украденные у технологий древнего Архотека, дарили им власть над огнём и врождённый ум гения баллистики. Они знали каждую винтовку, как свою ладонь, а в кузнечном деле могли дать фору ксенорасе «Гениев». Но они были ходячими катастрофами. Их тела пылали изнутри таким жаром, что хирургические скальпели плавились, касаясь их кожи. Чтобы не испепелить всё вокруг, юным жакеншам вживляли специальные импланты-терморегуляторы, сдерживающие внутренний пожар. Они никогда не спали. Не чувствовали боли от пуль. И не знали страха. Их минусы были столь же экстремальны: генетическая зависимость от Go-сока, делающая их нервными и агрессивными, и полная социальная беспомощность. Их голос был ледяным ветром с могилы, а душа сплошь выжженной пустыней. При желании их поры выбрасывают в воздух обильное количество вещества, которое при взаимодействии с воздухом вступает в крайне взрывоопасную реакцию, не нанося вреда огнестойкому телу хозяйки. Они жили для стрельбы, ремесла и войны, и всегда сверкали в ослепительной вспышке своей врожденной способности «детонации», обращавшей всё в пепел, если враг подбирался слишком близко.       Стоя рядом с Эмбер, Илона чувствовала исходящее от неё сухое, сдавленное тепло, как от работающего реактора. Перекличка закончилась. Старший обвёл их безликим взглядом.       — Сегодня — базовая «силовая адаптация» и «координация». Любое промедление — минус десять процентов от пайка. Начали.       Группа рассыпалась, каждый к своему станку пыток. Илона, краем глаза видя, как Эмбер с неестественной, хищной грацией занимает место у стрелкового тренажёра, где её длинные пальцы с почти болезненной быстротой начинают разбирать и собирать голографическую снайперскую винтовку, почувствовала знакомую пустоту в желудке. Не только от голода, но и от осознания, что они все — и она, и яростный улан, и пылающая жакенша и остальные генетические эксперименты — были всего лишь разными моделями одного и того же: идеального, страшного и одинокого оружия. Выращенного здесь, в этой каменной утробе, чтобы однажды выйти на свет и жечь, резать и стрелять. И вопрос «стоят ли они того?» уже давно не имел значения. Они уже стоили того.       Зал огласился мерным, тяжелым шорохом. Отжимания по десять подходов. Пятьдесят повторений. Кожаные ладони упирались в умный полимер, мышцы спины, плеч и трицепсов превращались в стальные канаты, сжимающиеся и разжимающиеся под кожей. После каждого подъема раздавался короткий, резкий выдох — сброс давления, выброс углекислоты, как у технологичной машины. Дисциплина дыхания была первым законом. Старший стоял в центре, его глаза-сканеры скользили по шеренгам, но не для контроля правильности — с этим справлялись датчики в полу. Он следил за дистанцией. Между рядами лежали невидимые, но обязательные границы. Жакенши, стоящие особняком, излучали едва уловимое марево тепла даже со сдерживающими имплантами. Двадцать метров пустоты отделяли их от уланов, и это была мера безопасности. Колкое, лишенное эмоций замечание жакенши могло стать искрой в пороховой бочке ярости, которую уланы вечно таскали в себе. Еще двадцать метров, и начинался ряд гусаров. Риск кровавой стычки между «демонами» и «кошками» был хоть и ниже, но непредсказуем. Генетические коды иногда конфликтовали на уровне инстинктов. Здесь царило напряженное безмолвие, нарушаемое лишь хрустом суставов, сдавленным рычанием уланов под нагрузкой и легким, похожим на шипение змеи, дыханием жакенш.       Изматывающее и монотонное кардио на тренажерах завершилось. В воздухе повисла знакомая, липкая от пота пауза. Дети выстроились на полосе «старта».       — Тридцать километров. Начинаю отсчёт!       Он нажал кнопку на планшете, и над полем зала всплыли огромные голографические цифры обратного отсчета. Дети, как одно существо, сорвались с места. Бег являлся своего рода демонстрацией. Каждый вбитый в покрытие след, каждый взмах руки и выверенный вдох был заявкой. Заявкой на внимание, на оценку и призрачный шанс вырваться из категории «товар» и получить заветное «красное свидетельство». Они не знали, что их судьба уже вписана в товарные накладные, что их имена — просто позиции в каталоге очередной партии. Они верили в соревнование и в свою исключительность. Илона бежала. Её шаг был лёгок, экономичен, почти бесшумен — наследие гусарской генетики, созданной для бесшумного преследования. В её беге была исключительно отточенная эффективность. Серая мышка. Тактическая незаметность была её щитом. Не выделяться и выполнять приказ. Ровно сто кругов? Будет сделано ровно сто кругов. Инициатива была для неё опасным понятием.       Но эта серая мышка преображалась по средам. Когда в группе выбирали лучшего для спарринга. Тогда в Илоне просыпалось нечто иное. Не жажда признания системы, а глубинный принцип. Проигрыш был неприемлем из-за внутреннего кодекса чести, смутного и неосознанного, уже как инстинкт. Она дралась, чтобы доказать. Себе. Теням в зале. Миру, которого и не видела. Её победы рождали тихий слух. Шепот в душевых, украдкой брошенный взгляд инструктора. «Та самая. Кошачья. Её не возьмешь в клинче» — это был самый настоящий трофей для неё. Ценнее любого «красного свидетельства». Круги мелькали за спиной. Двадцать. Двадцать пять. Воздух в зале стал густым, напоенным запахом от пота. Илона, не ускоряясь, обернулась на ходу. Картина была предсказуемой. Большинство отстали, плетясь с запрокинутыми головами и судорожно ловя ртом воздух. Уланы, могучие и выносливые, бежали мощно, но тяжело. Жакенши двигались странно — их бег был резким, порывистым, будто они в любой момент могли сорваться в спринт или остановиться, чтобы выстрелить. А она была первой. Легко. Без видимого усилия. В такие моменты в голову закрадывался предательский, червь сладкой надежды. «А что если…» Что если вселенная, этот слепой механизм комплекса, даёт ей шанс? Вырваться не на продажу, а остаться. Стать инструктором. Частью машины, а не её расходным материалом. Но тут же, как удар током, приходила холодная правда: ей уже одиннадцать. Через три года её тело достигнет пика формы, и имя всплывет в списках товара. Очередной партии «Гусарка, жен., 14 лет, отличная физиология, рефлексы S-класса». Мечта увидеть мир оборачивалась кошмаром: мир будет виден лишь через прицел, в клубах дыма и вспышках взрывов. А «ангелов»… Об «ангелах» лучше и не думать. Их судьба была тихой и самой страшной из всех.       Гнетущие и тягучие, как смола, мысли накатывали волной. Депрессия была её постоянной спутницей, тенью, отбрасываемой пласталевыми стенами. Иногда в ней зрело отчаянное решение — утилизация. Чистый, окончательный выход. Убить кого-нибудь на спарринге. Нарушить главный негласный закон «не калечь ценный актив без приказа». И тогда крематорий в нижних ярусах, пламя, превращающее в стерильный пепел… Иногда это казалось не концом, а освобождением. От бега по кругу. От тихой продажи и вечного ожидания того, что будет «после». Она бежала первая среди всех, и её лицо на миг исказила гримаса глубокой тоски. Она бежала вперёд, к финишу, который для неё был не победой, а просто ещё одним витком спирали, ведущей вниз — либо к чужим звёздам в качестве оружия, либо в холодную топку собственного дома. И оба конца казались ей разными формами одной и той же тьмы. Мыслительный водоворот «крематорий, продажа, вечная тьма» был грубо разорван резким движением в периферии зрения. Тень, такая же серая, как и все, но с хищным, укороченным шагом.       Подножка. Острый носок ботинка метнулся к щиколотке Илоны с расчетливой жестокостью. Но тело Илоны отреагировало раньше сознания. Мышцы корпуса взвились в спазме, нога, которую должны были выбить, стала её пружиной. Она полетела вперёд, в короткий стремительный кувырок. Ладони, привыкшие к ударам, мягко, но мощно оттолкнулись от пола, гася инерцию. Через долю секунды она была уже на ногах, лишь слегка сбив ритм. Плавный, почти красивый акробатический сбой. Впереди, уже отрываясь, мелькнула спина соперника. Тот же гусар, что и она. Мальчик обернулся на миг, и в его красных глазах вспыхнуло не раздражение, а дикое, ехидное торжество. Глухое, презрительное фырканье донеслось до неё сквозь шум крови в ушах. И он рванул вперёд, бросая вызов уже не правилам, а ей лично. В Илоне что-то щёлкнуло. Тоска, депрессия, все мрачные мысли испарились и сгорели в одном мгновенном, чистом всплеске азарта. Он бросил вызов, а значит, должен проиграть. Не ради баллов. Не ради свидетельства. Ради ее принципа. Она переключила режим. Бег из экономичного, малозаметного движения превратился в работу точной машины, которая начала набирать скорость плавно и неотвратимо, как разгоняющаяся турбина. Дыхание оставалось ровным, цикличным: резкий вдох через нос, длинный выдох через слегка приоткрытый рот. Десять кругов до конца. Цель — обогнать его минимум на круг. Инстинктивно она сместилась ближе к стене, к холодной голой поверхности обшивки. Теперь его тени негде было прятаться для новой атаки. Единственный путь — чистая скорость. Жар накатывал волнами не только от её собственного тела, пышущего сейчас, как реактор. Это был фоновый жар, исходящий от нескольких жакенш. Они бежали позади, их перегретые тела, даже с подавленными имплантами, излучали в пространство тепло, словно открытые дверцы далёких печей. Воздух за Илоной колыхался маревом. Через минуту она была у него за спиной. Он чувствовал её, и плечи его напряглись, шея втянулась, и он начал постоянно, нервно оглядываться через плечо. Его бег стал зажатым, постепенно терял плавность. Он тратил силы не на движение вперёд, а на контроль над ней. «Глупец», — хищная ухмылка раскатилась по её лицу.       Они выскочили на длинную прямую, сотни метров бесповоротной дорожки. Самое идеальное место. Илона дождалась, пока он бросит очередной, уже панический взгляд назад. Её техника бега изменилась вновь. Она ускорилась и наклонилась вперёд, почти до параллели с полом, превратив своё тело в стрелу. Вес тела, инерция, мощный толчок икроножных мышц — всё сложилось в единый взрывной импульс. Она рванула вперёд с такой молчаливой яростью, что воздух засвистел у её ушей. Мальчишка успел лишь увидеть, как серая тень проносится мимо, не оглядываясь, не издавая звука. Её обгон был не вызовом, а констатацией факта. «Я быстрее. Точка». Оставшиеся круги она летела, отрываясь всё больше. Соперник, сломленный морально и физически, сдался, а его бег превратился в унылое волочение ног. Илона финишировала первой, оторвавшись почти на полтора круга. Когда она перешла на шаг, то ощутила, как тело вскипело.       Старший, наблюдавший за всем с каменным лицом, при приближении группы для построения кивнул именно в её сторону. Одним коротким, деловым кивком.       — Гусарка Илона. Эффективный разгон на прямой. Запомните.       Похвала. Она не улыбнулась и приняла это как должное, стоя по стойке «смирно».       Пять часов изматывающих, разнообразных пыток: работа с весом, спарринги на мягких матах, упражнения на координацию в изменяемом гравитационном поле подошли к концу. По залу пронёсся мерзкий, пронзительный звонок, режущий уставшие нервы. Обед. Илона, чувствуя, как мышцы её тела тихо и монотонно гудят, аккуратно опустила семидесятикилограммовую штангу на пол. Гриф, сжатый в её ладонях, оставил на коже чёткие красные следы. Она несколько раз сжала и разжала кулаки, чувствуя, как кровь возвращается в пальцы. Потные и молчаливые, с пустыми глазами дети выстроились в неровную шеренгу. Старший, не утруждая себя построением, просто поднял руку — отрывистый жест следовать за ним — и зашагал к выходу. Группа потянулась за ним нестройной, усталой толпой. В узком переходе между залом и коридором напряжение, копившееся часами, нашло свою точку кипения. Уланы развернулись к жакеншам всем корпусом. Мускулы на их затылках вздулись буграми, а из гортанных мешков вырвалось низкое и непрерывное урчание, больше похожее на звук работающей камнедробилки. Жакенши не отступили ни на шаг. Их светящиеся жёлтые глаза сузились, в воздухе запахло сожжённой пылью — их тела, даже с подавленными имплантами, неконтролируемо излучали волны жары. Илона, застывшая среди других гусаров, чувствовала, как воздух перед ней колышется, искажая лица будущих бойцов. Старший сделал шаг вперёд, его рука потянулась к электрошокеру на поясе. На его обычно бесстрастном лице появилось мгновенное раздражение. Ещё секунда, и в коридоре вспыхнула бы бойня на уничтожение, которую пришлось бы останавливать летальными мерами. Но этой секунды не случилось.       Двери столовой с грохотом распахнулись, и в коридор вылетело человеческое тело, как тряпичная кукла, брошенная великаном. Молодой повар, парень лет девятнадцати, в белом, уже алом от брызг халате, врезался в ряд металлических шкафчиков. Звон был оглушительным. Он забился на полу в конвульсиях, будто по нему пустили ток максимальной мощности. Но это были не судороги от разряда, лишь агония изнутри. Его тело выгибалось дугой, пятки молотили по полированному полу, оставляя кровавые полосы. Изо рта, стиснутого в немом крике, хлынула густая багровая жижа, перемешанная с клочьями белой, похожей на монтажную пену слизи. Она била фонтаном, забрызгивая стены и пол. Глаза налились кровью так, что белки исчезли, превратившись в шары запекшейся вишни, и закатились под череп, оставив лишь страшные багровые щели. Пальцами, скрюченными в когти, впились в собственное горло, чтобы разодрать, синеватые ногти прорывали кожу, выпуская новые ручейки алой слизи. Он захрипел что-то, пузыря кровавой пеной, но звук потонул в хлюпающем, ужасном клокотании внутри его груди. И резко затих. Тело обмякло, приняв неестественно сломанную позу. Последнее, что сделали его пальцы, так это слабо дёрнулись, царапнув пол. В столовую, опрокидывая стулья, ворвались медики и надзиратели в полной изоляционной экипировке, скрывающей их лица, но поза кричала о животном ужасе. «Неизвестный патоген! Карантин!» — но приказ тонул в нарастающем хаосе, потому что дети начали умирать, словно чья-то невидимая рука щёлкала выключателем жизни в случайном порядке. Тишину разорвал первый пронзительный и короткий детский всхлип, мгновенно перешедший в тот же ужасающий и булькающий хрип.       Девочка-«гений» упала с лавки, её изящные пальцы конвульсивно сжали чертёжный планшет. Мальчик-работник вдруг остановился как вкопанный, из его носа и ушей потекла красная струйка, а затем лавина. Коридор, куда только что вывели «бойцов», превратился в братскую могилу. Группа, включая их старшего, лежала в неестественных позах. Они не просто умерли, скорее, извергли из себя жизнь. Лужи вокруг них были кровавыми, многослойными, с жуткими, полупереваренными включениями. В лужах жакенш, ещё не остывших, кровь бурлила, пузырилась и испарялась, наполняя воздух сладковато-медным смрадом палёного гемоглобина. Уланы замерли, поджав под себя ноги, как огромные неподвижные багровые жуки; ярость на их лицах сменилась гримасой оцепенения. А красные глаза гусаров, всегда живые и острые, теперь просто глядели в никуда. Лопнувшие сосуды не были видны и просто слились с природным цветом радужки, создавая иллюзию, будто они просто смотрят, но взгляд их стеклянный, мёртвый, залитый изнутри одной сплошной тёмной кровью. В этом хаосе тускло мерцали лишь аварийные красные огни, а вдалеке доносились взрывы, сотрясавшие весь комплекс...

***

      Спустя дни пришёл тяжёлый, сладковато-приторный запах смешанного с испорченным мясом. Он полз по вентиляции, просачивался сквозь трещины в гермоворотах, пропитывал сам воздух, делая каждый вдох вязким и отвратительным. Это была музыка разложения. Илона не боялась, ведь её учили принимать смерть. Ей было... интересно. С холодным, аналитическим интересом «гения» или хирурга. Она сидела на полу в лазарете, её спина прислонилась к холодной стене, рядом с мёртвым телом, которое стало для неё наглядным пособием. Его кожа приобрела мраморно-зелёный оттенок, вздулась, как тесто. Лицо стало неузнаваемым и расплывчатым. Илона внимательно, без отвращения, рассматривала содержимое рвотных масс, засохших багрово-чёрной коркой на его халате и на полу. Ключ был там. В этой массе. Помимо крови и желудочного сока она видела непереваренные зёрна риса, которые составляли основу повседневной каши. И они были густо усыпаны мельчайшими фиолетовыми кристалликами, которые даже сейчас, спустя дни, сохраняли свой неестественный, ядовито-яркий цвет. Та самая специя, адаптоген от спонсоров «из вне». Пищевая добавка Империи, которую добавляли во всё: в кашу для бойцов, в витаминные коктейли для «гениев», в стабилизирующие смеси для улан и жакенш и в пищу десяткам сотрудников. Илона закрыла глаза, и память выдала чёткий кадр: столовая в день катастрофы. Очередь. Запах той самой каши с фиолетовыми искрами, которые стали появляться в порциях последние полмесяца. Её собственная миска, опрокинутая в помойное ведро. Этот ежедневный, тихий бунт, что спас её жизнь.       Первые часы и дни слились в кошмарный туман, заставляя Илону бродить по титанической гробнице, не до конца веря в своё одиночество. Её крики в пустоту находили лишь эхо. Но потом эхо начало отвечать. Сначала это был хриплый, дикий рёв, от которого содрогнулись стены в секторе изоляции. Улан Кэд, запертый за буйство в изоляторе, выжил лишь благодаря тому, что его камера получала питание по отдельной, старой линии, в которую еще не успела просочиться ужасная специя. Сила Кэда стала первым лучом надежды, а нарастающая звериная ломка от нехватки люциферия — первой угрозой. Выжившая в момент катастрофы элита комплекса активировала программу «Стиратель», чья суть заключалась в серии тактических зарядов, которые обрушили ключевые тоннели и входы, навсегда хороня основную часть комплекса под тысячами тонн горной породы. Позже появится предположение, что такой поступок был обусловлен миссией сохранить все имеющиеся знания и технологии. Предположение в будущем подтвердится тем фактом, что директор уничтожил центральный суперкомпьютер со всеми данными, следуя протоколу.       В разрушенном программой крыле Илона и Кэд нашли ровесницу жакеншу Эхó с неработающим терморегулятором в коконе из оплавленного пластика и дыма, откуда её жёлтые горящие глаза в полутьме метались, как у загнанного зверя. Её заперли в изоляторе за поджог и тяжёлое поведение еще два месяца назад.       Рядом в заваленной лаборатории обнаружили мальчика-гения Зенита. Его тонкое тело трясла лихорадка, но расчётливый мозг, скрывающийся за толстым и удлинённым лбом, уже строил модели спасения. В его тонких длинных пальцах был фильтр, а рядом валялась пустая упаковка от питательного концентрата, который обычно брали на длительные дежурства. Концентрат был серым, без фиолетовых блёсток. Перед трагедией мальчик находился в лабораторном изоляторе, проводя семидесятидвухчасовой эксперимент по синтезу питательных сред, которые сам же употреблял и которые стали его шансом на спасение.       У гидропонных ферм, питаясь сырыми овощами, группу выживших детей встретил прагматичный и молчаливый Лир, работник-универсал.       Выжили маргиналы системы. Те, кого система наказывала, изолировала, игнорировала или кто инстинктивно ей не доверял. Детей спасло не везение, а их инакáвость. Их маленькие, личные акты неповиновения, страха или чутья. Система, созданная для выращивания «идеальных» людей, была убита через свой же главный инструмент — идеальное послушание. Илона поняла это, стоя перед телом бывшей надзирательницы. Женщина лежала в своей каюте, на столе перед ней стояла нетронутая тарелка с кашей, уже покрытой плесенью. Рядом пустой шприц-инжектор с маркировкой «Персональный витаминный комплекс, экстренное введение». Видимо, она пропустила завтрак, но сделала укол, в котором, как позже выяснил Зенит, была та же синтезированная из отравленной специи субстанция последней доставленной партии. Смерть была демократична и пришла ко всем, кто доверил своё тело системе. А выжили лишь те, кто ей, по своей воле или по воле обстоятельств, не доверял. Это был самый важный урок, который преподал комплекс маленькой Илоне. И он был высечен на разлагающейся плоти его идеальных детей. Урок о цене послушания и спасительной силе вовремя выброшенного завтрака. Объединил детей холодный расчёт: вместе шанс выжить намного выше. Илона, с её рефлексами, стала разведчиком, Лир знал все тропы, Зенит взламывал двери, а Эхо и Кэд были их яростной, неконтролируемой силой, сокрушавшей препятствия.       Через время группа детей обнаружила своё возможное спасение. Найти шаттл оказалось проще, чем заставить его говорить. Лир, с знанием служебных туннелей и карт вентиляции, нашёл скрытый лифт за потертой панелью в заброшенном машинном отделении. Лифт, питавшийся от автономного аккумулятора, спустил детей вниз, в полную, гнетущую тишину нового уровня. Здесь пахло законсервированным холодом и машинным маслом. В свете их фонариков предстал небольшой ангар. И в нём, подобно спящей летучей мыши, висел на магнитных захватах атмосферный челнок. Его корпус был покрыт матовым, поглощающим радиоволны покрытием, стремительные линии и ни единого лишнего выступа — он был олицетворением пути на волю. Но он был молчалив, как и всё вокруг. Бледный и всё ещё дрожащий от лихорадки Зенит скользнул в кресло пилота. Его тонкие пальцы пробежались по сенсорным экранам, нажали на тёмные кнопки. Ничего.       — Основное питание отключено, — пробормотал он.       — Аккумуляторы… разряжены в ноль. Это логично. Протокол активировал систему и забрал всё, что нужно, оставив пустую оболочку.       Их надежда, такая материальная секунду назад, начала таять. Эхо бесшумно подошла к корпусу и положила на него ладонь, будто пытаясь почувствовать пульс машины. От неё исходило лёгкое шипение — знак неконтролируемого выброса тепла в моменты волнения.       — Тут должен быть… аварийный протокол, — произнесла Илона, её голос звучал неуверенно. Она не разбиралась в технике, но разбиралась в логике параноиков, которые строили этот комплекс.       — Они не могли оставить шаттл абсолютно мёртвым. На случай, если их собственная система их предаст.       Зенит медленно повернул к ней голову, и в его глазах мелькнула искра.       — Ручной… физический… перезапуск, — прошептал он.       — Должен быть аварийный генератор. Для питания бортового компьютера… хоть на минуту.       Поиски заняли час. Кэд, чья ярость утихла в томительной неизвестности, своей грубой силой срывал заваренные панели в стенах ангара. Наконец, за одной из них они обнаружили не генератор, а массивный пульт, похожий на банкомат, с разъёмами и маленьким чёрным экраном. Над ним красовалась надпись: «Диагностика/Инициализация. Только для уполномоченного персонала с крипто-маркером».       — Маркер… — прошипел Зенит.       — У них были импланты или карты. У нас нет.       Казалось, это тупик. Но тут Илона вспомнила, и взгляд её красных глаз стал острым, цепким.       — Там, в каюте директора… На столе был брелок с красным кристаллом внутри.       Она помчалась, пока шаги эхом отдавались в пустых коридорах. Через десять минут она вернулась, зажав в потной ладони небольшой полированный диск из чёрного пластика, в центре которого мерцал, как застывшая капля крови, рубиновый чип. Она протянула его Зениту.       — Работай! Мозг.       Тот, почти не дыша, поднёс диск к считывателю. Раздался тихий щелчок, и чёрный экран ожил, залив ангар холодным синим светом. Пошли строки кода, диаграммы. Зенит впился в них взглядом, его пальцы забегали по сенсорной клавиатуре, вызывая подменю, сбрасывая блокировки, которые ставил аварийный протокол комплекса.       — Он… стёр навигационные карты, — бормотал Зенит, не отрываясь от экрана.       — Стёр журналы. Но базовая система цела. Я могу вручную ввести координаты. Запустить процесс зарядки аккумуляторов от сети ангара… если мы найдём, как её включить.       Работа началась. Лир и Кэд, следуя четким инструкциям Зенита, ползали на коленях, отыскивая рубильники, и восстанавливали кабельные линии. Эхо, с её способностью видеть в инфракрасном спектре, указывала на перегревающиеся узлы и скрытые панели. Илона стояла в стороне, но её взгляд то и дело возвращался к тускнеющему экрану, где Зенит, стиснув зубы от боли и концентрации, по крупицам воскрешал птицу из металлического трупа. Наконец, глубоко в чреве шаттла что-то загудело. Тихий, нарастающий звук, похожий на пробуждение зверя, и вот на панели управления в кабине вспыхнула одна зелёная лампочка. Потом другая. Третья.       — Аккумуляторы… заряжаются. Заряжаются! — выдохнул Зенит, и впервые за много дней на его лице появилось что-то кроме боли и сосредоточенности. Что-то похожее на торжество.       Но их хрупкий альянс разъедала зависимость Кэда. Его тело требовало люциферия последние дни, которого не было нигде. А сейчас, стоя перед шаттлом, его переполнял нарастающий внутри гнев. Страх, что он уже не сможет найти в новом мире заветные красные таблетки и очень скоро умрет. Илона, движимая чистой логикой «сильный улан повышает шансы группы на выживание вовне», настояла на рискованном походе в заброшенные фармакологические архивы, ведь спешить им было все равно некуда. Лир молчал, Зенит сомневался в целесообразности, Эхо лишь шипела, чувствуя нарастающую угрозу в товарище.       — Нам это ничего не стоит. Ждите нас, — твердо сказала Илона. Гусарка и Улан ушли вдвоём.       Лаборатория фармакологии и допинга встретила их запахом забвения. Воздух был густым от пыли, которую поднимали их шаги. На полках выстроились в безупречном, мертвом порядке тысячи контейнеров: стимуляторы для гусаров, седативы для «ангелов», стабилизаторы для жакенш, ноотропы для «гениев» и прочие препараты для самых разных ксенорас, но люциферия не было. Они искали около двух часов, переворачивая каждый ящик, сканируя маркировки на давно погасших голопанелях в этой громадной лаборатории. Илона работала с холодной методичностью, глаза выхватывали знакомые символы и отбрасывали их. Кэд же с каждой осмотренной пустой коробкой взглядом становился всё более похож на зверя в клетке. Его дыхание стало громким, хриплым, а на коже лба и шеи проступили капли холодного, липкого пота — первые предвестники ломки, более страшные, чем любая внешняя угроза.       — Здесь нет, — наконец констатировала Илона, отбрасывая в сторону последний контейнер с маркировкой.       — Может, в другом секторе...       — ВРАНЬЁ! — рык Кэда потряс воздух, сбивая пыль со стеллажей. Он повернулся к ней. Его красные глаза пылали мутным, лишённым разума огнём. Слюна стекала по его подбородку.       — Спрятали! Ты... знаешь! Все знают! Старшие... комплекс... оставили для себя!       — Кэд, — её голос был спокойным.       — Мы опоздали.       — ЭТО ТЫ ОПОЗДАЛА! — Он сделал шаг вперёд, и был уже заряд, а не движение человека. Могучие плечи приподняты, кулаки сжаты до побледневших костяшек. Ярость ломки, смешавшаяся с животным инстинктом выживания, стёрла последние следы товарищества. В ней он больше не видел товарища, она стала препятствием.       Илона отскочила, тело приняло боевую стойку автоматически. Мозг переключился в режим защиты. Она знала, что боевой нож, висящий на ее бедре, почти бесполезен против улана в ярости. Его мышцы, прокачанные люциферием, могли на миг зажать лезвие, а болевой порог настолько искажён, что он мог биться с ножом в сердце, пока не кончится кровь. Нужно было не ранить, а обездвижить и добить. Кэд атаковал первым. Мощный, размашистый удар правой, направленный в голову, несущий такую кинетическую энергию, что блок мог сломать руку. Илона не стала блокировать и нырнула под удар, как угорь, чувствуя воздух, рассекающий её волосы. Одновременно с этим её левая рука, где пальцы сложены в «когти», рванулась вперёд, целясь не в мышцы, а в нервный узел под мышкой, чтобы временно парализовать руку. Её удары были точными, но Кэд почти не среагировал. Его левая рука, словно пневмомолот, ответила, нацеливаясь ей в ребра. Она успела провернуться, приняв удар на напряженный бицепс. Острая и глубокая боль пронзила руку, и ее целиком отбросило на стеллаж, контейнеры с грохотом посыпались вокруг. Он шёл, не обращая внимания на её быстрые, раздражающие удары по суставам и глазам. Кэд был танком, и тактика была до боли простой: сломать, раздавить, задавить массой и силой. Илона откатилась, её мозг лихорадочно работал. Скорость восстановления завязана на люциферий. Без него — метаболизм замедлен. А еще... Тяжёлый скелет. Он мощный, но всё же не такой гибкий, как у гусара. И его ярость абсолютно слепа. Мальчик бил туда, где гусарка была секунду назад. Она начала водить его короткими перебежками, провокационными остановками, заставляя его разворачиваться, бить по пустому месту. Она заманила его в узкий проход между двумя высокими стеллажами с хрупким стеклянным оборудованием. Пространство для манёвра было равно нулю. Идеально для его силы и в то же время смертельно для его скорости. Когда он в очередной раз ринулся на неё, пытаясь схватить, она не отскочила. Вместо этого она резко присела, превратившись в низкий, компактный комок. Его руки пронеслись над её головой. В тот миг, когда его центр тяжести оказался в самом неустойчивом положении, а корпус был открыт, она выпрямилась со всей силы для толчка, используя мощь своих сильных ног. Верхушкой черепа она ударила ему точно под солнечное сплетение только для того, чтобы вызвать рефлекторный спазм диафрагмы. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких. На долю секунды его ярость сменилась шоком, тело согнулось. Этой доли секунды ей хватило.       Её правая рука, всё это время державшая сорванную со стеллажа толстую стеклянную пробирку с заострённым, отбитым краем, совершила кинжальное движение. Не в грудь или живот, куда упирались мышцы, а в основание шеи, чуть выше ключицы, в тот узкий, плохо защищённый участок, где сходятся ключичные и трапециевидные мышцы. Там проходила сонная артерия, а чуть глубже верхушка лёгкого. Острый осколок стекла, направленный всей силой отточенного удара, вошёл почти беззвучно. Кэд ахнул — коротко, удивлённо. Его полные безумия глаза на миг прояснились. Улан посмотрел на неё с немым вопросом. Затем хриплый, клокочущий звук наполнил его горло. В попытке сделать шаг его ноги подкосились, и он рухнул на колени, хватая Илону за рукав комбинезона. Хватка уже была слабой. Илона не отпрянула. Она смотрела, как свет покидает его глаза, как ярость сменяется пустотой. Противник шипел, пуская пузыри алой пены через рану и рот, — страшный звук уходящей жизни. Чувства вины, триумфа или ужаса у нее не было. Была удовлетворённая констатация. Она решила опасную и сложную задачу. И решила её сама, без инструктора, без правил. В этом был странный недетский кайф от проделанной работы. От того, что её тело и рефлексы сработали в настоящем, а не в учебном режиме. Это было как впервые пробежать круг быстрее всех, но только ставка была выше, а значит, и удовлетворение — глубже. Когда его рука разжалась и тело тяжело осело на пол, она стояла над ним, сжимая в окровавленной руке осколок стекла. Она убила его импровизированным шилом и знанием анатомии, вбитым в её мозг на уроках по поражению жизненно важных точек. Она убила его, потому что холодная логика столкнулась с животной необходимостью и проиграла. Гусарка стояла над телом того, кто мог стать её братом по несчастью.       Илона вернулась к точке сбора, окровавленная, с пустотой внутри. Теперь там никого не было. Они бросили её.       Тихое безумие одиночества накрыло с новой силой. Илона осталась одна в комплексе, полной призраков, и последние, кто мог их развеять, превратились в самых страшных призраков — живых, ушедших, бросивших её на произвол судьбы.

***

      Много недель спустя боль одиночества стала лишь глухим фоном, спрессованным в ком ледяной решимости. Она стояла перед Вратами. Одна. Трёхметровые полотна пластали и композита, вмурованные в скалу. Без питания сервоприводы были мертвы, но и гигантские электромагниты, удерживавшие их на месте, тоже. Теперь это была просто невероятно тяжёлая масса. Сдвинуть её — задача для команды взрослых. Но взрослых не было. Одиннадцатилетняя гусарка, чьи бицепсы рельефно проступали под мокрой от пота и страха синтетической тканью, а ноги были легендой комплекса, более не желала оставаться здесь и была готова к новому миру. Когда-то в спортзале она брала триста пятьдесят килограмм на жим ногами. Эти ноги были пружинами из титановых жил, и сейчас они должны были стать её рычагами спасения, продемонстрировав то, чему научились. Девочка приняла позу. Не классическую для толкания. Позу, которую инстинктивно нашли её мышцы: полуприсед, спина упирается в одно полотно ворот, согнутые ноги упираются в другое, а руки в холодный бетон пола для дополнительной точки опоры. Она собрала дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       И поддалась. Сначала ничего не произошло. Казалось, она упирается в саму горуо. Мускулы на бёдрах и икрах вздулись, превратившись в каменные булыжники. Вены на лбу и висках выступили синими пульсирующими червями. Со лба на переносицу и в глаза закапал солёный пот, заставляя моргать. Гусарские глаза налились кровью от нечеловеческого напряжения, казалось, вот-вот лопнут и брызнут алым туманом. Она не щадила себя. Звук, вырывавшийся из её горла, был хриплым звериным рыком, эхом разносившимся по пустым коридорам. Она меняла позы. Локти стирались в кровь о шершавый бетон. Спина горела огнём. Казалось, вот-вот лопнут связки. Но она чувствовала, как врата поддавались. Миллиметр. Ещё миллиметр. Неподвижная громадина признавала её силу. Щель, которую она пробивала, была там, где раньше, в первые дни после катастрофы, жакенша Эхо в приступе ярости и отчаяния пыталась взорвать стену, ослабив крепления и структуру. Желтокожая девочка также ранее и прочистила от завала путь к этим воротам благодаря своей способности к детонации. Работа жакенши, бессознательная и разрушительная, теперь, спустя время, стала её тихим, непреднамеренным наследием для Илоны. И тогда случилось чудо. Через тонкую, едва заметную щель пробился настоящий луч Солнца. Не свет голопроектора, не холодное сияние плафонов, а живой свет. Он упал на её щеку, залитую потом и перекошенную усилием, и был тёплым. Этот тонкий луч стал её вторым дыханием. Мотивацией сильнее чувства предательства и усталости. Новый рык, но уже от ярости на саму преграду, на гору и на всех тех, кто оставил её здесь, вырвался из её груди. Она упёрлась так, будто хотела вырвать её с корнем из скалы, чтобы никогда не видеть этого ада позади.       Щель продолжила расширяться.       Последние полчаса стали битвой с дверью и собственным телом одновременно. Каждый миллиметр отвоеванного пространства оплачивался пульсирующей и раскалённой иглой в виске, вонзавшейся всё глубже. Мигрень, рождённая чудовищным напряжением, обезвоживанием и нервным срывом, накрыла её волной тошноты и белых вспышек перед глазами. Она больше не могла толкать. Сил хватало только чтобы упираться дрожащими руками и спиной, удерживая щель, в которую уже проникал тот манящий и невыносимо яркий свет. Солнце било в лицо, ослепляя и даря тепло, от которого по её грязной коже побежали мурашки. Илона опустилась на колени в пыли, лицом к свету, и просто дышала. Воздух с той стороны пах не гнилью и озоном. Он пах сухой пылью, раскалённым камнем и чем-то невероятно огромным — ценной свободой. Её костяные пальцы впились в бетон пола. Этого проёма, чуть шире её плеч, было достаточно. Она отползла в тень, позволяя глазам привыкнуть. За дверьми ревела и выла песчаная буря. Живое чудовище, чей голос, заглушённый толщей горы, теперь врывался внутрь, неся с собой первые горсти мелкого колючего песка. Он засыпал проём, шипел на раскалённом металле. Буря не щадила никого.       Илона поднялась и направилась вглубь комплекса, в кладовую снабжения отдела внешних работ. Это было место, куда обычным детям доступ был запрещён. Но за три месяца одиночества все двери для неё стали условностью. Здесь, среди запасов для ремонтных дронов и аварийных бригад, она нашла то, что искала. Песчаный плащ был композитного кожуха из плотного и грубого волокна, пропитанного пылеотталкивающим составом. Она накинула его, и он был ей до пят, но это была самая подходящая для внешних условий одежда. Одним движением она обмотала голову и нижнюю часть лица тюрбаном-фильтром из той же ткани, оставив лишь узкую щель для глаз, защищённую прозрачным и стойким к царапинам полимером. Затем армейский ранец системы выживания. В его многочисленных карманах уже лежало то, что она собирала неделями: компактный дистиллятор воды, пакеты с высокоэнергетическим гелем, тепловое одеяло, набор для разведения огня в экстремальных условиях. Он весил как взрослый человек, но её спина, привыкшая к штанге, без особой сложности приняла этот вес. И наконец, дробовик. Она взяла его из секции «контроля внутренних угроз». Это был компактный, устрашающего вида «кувалдовик» с цилиндрическим магазином на восемь патронов. Девочка проверила затвор, щёлкнула магазин, навесила на плечо с самодельной перевязью из того же троса. Оружие было последним аргументом против неизвестности.       Теперь она была готова. Не ребёнком, покидающим дом, а солдатом, покидающим рубеж. Илона подошла к щели. Песок продолжал неумолимо хлестать в проём, пытаясь засыпать его. Девочка глубоко вдохнула в последний раз воздухом своей тюрьмы-крепости под тканью тюрбана и просунулась в проём. Не изящно, а как червь, уползающий из яблока. Рюкзак заскрёб по краям, плащ зацепился. Она рванула, и ткань с неприятным звуком подалась. И вот... Нога ступила на сыпучий горячий песок, смешанный с осколками камня. Первый шаг во внешний мир, но самого мира не было. Была только стена из воющего, движущегося и слепящего песка. Ущелье, в котором прятался комплекс, было глубокой раной в теле гор. Его стены, чёрные от базальта, уходили вверх, теряясь в неистовом мареве рыжей бури. Видеть дальше десяти метров было невозможно. Только хаос: летящие камни, песок, бьющий в полимер щитка, и неумолчный, сводящий с ума вой. Илона не стала ждать, ожидание здесь было смертью. Она нашла в памяти карты рельефа, которые изучала когда-то на голопроекторе. Скалы. Надо было подняться вверх из этой каменной ловушки. Карабкаться в плаще и с рюкзаком в шторм было пыткой. Песок налипал на влажную от пота ткань, утяжеляя её. Каждый выступ, каждая трещина в скале проверялись на прочность. Её сильные и цепкие пальцы находили опору там, где, казалось, её и быть не должно. Она двигалась медленно и неотвратимо, скалы понемногу меняли характер, становились более пологими, изъеденными ветром, а не тектоническими разломами. И вот последний рывок. Она подтянулась, оттолкнулась ногами, и её туловище оказалось над кромкой ущелья. Затем она перекатилась на плоскую, обдуваемую всеми ветрами поверхность каменного плато.       Мир не открылся, а буквально обрушился на неё.       Буран здесь был целым океаном. Бешеный поток песка кружился, взвивался в смерчи, потом снова падал, закручиваясь в адский хоровод. Он выл на тысячи голосов, скрипел по камню, хлестал её со всех сторон. Сквозь прорезь в тюрбане виднелось лишь огненное, дрожащее свечение. Небо, земля, горизонт — всё слилось в единую, бесформенную и крайне яростную субстанцию. Илона вытянула руки перед собой, в попытках на ощупь найти путь в слепом хаосе и удержать баланс. Страха не было, но ощущался вызов. Тот же вызов, что она бросала сопернику на беговой дорожке, что бросил ей Кэд в лаборатории. Этот ураган был просто ещё одним противником. Более огромным, безликим, но тем же противником. Она сделала шаг. Потом другой, и ноги, такие сильные, вязли по щиколотку в налетающих дюнах. Она не видела, куда идёт. Шла против ветра, туда, откуда, по её расчётам, ветер приносил немного меньше песка — на северо-запад, к предполагаемым границам пустыни.       Маленькая, закутанная в тряпьё фигурка растворилась в рыжем мраке. Буря поглотила её целиком, не оставив и следа на камне. Сзади, в глубине ущелья, зияла чёрной пастью щель в горе-гробнице. Впереди лишь бесконечный, слепой и ревущий хаос. Детский комплекс «АЗ-447» остался позади. Илона шагнула в шторм, чтобы исчезнуть. Стереть себя из той реальности, как стирали цифры с доски. Чтобы начать новое уравнение, где единственной переменной была она сама — последняя девочка-гусарка, затерянная в песчаном аду пустынного мира.

***

      Пройденные четыре часа стали состоянием распада. Живот горел пустотой, урчание в нём было похоже на скрежет шестерёнок в сломанной машине. Язык прилип к нёбу, превратившись в кусок сухой кожи, и каждый глоток воздуха обжигал горло раскалённым прахом. Ноги стали предателями и, тяжелея с каждым шагом, вязли в песке, пока внутри них нарастала глухая, изматывающая боль от недавнего титанического усилия у врат. Просочившийся в ботинки песок стачивал кожу на пальцах в кровь, и эта боль была единственным чётким ориентиром в общем тумане страдания. Всепоглощающая ярость в виде бури наконец начала утихать, отступая, будто гигантский зверь, уставший преследовать упрямую добычу. Ветер из ревущего монстра превратился в усталый гул, а затем и в приглушённый свист. Видимость улучшилась с нуля до нескольких десятков метров. Явный знак того, что она выбрала верное направление и движется к краю местности. Илона сбросила рюкзак на песок, словно сбрасывая с плеч часть горы. Её дрожащие от слабости пальцы с трудом расстегнули крепления. Алюминиевый и термоизолированный цилиндр с водой оказался почти пустой. От литра, собранного когда-то из конденсаторов комплекса, осталось лишь жалкое дно, тёплое и отдававшее пластмассой. Она прильнула к нему губами с жадностью детёныша, как к соске. Один глоток. Второй. Горло будто разрывалось, требуя больше. Третий... и всё. Сухая пустота ударила по сознанию сильнее любого удара. Она машинально заглянула внутрь, и её взору предстала сверкающая сухая глубина, куда можно было бы, как на насмешку, выдавить всю её пропотевшую футболку. Вода испарилась, преданная удушающим зноем. «Нельзя останавливаться», — приказал внутренний голос. Он звучал хрипло, но властно. Она вновь натянула тюрбан, скрывая от мира своё осунувшееся, покрытое соляной коркой лицо, и поставила ногу на песок, но та взвыла от протеста, мышцы бедер и икр горели огнём. Ободранные до мяса локти, прижатые к телу тканью плаща, ныли и саднили, напоминая о цене, заплаченной за свободу.       Следующие двенадцать часов стали пустотой. Она отключила все эмоции: боль, жажду, мысли, превратившись в робота с простейшими алгоритмами. Мир сузился до ритма собственного сердца и зыбкого песка под ногами. Силы утекали, как вода из той самой фляги, с каждым шагом. И тут её мозг, даже в этом полуотключенном состоянии, выдал предупреждение. Мираж. Оптическая иллюзия в перегретом воздухе. Но то, что она увидела сквозь редеющую пелену песчинок, было слишком материально. Буря почти отступила, и вдалеке, словно зубья гигантского каменного зверя, в небо впивались силуэты гор. Целый величественный хребет, часть того самого природного барьера, что столетиями скрывал комплекс от мира. Острая и болезненная надежда уколом адреналина пронзила её. «Наконец-то», — прошептала она, и её пересохшие, потрескавшиеся губы разошлись в кровоточащие трещинки от этого единственного слова. Песок под ногами сменился на более твёрдую, каменистую почву. Он стал мельче и суше. Пройдя последние двести метров — пытку, сравнимую с восхождением на ту самую гору, — она смогла сорвать с лица тюрбан. Горячий воздух был чист и больше не резал лёгкие. Она обернулась, бросив взгляд туда, откуда пришла. Там, на горизонте, ещё клубилась рыжая мгла бури, её «песочные когти» бессильно царапали пустоту. На её лице, впервые за долгие недели, появилось нечто живое — ехидная, победоносная ухмылка, обращенная к побеждённому чудовищу. Этап был пройден, и Ад остался позади.       Новый мир встретил её жизнью. Сухая степь. Кактусы, воздевающие к солнцу свои колючие руки. Сочные кусты агавы, в листьях которых, она знала, можно найти влагу. И чудо: у самого корня одного из них, в тени, она увидела россыпь ягод. Не простых ягод, а амброзию. Мягкие желтоватые плоды, о которых ей рассказывали как о легендарном деликатесе, обладающем дурманящим эффектом. Её пальцы, почти без участия сознания, сорвали несколько штук. Вкус, когда она раздавила одну во рту, был взрывным — сладость, кислинка, аромат, которого не было в её мире синтетических паст. А затем лёгкая, одурманивающая волна благополучия, смывающая на мгновение усталость и боль. Она набрала пригоршню, сунув в карман плаща, и пошла дальше. Степь расступалась, показывая больше красок: разбросанные рощицы низких, корявых деревьев, трава, жёсткая и серая, но всё же трава! Признаки воды — русла высохших ручьёв, местами блестящие солью. Илона, вопреки всему, любовалась. Её красные глаза, привыкшие к однообразию пластали, урана и бетона, жадно впитывали каждую деталь. Вот суслик, испуганно нырнувший в нору. Вот стайка невиданных птиц с радужным оперением, взметнувшаяся в небо. Она узнавала их всех! Койпал-грызун, пустынный жаворонок, колючехвостый ящер — названия всплывали в памяти, подаренные искусственным интеллектом её инкубатора. Мир стал для неё ожившим учебником.       Но в этой идиллии появилась иная нота, ведь тишина вокруг стала настороженной. Она почувствовала взгляды раньше, чем увидела их владельцев. Из-за камней, из чахлых кустов поднялись пары горящих глаз. Гиены с их покатыми спинами и зловещим смехом. Койоты, тощие и стремительные. Даже пара огромных песчаных львов, песочного окраса кошек с чёрными кисточками на ушах, встали, потягиваясь, с невозмутимым хищным интересом. Они лишь тихо ворчали, облизывая клыки, ощериваясь, точа когти о камни с неторопливой, смертельной грацией. Менее кровожадные гиганты в виде пыльных носорогов и нескольких бегемотов в мутноватой лужице даже не повернули голов, продолжая своё размеренное существование.       Илона замерла без капли страха. Она медленно, не делая резких движений, сняла с плеча дробовик. Четкий звук перезарядки, металлический щелчок-хруст прозвучал в тишине как очередной вызов. Она подняла ствол и выстрелила в небо. Грохот разорвал воздух, заставив хищников дёрнуться и попятиться. Они изучали её.       — Бу! — её голос прозвучал хрипло, без тени страха.       — Че вы лыбитесь? Вам местной фауны для жратвы мало? Идите страусов и черепах жрите, мрази мохнатые.       Бросала слова Илона, как ножи, с той же грубой, почти матерной прямотой, что царила среди бойцов в её прежней жизни. И, не отводя от них своего красного, горящего взгляда, сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она шла сквозь их кольцо, не ускоряясь и не показывая спину. Пальцы продолжали лежать на спусковом крючке. Хищники проводили её своими жёлтыми и умными глазами, обнюхивая воздух, улавливая странный запах металла, пота, боли и чего-то чужеродного, что исходило от этой маленькой, несущей смерть фигурки. Они были голодны, но не безумны. Эта добыча пахла опасностью. И, позволив ей уйти, они сделали прагматичный выбор, достойный любого хищника.       Илона, уже отойдя на безопасное расстояние, сунула в рот ещё одну ягоду амброзии. Сладость, тепло, прилив сил и лёгкое одурманивающее блаженство снова наполнили её. Мир вокруг заиграл ещё более яркими красками, и пока она шла дальше, жуя свой пустынный деликатес, с каждым шагом её истощённое тело будто впитывало жизнь из этого странного, жестокого и прекрасного мира, в который она наконец-то попала. Кустарниковая степь после пустынного ада оказалась ловушкой с зелёными стенами. Со всех сторон её окружала плотная, дышащая влажной жарой стена тропического леса. Обойти значило потратить дни, которых у неё не было. Воды почти нет, а сил ещё меньше. Лес был ещё одним испытанием на прочность. Она ступила под надзор гигантских деревьев, и мир погас. Тяжёлые кожистые листья цельнокрайней секвойи и причудливые кроны панамских каналов сомкнулись над головой, поглотив солнце. Жара из сухого, выжигающего пламени пустыни превратилась в густой влажный пар, обволакивающий кожу, пропитывающий одежду, затрудняющий каждый вдох. Воздух булькал температурой за сорок градусов, пах гнилой сладостью перезрелых плодов, кислой землёй и скрытой угрозой. Каждый шаг вперёд был преодолением. Колючие лианы-удавки цеплялись за плащ. Под ногами хрустели панцири гигантских многоножек, а по гладким бамбуковым стволам в устрашающем танце ползли длинноногие сколопендры. В паутине, сплетённой между листьями цекропии, сидел, поджидая, фиолетовый паук-птицеед размером с её ладонь, его восемь глаз отслеживали её движение. Илона потуже затянула шнурки на своих прочных, но уже порядком истёртых берцах, предварительно вытряхнув из них последние зёрна пустынного песка, и сделала шаг в зелёный ад. Звуки обрушились на неё новой волной. Монотонный стрекот цикад, похожий на звук работающей циркулярной пилы. Визгливые переклички мартышек, которые, завидев её, замерли на ветвях, а затем подняли неистовый гам, прыгая с сучка на сук. Их чёрные умные глазки-бусины с любопытством и насмешкой разглядывали странное двуногое существо.       Вечер наступил с обманчивой быстротой. Солнце, пробивавшееся редкими косыми лучами сквозь купол листвы, погасло. Его сменил зеленоватый, гнилостный полумрак, в котором начали вспыхивать наблюдающие пары фосфоресцирующих глаз. Сверху, из зарослей, из глубоких луж чёрной, вязкой грязи, что с чавканьем засасывала её ноги по щиколотку. Напряжение и ярость от этой всеобщей природной насмешки сорвали с пружины что-то внутри неё. Одна из мартышек, вися на лиане прямо над ней, скорчила дразнящую, перекошенную гримасу, похожую на карикатурную ухмылку, и дала девочке повод. Илона, не раздумывая, нагнулась, схватила с земли увесистый камень и с точностью метнула его. Камень со свистом врезался прямо в живот обезьяны. Тотчас пронзительный, почти человеческий визг разорвал вечернюю тишину. Примат свалился с лианы, шлёпнувшись в грязь, и вскочил, заливаясь истеричными криками, бешено колотя себя в грудь и озираясь. А Илона рассмеялась. Звук её громкого, нервного и почти истеричного смеха прокатился по лесу, перекрыв на миг все остальные шумы. Затем она побежала. Выплеснуть эту клокочущую внутри ярость на весь этот зелёный и насмехающийся мир. Она неслась по тропе, которую сама же и прокладывала, не глядя под ноги. Её выдрессированное годами в спортзале тело работало на автопилоте. Гусарка перепрыгивала гниющие брёвна, уворачивалась от свисающих, как плоды, осиных гнёзд, проскальзывала под петлями лиан. Под её тяжёлым, дробящим шагом хрустнуло что-то тонкое, но упругое. Послышалось яростное шипение. Она, не замедляясь, оглянулась на мгновение: на земле, рядом с раздавленными яйцами, извивалось в предсмертных конвульсиях тело молодой гадюки. Илона только хихикнула и побежала дальше, втаптывая в грязь целые колонии муравьёв, жуков и пауков. Её берцы стали орудием возмездия всему этому ползучему и жужжащему миру.       Но неумолимая карма настигает даже самых быстрых. И она явилась в образе, от которого кровь стынет в жилах даже у самого отчаянного охотника. Из чащи, с гигантского дерева-исполина, бесшумно сползало вниз чешуйчатое тело. Оно было толще её бедра и, казалось, не имело конца. Плоская и треугольная голова анаконды с холодными чёрными бусинами глаз уже была на уровне земли, а десятиметровое тело всё ещё извивалось среди ветвей. Змей изучала её, медленно покачивая головой, пока длинный раздвоенный язык щупал воздух, улавливая запах пота и... крови, которой ещё не было.       И в этот миг мир для Илоны взорвался рвущей плоть болью. Сухой и беспощадный металлический лязг прозвучал в дикой среде. Острые и зазубренные стальные дуги ржавого медвежьего капкана, прекрасно замаскированного под слой листьев и грязи, схлопнулись на её левой ноге, чуть выше лодыжки. Боль была мгновенной, ощущение, что кость превратилась в осколки, а плоть в фарш. Её собственный нечеловеческий крик пронёсся по лесу, вспугнув даже ночных птиц с их насестов. Этот звук являлся сиреной для всех хищников как минимум в радиусе мили. Инстинкт сработал быстрее шока. Она, с трудом переводя дыхание, схватила лежащую рядом толстую ветку и засунула её в рот, стиснув зубами до скрежета. Древесина затрещала под давлением. Это был её громоотвод для боли, и сквозь стиснутые зубы вырывалось лишь глухое хриплое мычание. Слёзы сами лились из её красных глаз, смешиваясь с потом и грязью на щеках. Затуманенный болью взгляд упал на крупный плоский камень. Трясущиеся от адреналина и шока руки схватили его, и, собрав остатки сил, Илона вставила камень между дуг капкана, обмотала ладони клочьями от плаща и навалилась на них всем телом. Сталь, скрежеща, стала мучительно медленно расходиться. Каждый миллиметр освобождения оплачивался новой волной невыносимых мук, когда окровавленные, разорванные края раны отлипали от зазубрин. Но внезапно одна ладонь соскользнула, и сторона капкана мигом вернулась на место, вонзив зубья ещё раз. Затем от внезапной резкой боли сорвалась и вторая ладонь, сомкнув ловушку в изначальное положение. Палка вылетела изо рта Илоны, когда девочка завопила с новой мощью, срывая голос на долгие недели. Кровь хлынула потоком, заливая берец и грязь вокруг, пока маленькие ладони размыкали ловушку в очередной попытке. Она снова сунула палку, сомкнула челюсти и не собиралась умирать так быстро — гусарка не желала признавать тот факт, что ей так и не удалось покорить этот мир.       В этот самый момент краем глаза она увидела движение анаконды, привлечённая криком и запахом крови, та бесшумно обвивала соседнее дерево, её голова теперь была в метре от Илоны. Огромная змея не спешила и играла со своей жертвой, наслаждаясь её муками и беспомощностью. Длинное тело начало медленно, кольцо за кольцом, оплетать пространство вокруг девочки, отрезая пути к отступлению. Но, к несчастью рептилии, Илона являлась гусаром. Высокий болевой порог был не просто словами в её документе. Стиснув палку так, что та треснула, она всё же разомкнула капкан и, действуя почти на автомате, наложила на рану тугую давящую повязку бинтов из её рюкзака. Другой рукой она закинула в рот две капсулы антибиотиков широкого спектра и, подавив рвотный рефлекс, проглотила их без воды. Взгляд её был остекленевшим от боли, но не лишённым ясности. Девочка натянула на изуродованную ногу порванный ботинок, вздохнула, собрав волю в кулак, и, используя дробовик как костыль, поднялась на ноги. Каждая пульсация в ране была ударом молота по наковальне её мозга. Она повернулась, чтобы двинуться прочь, и обнаружила её. Плоская, безэмоциональная морда анаконды была уже прямо у её уха. Тёплый, зловещий выдох хищника обдал её шею, а длинный язык едва не касался щеки. Время замедлилось, и на месте паники возникла холодная мысль:       «Медлит. Играет. Глупая».       Илона медленно, преодолевая дрожь в руках, обернулась. Её красные глаза встретились с чёрными бусинами рептилии. «Тупая рептилия», — прошептала она хрипло, почти с сожалением. В следующее мгновение движением, отточенным на разборке и сборке оружия вслепую, она резко развернула дробовик, приставила дуло прямо в раскрытую, уже готовую к укусу пасть змеи и спустила курок. Грохот в замкнутом пространстве леса был оглушительным. Ошмётки плоти, костей, мозгов и чешуи вырвались кровавым фонтаном из затылка гигантской змеи, разбрызгавшись по листьям и стволам. Тело анаконды, ещё живое по инерции, забилось в бешеной, хаотичной агонии, сметая кусты, хлеща хвостом по деревьям, прежде чем тяжёлой массой погрузиться в ближайшую трясину, поднимая фонтан грязных брызг. Илона стояла, опираясь на дымящийся ствол, её грудь судорожно вздымалась. Она протерла лицо ладонью, смазывая грязь, пот и капли чужой крови. Никакого пафоса, никакого триумфа. Только глубокое изумление, что выстрел вообще достиг цели, и осознание того, что змея могла убить её секундой раньше. За свою игру она поплатилась жизнью. Дрожащими, но точными движениями она перезарядила дробовик, втолкнув в магазин новый патрон. Потом, переведя дух и стиснув зубы от новой волны боли, ковыльнула вперёд, оставляя позади кровавую лужу, разорванный капкан и медленно тонущую в грязи тушу одного из владык зелёного ада. Лес, будто осёкшись, притих вокруг неё. И она, хромая, но так и не покорённая, растворилась в его зелёном безжалостном чреве.

***

      Шесть суток — именно столько прошло с момента, когда буря, возникшая вновь после выхода из тропиков, выплюнула её на раскалённое плато, до того, как под ногами хрустнула первая гнилая ветка. Все эти дни слились в одно бесконечное и болезненное мучение. Солнце прожигало даже сквозь плащ, вода в дистилляторе была горькой, и её всегда не хватало. Ночь приносила лишь кошмарный холод, заставляя зарываться в песок, чтобы сохранить тепло. Илона шла по солончакам, где трескалась кожа на губах, и по каменистым пустошам, где каждый шаг отдавался болью в воспалённой ране на ноге. Она добывала влагу, срезая мякоть кактусовидных скорпионий, рискуя быть ужаленной, и спала урывками, привязав себя тросом к скале, чтобы не упасть в пропасть во сне. Её тело проходило жестокую перековку реальностью. Мускулы горели от непривычной монотонной нагрузки. Голод стал не наказанием, а фоновым состоянием. Она не думала о прошлом или будущем, ведь ее мир вновь, как и в первые часы после выхода из комплекса, сузился до знакомого алгоритма: найти воду, найти укрытие, сделать шаг. А потом, на седьмой день, запах сменился. Вместо пыли в нос ударила тяжёлая, сладковатая вонь гниения и влажной зелени. Перед ней стеной встали джунгли. Не такие буйные живые заросли, как неделю назад, а плотный и сырой мрак на финальной границе пустыни. Она вошла под сень гниющих крон полностью беззащитной перед их мелкой, но изматывающей фауной. Пустыня была открытым испытанием на силу. Джунгли стали испытанием на терпение, бдительность и выносливость. Каждый шаг в полутьме, среди шипящей фауны и хлюпающей под ногами постепенно подступающей гнили, был рвением. И когда, наконец, чаща начала редеть, а воздух терять свою удушливую влажность, она и не рассчитывала почувствовать облегчение. Она ощутила новую тяжесть в животе, потому что впереди, за последней стеной лиан, расстилалось не спасение.       Тропики отступили, оставив после себя гнетущую пустоту равнины. Воздух, прежде густой от влаги и жизни, стал разреженным и едким. В ране поселился назойливый горячий зуд. Илона остановилась, глаза сузились. «Неужто антибиотики подставили? Гадство…» — она говорила не вслух, а внутреннему врагу, возможному заражению, которое могло убить её тише и вернее любой твари. Выживание здесь было скупым и ежесекундным расчётом ресурсов тела. И счёт этот становился всё короче. Небо над головой омертвело, облака сползли вниз, превратившись в желтовато-зелёную мглу. Она висела неподвижная и ядовитая, как выдох самой земли. Воздух слезил её глаза едким налётом — это был токсичный осадок, последний вздох умирающей биосферы. Мир вокруг преобразился в болезненный сон. Деревья, некогда могучие, стояли сгнившими остовами, их ветви, как скрюченные пальцы трупа, протянуты к серому небу. На них сидели мутировавшие падальщики, потерявшие даже подобие птиц. Их перья вылезли, обнажив бугристую, покрытую язвами кожу. Глазницы были пусты, но слепые головы резко дёргались из стороны в сторону, чуткие уши-воронки ловили малейший шорох в мёртвой тишине. Крылья, сломанные и покрытые струпьями, судорожно вздрагивали, будто в воспоминании о полёте. Илона сделала шаг вперёд. Её гусарские лёгкие, модифицированные для фильтрации пыли и дыма, сопротивлялись яду лучше человеческих, но это была отсрочка. Как учат гусаров в комплексе: «Ваша устойчивость — не иммунитет, а право умереть последним».       Она шла по тропе, вытоптанной в отравленной грязи, минуя лужи цвета окисленной меди, от которых исходило слабое, едва заметное зловещее свечение. В стороне высились древние токсичные генераторы — ржавые боги этого ада, чьи утечки когда-то и породили эту пустошь. Рядом с одним из них стоял остов автомобиля, в его проржавевшей кабине сидел водитель. На череп, обтянутый высохшей кожей, был натянут противогаз — последняя, жалкая попытка защиты, ставшая частью его посмертной маски. Навстречу ей, пошатываясь, вышел муффало. Некогда мощное голубошерстное животное стало здесь ходячей катастрофой. Его знаменитая шерсть опала, обнажив обугленную, покрытую сочащимися язвами кожу. Две его головы на длинных, неестественно изогнутых шеях мотались из стороны в сторону, издавая тихие и хриплые стоны, полные невыразимой муки. От его туши отваливались и со свистом падали в пыль куски плоти. Пройдя несколько метров, чудовищное создание рухнуло в неглубокий овраг, где белели человеческие останки. Острый конец ребра пронзил его гниющее тело насквозь. Смерть, наступившая от этого, казалась милосердием. Илона поспешила прочь. Скотомогильники — рассадник заразы, против которой её гусарский иммунитет может не сработать.       Но картины ада лишь множились. Стопка резиновых шин, из которой торчали, словно жуткий букет, полуразложившиеся, перевязанные грязной тряпкой кисти рук. Автомобильная рама, служившая каркасом для распятой незнакомки — тело было почти сгнившим, и неестественная поза говорила о долгих мучениях при жизни. Чем дальше, тем больше тотемов. Жутких, бессмысленных алтарей боли. Древние фонарные столбы выстроились вдоль тропы. С каждого свисала клетка. Хронология ужаса читалась по их содержимому: в первых сидели лишь скомканные скелеты, замурованные навеки. Дальше тела свежее, в разной степени разложения, от которых воняло трупной сладостью, смешанной с химической горечью. В зияющих ранах некоторых Илона разглядела рассыпчатое белое вещество. Соль. На раны сыпали соль. В пустых глазницах буро-красные подтёки. А во ртах торчали тусклые, мутные прожекторы, вставленные вместо зубов. Все столбы были опутаны проводами, ведущими куда-то вперёд, в сердцевину мглы. Они были не просто украшением, но и предупреждением. Тропа вела в поселение. Название его было написано кровью, безумием и отравленным металлом. Туман был непроглядным, но он не скрывал ужас, а умножал его, заставляя воображение дорисовывать чудовищ за каждым поворотом. Горы гниющих останков по краям дороги вызывали не столько отвращение, сколько глубокий и животный страх вырождения, страх стать частью этого пейзажа вечной агонии. Илона шла, хромая, и её взгляд неотрывно скользил по земле под ногами. Каждый камень, каждое провисание почвы могло быть ловушкой. Поселение впереди, и обойти его было невозможно — оно втиснуто в узкий проход между двух исполинских гор, чьи вершины терялись в зелёной мгле. Единственный путь только через него. Она подошла ближе, из тумана проступили гранитные стены, грубо сколоченные из обломков скал и металлолома. И тут — громкий, мерзкий, надрывный смех, похожий на лай больной собаки, смешанный с человеческим хрипом. Словно по сигналу, прожекторы в мёртвых ртах на столбах вспыхнули. Яркие, слепящие лучи поочерёдно зажигались и гасли, создавая пульсирующий, судорожный свет, выхватывая из мглы то тушу муффало, то шины с руками, то её саму. Свет поймал грубо сколоченную табличку на воротах. Буквы были выжжены, вероятно, паяльной лампой:       «РУДНИК ОТЧАЯНИЯ. ТЕРРИТОРИЯ МУСОРЩИКОВ».       Илона нырнула в тень за массивным проржавевшим корпусом древнего генератора, прижавшись к холодному и липкому от окислов металлу. Знания всплыли из памяти мгновенно. Ксенораса мусорщиков, которую в комплексе выращивали для дальнейших работ на токсичных свалках и радиационных руинах, имели недорогой спрос. Их генетика — извращённый шедевр выживания. Практически невосприимчивы к болезням, ядам и радиации. Разум их оглушён постоянным употреблением стимуляторов, ведь без них они впадали в ломку и умирали. Агрессивные, безжалостные, лишённые страха и усталости живые орудия. То, что она видела по дороге, — не ритуалы. Всё это являлось их эстетикой, их понятием о порядке и развлечении. С противоположной стороны скрипнули ржавые ворота, распахнувшись с грохотом. Наружу вывалилась группа. Их тела под рваной брезентовой одеждой казались сморщенными и покрытыми слоем вечной пыли и сажи, а лица искажали тот самый надрывный хохот. Они были хорошо вооружены — Илона узнавала модели: переделанные дробовики с увеличенными магазинами, самодельные плазменные пистолеты на скрутках проводов. Это была не простая банда мародёров, а полноценная военизированная фракция, адаптировавшаяся к токсичному аду лучше любой другой.       Группа, не заметив её, скрылась в тумане, продолжая свою бессвязную, хриплую беседу. Ворота захлопнулись и фонари погасли. Илона осталась в темноте, и её тело впервые задрожало от осознания. Ведь был новый уровень опасности — разумный, вооружённый, абсолютно чуждый и непредсказуемый, впервые попавшийся ей. Паника попыталась сдавить горло, но она загнала её внутрь, заковала в лёд дисциплины. «Обойти не выйдет». Она опустилась на крышку ржавой бочки, игнорируя скрип металла. Мозг начал просчитывать варианты. Штурм — самоубийство. Переговоры — немыслимы. Остается одно — обман географии. Девочка пошла вдоль скальной стены, её пальцы скользили по влажному от токсичного конденсата камню. Она искала слабость горы. Трещину, расщелину или возможную пещеру. И нашла. Спустя двадцать минут упорного поиска, за нагромождением обломков и ржавых бочек зиял небольшой тёмный проём. Ветер, гулявший в глубине, выносил оттуда застоявшийся сырой воздух и далёкое эхо капель. Илона остановилась на его пороге. Темнота внутри была абсолютной, гуще тумана, гуще ночи в пустыне. В детском комплексе темнота была её единственным укрытием от глаз надзирателей, и здесь она снова становилась её союзником. Она ещё раз оглянулась на жёлто-зелёную мглу, на угасающие вдалеке огоньки тотемов, на чёрный силуэт поселения Мусорщиков. Затем уверенно повернулась к пещере. И шагнула в неизвестность. Снова. Но на этот раз — в кишки самой горы, в надежде, что они выведут её к другому выходу из этого ада. Тень девочки слилась с мраком, и только два тусклых красных уголька ещё миг светились во тьме, прежде чем исчезнуть в глубине каменной глотки.

***

      Со сталактита, как слёзы, падали капли. Каждое тихое, отчётливое «плюх» в подземную лужицу разносилось эхом по залам, создавая иллюзию гигантских, неторопливых шагов. Это был единственный звук, который доносился до Илоны. Она достала фонарь, и узкий луч начал выхватывать из мрака влажные стены и зияющие чёрные провалы боковых ходов. Она двигалась с кошачьей осторожностью, прислушиваясь к тишине между каплями. Здесь должны были быть насекомые размером с пса, слепые многоножки, чей яд плавит плоть. Но их не было, и эта пустота была страшнее любого рыка. Часы слились в одно коридорное чистилище. Живой организм из камня и тьмы запутывал девочку в своих кишках. Она оставляла метки в виде царапин на камнях, сложенные пирамидки из щебня. Но от липкого, коварного недосыпа, накапливавшегося с момента побега, сознание начало плыть. Метки стали казаться чужими, а знакомый поворот — ловушкой. «Гадство…» — её сиплый и детский шёпот был поглощён камнем и возвращён ей же деформированным, чужим эхом. Ответом была лишь глухая тишина, давившая на барабанные перепонки. Ещё час. И ещё. И тогда в конце очередного ничем не примечательного тоннеля тускло замерцало что-то. Не биолюминесценция грибов, а красное, приглушённое и ровное свечение. Её сонные, застиранные болью глаза сначала не поняли. Два красных уголька в темноте. Огромные, немигающие глаза.              Пощёчина инстинкта и ледяного ужаса ударили ниже пояса. Ноги подкосились, тело обдало обжигающим потом. Она прилипла к стене, затаив дыхание. Но глаза не двигались и не приближались. Через минуту паралича она разглядела: это были две древние красные лампочки, вмонтированные в стену, их колбы покрыты вековой пылью. Рядом толстый, обвитый паутиной кабель. Рассудок, цепляясь за эту нить, вернул контроль. Она подошла, взяла шершавый и холодный кабель в руку — пуповина, ведущая в неизвестность. И пошла, не выпуская его, как слепой поводыря. Кабель привёл её к огромной двери, выше любого шлюза в её комплексе, сделанной из материала, которого не существовало в её памяти. Это была не пласталь, не обычная сталь, не камень и не уран. Он был матово-чёрным, поглощающим свет фонаря, и на ощупь казался тёплым, как кожа или кость. Дверь была распахнута, и щель зияла иным качеством мрака, густым, словно жидкость. «Очередной комплекс?» — наивная детская надежда прорвалась сквозь усталость, заставив шагнуть внутрь. Стены здесь были из того же непостижимого материала. Воздух стоял мёртвый, сухой и пахнущий пылью тысячелетий. На полу, в небрежных, вечных позах, лежали скелеты. Но не человеческие. Не гусара, не улана. Формы костей были чужды геометрии жизни, какой её знала Илона. Треугольные тазовые кости, черепа с тремя глазницами, выстроенными в линию, позвоночники, закрученные в спираль. Она не могла даже понять, как эти существа передвигались. Ссылаясь на недосып, она отбросила догадки. Мало ли что могли наколдовать генетики в тайных лабораториях. Повсюду валялись странные кристаллы. Они были маленькими, неприметными, светились изнутри тусклым, глубинным сиянием, словно в них была заточена энергия. Илона подняла один. Он был почти невесом, вибрировал на ладони с частотой, едва уловимой кожей. Космическая ценность, о которой она не знала. Не увидев практической пользы, она равнодушно положила его на опрокинутый стол.       Она бродила дальше. Место было разграблено, опустошено и заброшено в незапамятные времена. Стеллажи повалены, экраны вырваны с проводкой, в лабораторных комнатах на дне колб застыли густые чёрные или ядовито-фиолетовые смолы когда-то могучих растворов. Она отшвырнула одну колбу, и её звон в тишине прозвучал как выстрел. Спустя полчаса она наткнулась на комнату. Вернее, на её вход. Автоматические двери были полураздвинуты, заклинившись веками назад. Изнутри веяло первобытным страхом, который сковал её с ног до макушки, вцепился ледяными когтями в ствол мозга. Гусарка должна была бежать, и понимала это. Но ноги, вопреки здравому рассудку, шагнули вперёд. Она вошла в зал, чьи потолки терялись в темноте на высоте пятнадцати метров. Они были усеяны инкубаторами. Сотнями. Разных размеров. Все разбитые, мёртвые, но многие изнутри ещё тускло светились призрачным синим свечением, словно забытые фонарики на дне океана.       И внутри них...       Ужас.       Чистый, неразбавленный ужас. Слёзы хлынули из её глаз сами, тело сковывала абсолютная, парализующая дрожь. Инкубаторы хранили прототипы. Или то, что от них осталось, а именно скелеты. Луч фонаря, дрожащий в её руке, скользнул по первому гиганту.       Первый. Он высился, упираясь в потолок зала восемью метрами отвергнутого замысла. Его позвоночник не был привычной цепью позвонков, а являлся своего рода колонной из отдельных шипастых крепостей, каждая величиной с её собственный торс. Шипы росли внутрь, вонзаясь в пространство, где должны были быть органы, будто сама жизненная сила этого существа была настолько ядовита, что требовала смирительной рубашки из собственных костей. Конечности отсутствовали вовсе. Лишь рёберные дуги, широкие, как крылья ангара, сходились к центру, образуя огромную пустующую клетку. И венчал эту конструкцию клювовидный череп: длинный, гладкий, лишённый глазниц, с единственным отверстием на конце, словно для выстрела чем-то невообразимым. Он был создан не для движения в пространстве, а для существования вопреки ему, как монумент собственной невозможности.       Второй напоминал лавину, оползень костей, застывший в момент обрушения. В этом хаосе угадывались четыре пары верхних конечностей. Но их суставы — плечи, локти, запястья — были вывернуты наизнанку. Локтевые кости торчали, где должны быть плечи, фаланги пальцев врастали в предплечья. Создавалось жуткое впечатление, что каждое движение этого существа было самонасилием, постоянным и мучительным переломом собственной анатомии, будто его плоть восставала против костей, а кости — против законов физики. Он был горой костей и навечно застывшей агонией перерождения, которая, как ей хотелось верить, так и не состоялась.       Третий был кошмаром для любого, кто понимает биомеханику. Его череп был чудовищно раздут, занимая почти треть всего скелета. Глазницы, две чёрные, абсолютно круглые пустоты, поглощавшие свет фонаря, занимали две трети этой массивной конструкции. Между ними не было места для мозга в человеческом понимании — только тонкая костяная перегородка. А внизу, где должны были сходиться челюсти, зияла воронка. Не рот — воронка, составленная из сотен мелких и тонких, как хирургические иглы, косточек, сходившихся вглубь горла по спирали. Это был не аппарат для еды, а насос, фильтр или бур, созданный для забора, измельчения или внедрения в реальность чего-то, что не имеет аналогов в известной материи.       Четвёртый заставил Илону инстинктивно отшатнуться. Это существо, даже мёртвое, дышало механистической, тупой мощью. Его челюсти — два массивных, как ковши карьерного экскаватора, костяных рычага — свисали до самого пола, их вес, должно быть, вдавливал в грунт при жизни. И внутри этих челюстей не было зубов. Вместо них рядами, по спирали, росли буравящие шипы. Каждый шип — идеальный, острый конус из кости, закрученный вокруг своей оси, как сверло. Они ввинчивались, и однажды сомкнувшись, эти челюсти пронзали, фиксировали и, возможно, насаживали жертву на эту жуткую костяную виноградную гроздь, чтобы затем… втянуть внутрь? Имплантировать? Это было оружие-инструмент, созданное для какого-то непостижимого ритуального или технологического процесса, смысл которого, возможно, умер вместе со своим создателем.       Каждое из этих существ было ошибкой природы. Это были законченные, совершенные в своём уродстве проекты, отвергнутые не эволюцией, а тем, кто их задумал. Они лежали в разбитых инкубаторах, как готовые изделия, снятые с конвейера ада и заброшенные за ненадобностью. Их масштаб и чуждость били по самой основе понимания «живого». Илона стояла в зале архивов несуществующей цивилизации, коллекционировавшей антиформы жизни. И тишина вокруг них была наполнена криком, заглушённым толщей скал и тысячелетиями. Это была галерея неудач, бредовых идей, отвергнутых самой жизнью форм. У каждого инкубатора была панель, и на ней мерцали графические узоры из точек, линий и спиралей — язык, который был ей неизвестен. Возможно, он даже не для человеческих глаз, а для иного типа восприятия. Она медленно попятилась, спина наткнулась на холодную стену. Место давно перестало быть обычным комплексом в ее понимании и стало склепом для нерождённых богов, лабораторией Создателей, которые забыли или даже испугались своих же черновиков.       В самом конце зала, в луче её дрожащего фонаря, стояло нечто. Огромная, сложная машина, отдалённо напоминавшая капсулу гибернации, но выглядящая как саркофаг или трон. Илона даже не подумала подойти, её поразило другое: за все одиннадцать лет, за все вбитые в мозг энциклопедии ей ни разу не показывали, не упоминали и не намекали на возможность существования подобного. То, что она видела, не могло сосуществовать с понятием «жизнь» в её вселенной. Это были кошмары геометрии, отвергнутые вселенной варианты развития жизни. Инстинкт выживания, сильнее любого ужаса, рванул её с места. Она бежала. Боль в ноге исчезла, растворившись в адреналиновом пожаре, и вынуждала мчаться по лабиринтам, не видя меток, не думая о пути, гонимая одним желанием — вырваться из чрева этого кошмара.       Часы потеряли смысл. И когда вдалеке наконец забрезжил не красный, не синий, а простой дневной свет, она вложила в последний рывок остатки души и вывалилась из горы, упав на колени. В лицо ударило солнце — настоящее, жаркое и по-прежнему безжалостное. Эта жара стала для Илоны родной, помогая забыть ощущение леденящего холода в тёмной пещере. Воздух наполнился звуками: шелест травы, далёкий крик птицы, ветер. Обычный мир. Здоровый, знакомый в своей жестокости мир. Она рухнула на спину в высокую, колючую траву, и веки сомкнулись сами. Очнулась гусарка уже оттого, что задремала. Сон был без сновидений, тяжёлый, как обморок. Открыв глаза, она увидела синее небо и проплывающие облака. Тело ныло, разум был пуст и чист, подобно выжженной пустыне, которую она оставила позади вместе с токсичным смогом. С ними она навсегда оставила в глубине скал кусочек своей наивности и целостности мира. Отныне в её вселенной, помимо людей, ксенорас и суровых природных катаклизмов, существовала ещё одна категория:       «То, Чего Не Должно Существовать» — и она видела его склеп воочию.

***

      Год скитаний был сплошной «алхимией одиночества», превращавшей закалённую девочку в суверенное существо. Лес, горы, бескрайние равнины Окраинного мира стали её единственными учителями, они были безжалостны и щедры одновременно. Она научилась читать погоду по запаху ветра, различать съедобный корень от ядовитого по едва уловимой горечи на языке, молча подкрадываться к оленю так, что даже птицы в ветвях не смолкали. Мир, который в комплексе был абстракцией на экране, стал осязаемым, плотным и наполненным смысла. И главный смысл был прост: твоя жизнь — твоя ответственность. Не инструктора, не системы, не покупателя. Только твоя. Эта мысль, сначала пугающая, стала для неё источником странной, тихой гордости. Она нравилась себе. Такой независимой. На двенадцатилетие она устроила себе испытание в виде опасного хищника. Гигантский, древний хозяин чащи, чей рёв сотрясал стволы вековых сосен. Охота стала диалогом с самой смертью. Она загнала его в каменистую лощину, выманивала, злила, изматывала. И он почти победил. Его лапа, способная переломить хребет быку, просвистела в сантиметре от её живота, когти лишь распороли ткань комбинезона и оставили на коже тонкую горящую полосу. В последний миг, падая на спину, она всадила ему в разинутую, пахнущую гнилью и яростью пасть весь заряд дробовика. Грохот выстрела, хруст костей, тяжёлое, влажное падение туши и желанная победа. Горькая, пахнущая кровью и порохом, но её. Она скромно отпраздновала у костра, жаря на углях невероятно большой кусок мяса. Разделка гиганта действительно была пыткой для детских рук, но это был ритуал, подтверждающий её право брать от мира столько, сколько она может унести. Её маленькое убежище в ущелье стало первым местом, которое она могла назвать своим. Не койкой в казарме, а домом. Скромным, деревянным, сколоченным её же руками. Его окружали горы-защитники и бескрайнее голубое небо, которого ей так не хватало под пласталевыми сводами. Она изучала травы, пыталась выращивать их на крохотной грядке, но её гусарские пальцы, созданные для точных ударов и разборки оружия, были неуклюжи с хрупкими ростками. Это заставляло её скрежетать зубами и торговать. Случайные путники, бродяги, дикари и охотники становились источником жизненно важных медикаментов и редкого Go-сока, без которого её тело начинало ныть знакомой болью зависимости, приводящей к смерти через два месяца. Торговля была для неё хуже любой драки. Она ненавидела эти обмены — полные скрытых угроз и притворной жалости. Особенно когда предлагали «спасение». Охотники, видя одинокого ребёнка, часто качали головами: «Малышка. Давай с нами, в общине. Одна ты не выживешь».       Их заботливость обжигала, как оскорбление. Она встречала её фразой, уже ставшей мантрой: «В помощи не нуждаюсь. Дорогу отсюда знаете. Валите». Они уходили, бросая на неё взгляды, в которых смешивалось недоумение, досада и… странное уважение. Люди несли с собой шум, глупые вопросы, угрозу её хрупкому суверенитету. Она не стреляла в них только из холодного экономического расчёта: патроны были ценнее их жизней. Олени, которых можно было добыть одной ловушкой, были полезнее. Но потом пришла беда, заявив о себе с неба. Медленно и неотвратимо, как приговор. Голубое небо помутнело, затянулось болотно-жёлтой плёнкой токсичных туч. Знакомый тошнотворный запах химической гнили пополз по лесу. Токсичные осадки — эхо её прошлого, след «Рудника Отчаяния» или других подобных язв на теле планеты дотянулись и сюда. Жизнь, которую она так тщательно выстроила, начала разлагаться на глазах. Звери бежали прочь. Её дом, её ущелье, её независимость — всё превращалось в ловушку в отравленной зоне. Она ушла на север, не оглядываясь, сжимая в душе ком горькой и яростной тоски. Снова рюкзак, снова бесконечная тропа. Месяцы скитаний выковали из неё кочевника-одиночку, чьё тело под тяжестью снаряжения и лишений начало обретать настоящие гусарские формы: сухие, жилистые мышцы, стальная осанка, взгляд, от которого охотники отводили глаза.       И однажды этот взгляд увидел самый настоящий ход войны. Свист энергетических разрядов, рёв взрывов и человеческие крики, доносящиеся сквозь чащу. Детское любопытство пересилило осторожность. Она вышла на опушку и замерла. На равнине разворачивался сюрреалистический балет смерти. С одной стороны — отряд имперских гвардейцев. Их броня, даже в пыли и копоти, сияла фирменной бело-красной эмалью, движения были отточенными, но отчаянными. Они отступали, прикрывая раненых. Против них действовал кластер механоидов — не дроны-пауки из учебников, а нечто большее: шестиногая сентипеда размером с небольшой танк, её корпус испещрён орудийными портами, из которых лился шквал голубых энергетических снарядов. Имперцы проигрывали. Чётко и методично. В голове Илоны за долю секунды пронеслись расчёты. «Империя. Технологии. Порядок. Безопасность. Еда, медицина и крыша». Картинки из детских индоктринационных роликов слились с её годом голода, холода и вечной торговли за бинты — это был шанс. Не на спасение, а на иной переход. Из мира, где ты вечно борешься за базовое выживание, в мир, где выживание гарантировано системой. Цена? Свобода. Но что такое свобода в отравленном лесу, где не на кого охотиться? Она не стала стрелять. Её дробовик против энергетической брони, как камень против булата. Она сделала то, в чём была уникальна здесь и сейчас. Гусарка вышла из-за деревьев и закричала, перекрывая грохот боя: «Раненых ко мне! Я могу помочь!» Глаза под шлемами уставились на неё с шоком. Девочка, грязная, в потрёпанной одежде, с безумными красными глазами. Но рядом стонал солдат с пробитым бедром, и крови было больше, чем времени. Командир, мужчина с обожжённым лицом и хриплым голосом, махнул рукой: «Давай, чёрт побери! Но если подведешь — лично пристрелю!»       Следующие минуты стали для Илоны самым интенсивным экзаменом на профпригодность. Она тащила раненых за укрытие — массивный поваленный тополь. Её пальцы, знавшие анатомию для убийства, решительно переключились, вспоминая уроки медицины, на режим для спасения: останавливали кровь жгутами из разорванных ремней, выковыривали осколки холодным, точным движением, зашивала рваные раны хирургической иглой и нитью из её аварийного набора. Всё это под аккомпанемент воя снарядов, которые вонзались в дерево с мокрыми ударами, осыпая её голову и плечи дождём из горячих опилок. Она не вздрагивала, ведь мир ее сузился до раны, иглы и пульса под пальцами, который не должен был перестать биться. Илона вернула в строй восемь бойцов. Восемь свежих стволов, шестнадцать пар рук, которые смогли переломить ход поединка.       Когда последний механоид, охваченный плазменной вспышкой, рухнул на землю, наступила оглушительная, звонкая тишина. Командир, сняв шлем, подошёл к ней. Его лицо было измождённым, но взгляд оценивающе тяжёлым.       — И кто ты, дикарка? — спросил он со сдавленной удивлением усмешкой.       — Выживаю, — коротко бросила Илона, вытирая окровавленные руки о брюки.       — Вижу. Спасибо тебе. Таких… инициативных не бросают. Наш городок в двух переходах. Есть место для тех, кто может держать иголку и не паниковать под огнём. Хочешь влиться в наш строй?       Это было не спасение, он предлагал контракт. Место в системе. То самое, от которого она изначально бежала, но в новом качестве — не товара, а специалиста. Она огляделась. Крепкие, дисциплинированные солдаты. Блестящее, хоть и повреждённое, снаряжение. Организация. Сила. То, чего ей так отчаянно не хватало в её одинокой войне с миром.       Илона кивнула. Всего один чёткий кивок. — Хочу.       Это было не предательство свободы, а стратегический выбор. Выживальщик в ней понимал: против токсичных бурь, голода и одиночества её гусарских рефлексов может не хватить. Но в рядах самой могущественной фракции на планете… Там у неё будет крыша, оружие и цель. И, возможно, шанс больше никогда не торговать за бинты с бродягами и нуждаться в баночке Go-сока. Она шагнула вперёд, навстречу солдатам, оставляя позади лес, ущелье и призрак девочки, которая боялась только одного — вернуться в клетку. Теперь она шла в клетку добровольно, но с ключом от своей будущей ячейки в её механизме.

***

      Война была алгеброй, а мир — её изящным, выверенным решением. Илона Дейвиль — фамилия, которую ей дали при вступлении в легионы, и она приняла её как клеймо качества — стояла у панорамного окна своей резиденции в Шпиле Командования. Внизу, на сотни метров ниже, раскинулся Имперский Город-Улей «Непобедимый» — геометрическое чудо из полированного черного адамантина и сияющего неоплекса, пронизанное артериями транспорта и лазерными сетями ПВО. Отсюда, с высоты, он казался безмолвным, идеальным механизмом. Таким же, как и она сама. Время выковало из дикой девочки-гусара живой артефакт имперской воли. Её лишённое детской мягкости тело теперь было каркасом из взрывной силы и стальной выносливости, облачённым в безупречно сидящий мундир Верховного Главнокомандующего. Чёрный, как космическая бездна, с алыми кантами и серебряным шитьём, изображавшим золотую корону, обвитую мечом — символ её призвания. Но истинным доспехом был не мундир, а репутация, ведь она стала молотом Империи. Под её командованием пали Хрустальные Цитадели Гнева — форпосты фанатиков-пуритан, чьи лазеры плавили целые континенты. Были размазаны по орбите скопления диких механоидов «Роя Скорпио», угрожавшие столичному миру. Были зачищены двадцать три анклава мятежников, а их лидеры доставлены в клетках для публичной экзекуции. Но её любимой охотой, тихим личным ритуалом, всегда была поимка дезертиров. Сто тридцать девять душ. Она находила их в трущобах мегаполисов, на заброшенных астероидах, в общинах отступников. Она не всегда убивала. Чаще возвращала. Её методы были… педагогическими. Имперские графы, зная её страсть, потакали ей, как дорогой игрушке. Это удерживало её амбиции в знакомом русле.       Путь на самый верх был для неё прерван невидимой стеной. Нейроформер пси-связи. Устройство, вживляемое в мозг высшей аристократии, дававшее титул Графа или Графини, доступ к управлению флотами и прямое ментальное слияние с далёким Архотеком. У неё, гусара, не было нужных нейронных паттернов. Пси-способности были закрытой ветвью эволюции, и её генетика, созданная для рефлексов и боевых искусств, была слепа к ним. Она могла вести армии по земле и в стратосфере, но космические армады оставались за пределами её досягаемости. Илона Дейвиль была королевой шахматной доски, которой не позволяли прикоснуться к звёздам на потолке. Но Империя умела находить иные способы вознаграждения. Личная аудиенция у Консула. В Мраморном Атриуме Трона, под светом тысячи голографических факелов, он вручил ей то, что было весомее любого титула, — Медаль Верховного Главнокомандующего. Из белого золота и чёрного алмаза, в центре которого горел микрочип с её генетическим кодом. Он давал ей прямой доступ к Военному Сословию, право голоса в Совете Стратегов и личную армию телохранителей из отборных ветеранов, в которых она не сильно нуждалась. Её парадный мундир стал топографической картой её сложнейшего пути. Каждый орден и медаль — застывшая в металле и эмали битва. На левой стороне груди, у сердца, «Орден Вечного Огня» — платиновый щит, объятый рубиновым пламенем. За тот бой в раскалённых каньонах Фобора, где её окружённый батальон продержался трое суток без воды. Чуть ниже «Орден Имперского Восхождения» — золотой орёл с распростёртыми крыльями, держащий в когтях планету со звёздной короной. За аннексию Протектората Эпсилон, где её тактический гений превратил местное восстание в предлог для поглощения. И над ними, на горловом вырезе мундира, сверкал «Высший Орден Владычицы Империи» — сложная ажурная конструкция из белого нейтрония, имитирующая и корону, и паутину, и созвездие. Уникальный и единственный в своём роде — символ её экстраординарного статуса.       На правой стороне строгими рядами выстраивались медали:       «За Первую Боевую Выслугу» — скромный бронзовый диск с имперским орлом. Та самая, за перевязку раненых под огнём сентипеды в далёком 5474-м году.       «За Многократное участие в Войнах» — серебряная, с пятнадцатью засечками по ободу. Каждая засечка — мировая война, в которой она одержала победу.       «Мастер Тактики» — платиновый геометрический абрис, меняющий форму в зависимости от угла зрения. За сражение при «Щите Скорпиона», где она заманила флот мятежников в гравитационную ловушку астероидного поля.       «Медаль Ледяного Ястреба» — хрустальная, с инкрустацией синих алмазов, холодная на ощупь. За штурм криогенной базы сепаратистов на астероиде, где она лично вела штурмовиков в условиях космического мороза.       Это сияющее бремя было не только славой, но броней против ненависти. Её назначение раскололо высшие эшелоны. Голоса в Совете Графов звучали, как шипение змей: «Ксено-выбросок! Безродная тварь! Ей место в казарме, а не в зале стратегий!» Каждую апелляцию, каждый донос Консул отклонял с ледяной и безразличной формулировкой: «Эффективность — высшая добродетель Империи».       Её подчинённые… Они были её отражением, искажённым в кривом зеркале. Тени, следовавшие приказам с беспрекословной и механической точностью. Они уважали её так, как уважают стихийное бедствие — за неотвратимость и разрушительную мощь. Но в их глазах, осторожно опущенных на полшага ниже её подбородка, жило неистовое презрение. Презрение аристократов к выскочке, солдат-ветеранов — к женщине, чистых людей — к ксенорасе. Они служили не ей, а её рекордам, победам и медалям. Она была для них не командиром, а живым, дышащим указом Консула, воплощённой волей Империи, которую нужно терпеть, потому что она непобедима. Она сменила физическое одиночество выживальщика на метафизическое одиночество власти, где каждый союзник — потенциальный соперник, а каждый приказ балансирует на грани мятежа.       Илона Дейвиль отвернулась от окна, и её красные глаза, теперь всегда прикрытые холодной аналитической плёнкой, скользнули по безупречному порядку кабинета. Она достигла вершины, о которой не мечтала даже в самых дерзких фантазиях в детском комплексе. Но воздух на этой вершине был разреженным и горьким. Он пах не свободой, а властью. И одиночеством, которое было гулче и безнадёжнее, чем в пещерах «Рудника Отчаяния». Там она боялась неизвестности. Здесь она боялась только одного — что эта идеальная, блестящая машина Империи, в которую она встроилась как самый острый зуб, однажды посчитает её… устаревшей моделью. И тогда охота начнется уже за ней. Прошлое Илоны навсегда осталось с ней, превратившись в ту самую стальную сердцевину, которая держит её на этой ледяной и сияющей вершине с видом на целую империю, которая, возможно, втайне жаждет её падения...