Tell Me No

— Я больше не хочу грустить, — вздыхает Юнхо. Его голова покоится на бедре Минги, как последнее время бывает постоянно, когда они сидят вместе на полу, на диване, или на одной из их кроватей. Сначала они сидят ровно, но Юнхо неизбежно опускается к нему, как будто Минги — магнит, притяжению которого старший не в состоянии сопротивляться.       Сейчас они на диване: «Принцесса Мононоке» тихо идет по телевизору и мерцающий свет от него — единственное, что освящает комнату. Они провели так много ночей, похожих на эту, с тех пор, как Юнхо начал тихо тонуть в волне горя, нахлынувшей после их расставания с Минхо, пока Сон решительно старался не дать другу задохнуться. Все чертово лето в их квартире царил холод, который даже жара не могла разогнать. Теперь они оба изголодались по свету и нуждаются в свежей, прохладной воде. Минги уверен, что если бы встретил Минхо на улице, толкнул бы его прямо на дорогу, выключая камеры видеонаблюдения в процессе. Вообще-то Минги против насилия, но он сделал бы чертово исключение для куска дерьма, разбившего сердце Юнхо и, хуже того, заставившего его поверить в то, что он это все заслужил. Это случилось в конце апреля — когда цветение сакуры уже подошло к концу, а теплые, проливные дожди лета ещё даже не виднелись на горизонте; но сейчас уже почти октябрь и мир окрашен в багряно-золотой, с небольшой каплей серого — Минги кажется, что их шанс насладиться солнечным светом, как песок, утекает сквозь пальцы. – Правда? – спрашивает он, давая Юнхо знать, что услышал его, но понятия не имеет, что ещё можно сказать. «Я тоже не хочу, чтобы ты грустил,» думает Минги, запуская свою ладонь в волосы старшего, как он делает всегда, когда они сидят вот так, «я никогда не хотел, чтобы ты грустил, точно не из-за этого придурка. Я скучаю по твоей улыбке.», – Чем тогда думаешь заняться? – Не знаю… – шепчет Юнхо, уткнувшись в ногу Минги, согревая её своим теплым дыханием через толстую ткань спортивных штанов. – Можем поехать куда-нибудь, – предлагает младший, – в горы, или в Че– то есть, Пусан, – поправляет себя младший, морщась. Он почти предложил Чечжу из-за тепла, которое несомненно сохранилось так далеко на юге, но Чечжу был их местом — местом Юнхо и Минхо, местом, куда они уезжали вместе практически каждые выходные, если появлялась возможность. Неважно насколько клишированной и лишенной воображения эта их традиция Минги всегда казалась, упоминать Чечжу сейчас – определенно плохая идея. В Пусане наверняка не так тепло, как там, но точно лучше, чем в Сеуле. – Не вариант, – вздыхает Юнхо, – я не могу бросить работу среди семестра. Значит придется ждать до новогодних каникул… Не-а, мне нужно заняться чем-то раньше, — он перебрасывает руку через колени Минги и просовывает свои пальцы за пояс его спортивных штанов, как он делал ещё с тех пор, как они были детьми. Юнхо наклоняется, задерживаясь — так он общается, потому что он слишком тактильный — всегда был таким. Минги настолько привык к этому за годы общения, что просто не замечает большую часть времени. Ладно, раньше не замечал. Последнее время он замечает многое. Сон слегка ёрзает, внезапно чувствуя себя ужасно некомфортно, ощущая, как костяшки Юнхо упираются ему в бедро — он был бы огорчен, если бы узнал, что это значит для Минги. Он понимает, что это не значит абсолютно ничего, кроме того, что Юнхо хочет быть ближе, но у тела Минги есть пара собственных мнений по этому поводу, очень спорных — Минги очень сильно старается игнорировать их и костяшки старшего. – Например? – у него даже получается сказать так, как он хотел – ровно и беспечно. Просто чувак, ведущий обычную мужскую беседу с другим чуваком, своим лучшим другом, и нет ничего сексуального в том, что дыхание этого чувака греет его бедро, а пальцы вцепились в пояс. Все хорошо. Все в порядке. Все круто. Юнхо поворачивается и смотрит на него снизу вверх, и, ладно, теперь это уже перебор; его голова теперь внезапно оказывается слишком близко к определенным частям Минги и эти части довольно быстро начнут замечать близость, если он не достанет свои мысли из той ёбаной канавы, в которую они провалились. – Придумаю что-нибудь, – говорит Юнхо, и его глаза закрываются, когда он потягивается. Всего на мгновение его пальцы крепче сжимают пояс чужих штанов, стягивая их ниже к бедру, когда он отпускает их с тихим шлепком: – прости, – похлопывая Минги по ноге, зевает он. В ответ, младший, старающийся думать о мировом кризисе, или баскетболе, а не о том, каково было чувствовать, как Юнхо тянет пояс его штанов вниз, гладит старшего по волосам, надеясь, что он делает это обычным чувачьим способом, а не так, как будто он думал о том, как хорошо было бы взять эти волосы в кулак и— – Пойду спать! – объявляет Минги, убирая ногу из-под головы старшего. Боже, что с ним происходит последнее время? Он пулей мчится в ванную, чтобы почистить зубы и даже чувствует себя снова нормальным, когда заканчивает. Спасибо, блять. Он высовывает голову в гостиную, чтобы пожелать спокойной ночи, но Юнхо там не оказывается; телевизор выключен, в комнате тихо и пусто. На секунду он задумывается о том, чтобы постучаться в чужую спальню и...что? Извиниться? Признаться? Ага, все прошло бы круто, правда? «Эй, чувак, я знаю, что мы были друзьями целую вечность, но последнее время я начал думать о том, каково было бы касаться тебя, целовать. О, и о твоих руках на мне, а ещё о губах, поэтому иногда мне сложно вести себя нормально рядом с тобой. Короче...прости?» Ну...такое.       Он забирается в постель: беспокойный, взвинченный, расстроенный и злой на себя за то, что посмел думать так о своем лучшем друге — непрошенно и безосновательно. Не то чтобы Юнхо проявлял хоть малейший интерес к нему — и, честно, сам Минги отвечал тем же до...до когда? Он не совсем уверен, не может сказать, когда впервые заметил как сильно ему нравилась форма губ Юнхо, или его нежные, длинные пальцы. Он не знает, с каких пор его глаза начали задерживаться на изгибе задницы Юнхо, когда он стоял боком, или когда Минги стал с восхищением смотреть на линию его подбородка, или на глаза, или на бедра. Он оказался посреди всего этого ещё до того, как осознал, что начал. Они появились из ниоткуда — все эти мысли, чувства и желания; хотя ему некомфортно жить с ними, он вроде как смирился.       Минги тяжело вздыхает и переворачивается на спину. Кажется, варианта уснуть ближайшее время просто нет. Он возбужден, почти болезненно, нет смысла отрицать это: он все ещё чувствует костяшки Юнхо, поглаживающие его бедро, как будто он пометил его в процессе. Минги проводит кончиками собственных пальцев по этому месту — легко, как перышком. Сон всегда любил это мягкое и щекотное ощущение, но никогда не мог выразить это словами своим партнерам: потрогай меня так, мне так нравится — это не было чем-то, что он мог просто...сказать. Он вроде как надеется, что кто-то просто сделает это без просьбы. Сейчас это не очень-то важно. Что важно сейчас — то, собирается ли он продолжать делать это с собой, и признается ли он, что он бы хотел, чтобы это Юнхо сейчас проводил кончиками пальцев по его коже, очерчивая плоскость его живота, скользя по поясу его штанов. Его бедра едва подпрыгивают и, кажется, это и есть ответ на его вопрос. Минги ведет пальцами по центру своего живота, чувствуя, как мышцы напрягаются. Он позволяет кончику пальца обвести сосок — твердый и чувствительный, и Минги пытается представить, каково было бы, если бы Юнхо сомкнул вокруг него свои идеальные губы, провел по нему языком. Его член дергается от одной мысли об этом и он накрывает его ладонью, приоткрывая губы на вдохе.       Он уверен, что Юнхо смог бы заставить его кончить быстро, шепча на ухо обо всем, что хотел бы сделать с Минки, о том, как бы хотел касаться его, и как бы хотел, чтобы Минги касался его. Он думает о том, какие звуки издает Юнхо, когда ему хорошо — как много рваных вздохов и стонов он бы смог выбить из него, если бы у него была такая возможность. Он снова касается себя, издавая хриплый стон удовольствия, чувствуя слишком сильное желание быть громче, но Минги знает, что не должен — чужая спальня находится прямо рядом с его собственной, а стены их многоэтажки не сильно толще фанеры. Он тянется к смазке на тумбочке и выскальзывает из штанов, некрепким кольцом обхватывая свой член свободной рукой — пара осторожных движений заставляет его натянуться, поэтому он отпускает, как он хотел бы, чтобы Юнхо сделал, если бы Минги был слишком близок слишком быстро. Если бы Юнхо трогал его, он бы хотел чувствовать его прикосновения как можно дольше. О, он бы хотел. Он капает немного смазки на свои пальцы, потирая их друг об друга, равномерно покрывая, проводя ими по своим соскам, наслаждаясь скольжением, зажимая их между большим и указательным пальцами, пока они не начинают почти болеть от избытка внимания, заставляя Минги вздыхать и дрожать. Каждая волна удовольствия направляется прямо к его члену — твердому и тяжелому на его животе; предэякулят растекся по коже, теплый и липкий, и Минги стонет, не сумев остановить себя, когда представляет, как Юнхо использует свой язык, чтобы попробовать — попробовать его. Кусая губы, он отчаянно нуждается в том, чтобы прикоснуться в себе, но не хочет, чтобы это заканчивалось, он наливает ещё больше смазки себе в ладонь. Минги нравится так — мокро, скользко, тепло и хорошо и, боже, он хотел бы, чтобы сейчас Юнхо трогал его так, поглаживал его так, как надо, пока он кончает в свою руку. Он хочет, чтобы эти большие и мягкие ладони касались его везде, дразнили его и заставляли его чувствовать себя так чертовски хорошо, чтобы ему хотелось кричать. Хочет свои руки на Юнхо, свои губы на Юнхо. Он проворачивает ладонь на головке и пальцы на его ногах сгибаются, когда он думает взять член Юнхо в свой рот — о его тяжести, о его вкусе, пока он трахает рот Минги, держа в кулаке его волосы, чтобы поддерживать темп, пока он не кончит, задыхаясь и шепча имя Минги и— И Минги кончает, много. Он даже не пытается остановить долгий, низкий стон и череду ругательств, скатывающихся с его языка тяжелым камнем в пустоту его комнаты. Горячая сперма окрашивает его живот и грудь, пока он пытается отойти от пережитого — его зрение едва затуманено, в ушах звенит, а в его голове великолепно пусто. Ещё с несколько минут он лежит так, задыхаясь, смиренно ожидая, когда его мозг вернется к своим обязанностям, прежде чем потянуться к салфеткам, которые он держит на другой прикроватной тумбочке. Его ладони липкие от спермы и смазки и он не может не почувствовать легкое отвращение к себе, пока приводит себя в порядок. Хуевый он друг, вот что. Его лучший друг сейчас пытается уснуть, пока Минги кончает от мысли о том, чтобы ему отсосать. Просто пиздец. Минги чувствует себя виноватым, а ещё сонным и последнее побеждает довольно быстро. Он натягивает одеяло повыше и перекидывает его через плечо, надеясь, что он был не настолько громким, чтобы Юнхо мог его услышать.