Девочка в зелёном шарфе

      В доме стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим шипением свечи у гроба. Пламя подрагивало, отбрасывая дрожащие тени на черно‑белую фотографию бабушки, стоявшую рядом. Воздух пропитан запахом воска, ладана и чего‑то неуловимо горького — запаха конца.       Запах ладана смешивался с едва уловимым запахом тления — Ася старалась не вдыхать глубже. Её пальцы мелко дрожали, но она не замечала этого, как не замечала и того, что спина давно затекла от неподвижности.       Бабушка лежала так спокойно… Будто вот‑вот вздохнёт, откроет глаза, улыбнётся и скажет:  «— Асенька, ты чего такая хмурая? Пойдём пижорки печь!» — Встань, — беззвучно молила Ася. — Пожалуйста, открой глаза, посмотри на меня! Скажи, что всё это — дурной сон…       Но в ответ — тишина. Тяжёлая, густая, пропитанная горечью утраты. Тело бабушки давно остыло, но Ася всё ещё не могла принять это.       Телефон в соседней комнате настойчиво звонил — в пятый или шестой раз за день. Звук прорезал тишину, будто нож. Ася даже не повернула головы. Она знала: отец либо не ответит, либо коротко рявкнет в трубку и бросит её.       Он почти не появлялся рядом с ней. То суетился с похоронами, то сидел на кухне, курил одну за другой, глядя в пустоту. Ни взгляда на дочь, ни слова. Ася отвечала ему тем же — старалась быть незаметной, прозрачной, будто её и вовсе нет в этом доме.       Она подняла глаза на бабушку. Лицо покойной было спокойным, почти умиротворённым. Мягкое одеяло укрывало её до рук, аккуратно сложенных на груди. Ася впилась взглядом в каждую черточку — в морщинки у глаз, в чуть опущенные уголки губ, в седые пряди, выбившиеся из‑под платка.       Телефон зазвонил снова.       На этот раз Ася услышала, как отец подошёл, резко снял трубку. Его голос доносился глухо, неразборчиво. Потом он крикнул: — Это тебя!       Ася медленно поднялась, ноги будто не слушались. В коридоре было холодно — половицы скрипели под босыми ступнями. Она взяла трубку, прижала к уху. — Алло? — голос прозвучал тихо, безжизненно.       На том конце — шуршание, а потом знакомый звонкий голос: — Ася? Это мама.       Внутри всё сжалось. Асю затошнило. — Угу, — выдавила она. — Как ты там? Как этот идиот? — в голосе матери звучало явное презрение.       Ася сжала трубку крепче. Она понимала: матери неинтересно, как она, что чувствует. Это просто формальность — «я же мама, я должна позвонить». — Нормально, — процедила Ася сквозь зубы.       В трубке послышался другой голос — мужской: — Зайка, ну пошли, время уже.       У Аси вырвался смешок, но тут же защипало в носу — слёзы подступали. — Мне надо идти, но вы там держитесь. Пока.       Гудок. «— Тварь», — подумала Ася, кладя трубку.       Телефон зазвонил снова.       Она тяжело вздохнула, подняла трубку: — Алло? — Ася! Это Рома! — голос парня звучал нервно, торопливо. — Ася, я знаю, что ты слушаешь. Я приду сегодня, только выйди!       Ася вжала трубку в ухо, будто пытаясь через неё переместиться туда, где он был — подальше от этого дома, от этой тишины, от этого кошмара. — Нет, — выдавила она, хотя всё внутри кричало: «Да! Приди! Забери меня отсюда!» — Да! Я приду, и ты меня не убедишь! Я проломлю дверь, если не увижу тебя!       Ася улыбнулась — нервно, натянуто. — Пожалуйста… — прошептала она, теребя провод. — Не приходи.       Резкие шаги.       Отец возник рядом, вырвал провод из стены с треском. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он нависал над ней, глаза — пустые, холодные. — Как он меня заебал! — рявкнул он и швырнул телефон в стену.       Аппарат разлетелся на куски.       Ася медленно повернулась к стене, чувствуя, как боль разливается по спине — отец толкнул её с такой силой, что она пролетела несколько метров, сбив тумбочку с обувью.       Грохот. Звон.       Тяжёлый военный ботинок впечатался в её глаз.       Ася зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Чтобы не выдать себя. В глазах потемнело от боли, но она терпела — молча, сжав зубы.       Отец схватил её за голову, прижал к грязному полу. Он не говорил ничего — просто делал, будто это было необходимо.       Она впечаталась лицом в пыль, в трещины старого паркета.       И вдруг — голос в голове: «Возьми. Ударь. Накорми».       Чужой, злой, настойчивый.       Ася вздрогнула — не от боли, не от жестокости отца, а от этого голоса. Ей самой захотелось дотянуться до чехла с ножом, лежавшего рядом. Схватить.       Но отец резко поднял её на ноги, толкнул в комнату — туда, где стоял гроб.       Дверь захлопнулась с грохотом.       Ася упала на колени перед бабушкой. Тело дрожало. Она провела рукой по лицу — грязь, боль, слёзы.       Медленно поднялась, села на стул.       Снова уставилась перед собой.       Свеча дрогнула.       Тень на стене качнулась.       Тишина.

***

      Утро выдалось обманчиво‑прекрасным. Солнце заливало заснеженный двор ослепительным светом, но тепла не дарило — мороз крепчал, и воздух звенел от холода. В доме толпились люди: голоса сливались в монотонный гул, слова расплывались, теряли смысл.       Ася сидела у гроба. Рыжие волосы, обычно яркие, как огонь, теперь были спрятаны под чёрным платком. Под глазом — багровый синяк с отчётливым отпечатком ботинка. Под глазами — тёмные круги: она не спала несколько ночей, просто смотрела на всё будто со стороны, отстранённо, будто происходящее касалось кого‑то другого.       В комнату вошли две женщины. Они переговаривались тихо, пока не заметили девочку. — Милая, ты чего тут сидишь? — спросила одна, голос мягкий, но назойливый.       Ася медленно подняла взгляд. Пустой. Выплаканный. В нём не было ни боли, ни гнева — только ледяная пустота. — Боже, дитя! Да ты на смерть похожа! — воскликнула вторая. Она шагнула ближе, приложила тёплую ладонь к щеке Аси. Прикосновение было мягким, но девочке оно показалось отвратительным — будто липкая паутина коснулась кожи. — Что с твоим лицом? — Уд… ударилась, — с трудом выдавила Ася. Горло саднило от сухости, слова царапали глотку. — А ну, дитя, иди помяни бабушку. Там уже накрыли на стол, — женщина мягко подтолкнула её к двери. «— А не пошла бы ты нахуй, бабуль?» — пронеслось в голове Аси. Но она лишь кивнула, медленно поднялась и направилась к выходу.       Женщины, не обращая на неё внимания, подошли к гробу. — Танюша, ну как так… — вздохнула одна. — Куда же ты так рано ушла? — подхватила другая, голос дрогнул.       Их голоса сливались с общим гулом, звучали фальшиво, будто заученные реплики.       Дом оживал: незнакомые люди, чужие лица, громкие вздохи, шёпоты, звон посуды. Ася, опустив голову, пробралась к входной двери. — Ты куда? — резкий голос отца разрезал гул.       Он стоял в коридоре, в руке — дымящаяся сигарета. Лицо серое, глаза пустые. — Я… я на улице побуду. Там… подожду, — пробормотала Ася, снимая с вешалки пальто.       Отец лишь затянулся, выдохнул клуб дыма и молча скрылся на кухне.       Ася прикрыла за собой дверь, спустилась по ступенькам. Морозный воздух обжёг лёгкие, но это было почти приятно — он отрезвлял, возвращал к реальности.       Солнце играло на снегу, рассыпая тысячи ярких вспышек. Она сделала глубокий вдох, выдохнула и направилась к Тузику.       Ася опустилась на корточки, зарылась руками в густую шерсть.       Пёс, обычно весёлый и шумный, сегодня не стал прыгать и лаять. Он тихо скулил, подошёл ближе, уткнулся мордой в её колени. — Я тоже рада тебя видеть, малыш, — прошептала она, доставая из кармана печенье. — Отец явно тебя не кормил.       Тузик схватил лакомство, начал крутиться вокруг неё, но без обычного задора.       Вдруг чья‑то рука резко схватила Асю за плечо, рванула в сторону сарая. — Ай! — только и успела пискнуть Ася, прежде чем оказаться между скрипучих досок.       Перед ней стоял Ромка.       Он тяжело дышал, грудь вздымалась, глаза бегали по её лицу, пока не замерли на синяке. В его взгляде вспыхнула ярость. — Да я этого мудилу… — начал он, голос дрожал от гнева.— Я его...       Но Ася не дала ему договорить. Она вцепилась в него, уткнулась лицом в куртку. От него пахло сигаретами, лесом, злостью — и этим родным, только его, запахом, от которого внутри что‑то ломалось и одновременно склеивалось.       Этот запах ударил в нос, и она наконец‑то разрыдалась — громко, отчаянно, захлебываясь слезами.       Ромка на мгновение замер. Он не знал, что делать: руки повисли, пальцы сжались в кулаки, будто он готовился ударить кого‑то, но не её. Потом медленно, будто пробуя, обнял её, прижал к себе. — Тише, тише… — прошептал он, голос дрогнул. — Асенька, ну ты чего…       Он начал гладить её по голове, неуверенно, неуклюже, но с такой нежностью, какой никто от него не ждал. — Всё будет хорошо, слышишь? Я тут. Я с тобой.       Его ладони скользили по её волосам, по спине, пытались согреть, защитить. — Прости, что не пришёл раньше. Прости…       Ася рыдала, цепляясь за него, будто он был последней опорой в этом мире.       Ромка отстранился чуть, взял её лицо в ладони. Руки холодные, но прикосновения бережные. Он начал вытирать слёзы большими пальцами, осторожно, будто боялся повредить. — Не могу смотреть, как ты плачешь.       Он наклонился и поцеловал её в лоб, потом в щёку, потом снова в лоб. Легко, почти невесомо, но с таким теплом, что у Аси внутри что‑то сжалось. — Давай сбежим. Прямо сейчас, — сказал он вдруг, глядя ей в глаза. — Уедем. Куда‑нибудь. Хоть в лес, хоть на край света. Только ты и я.       Ася вздрогнула. Потом быстро закивала, не говоря ни слова. Она была готова пойти за ним куда угодно. Прямо сейчас. — АСЯ!! — раздался голос отца с крыльца. Звук прокатился по поляне — злой, настойчивый.       Ася сжалась.       Ромка взял её за руку, потянул к себе, сжал её пальцы крепче. — Не слушай его, — прошептал он, заглядывая ей в глаза. — Мы уйдём. Сейчас.       Но она молчала, взгляд метался между ним и домом.       Ноги не шли. Тело будто окаменело. В голове звенело, в ушах — чужой смех, будто тысячи голосов шептали: «Останься. Ты должна». — ТЫ ГДЕ?! — снова крик отца.       Шаги приближались. Тузик заскулил, бросился в будку. — Заткнись! — рявкнул отец на собаку.       Ася резко оттолкнула Ромку. Тот, не ожидая, повалился между досок, ударившись плечом о косяк.       Она развернулась и пошла к отцу. — Пошли. Пора закапывать, — бросил он, даже не глядя на неё.       Ася кивнула, шагнула следом. Но на полпути обернулась.       За сараем, среди досок, Ромка поднимался, отряхиваясь. Его глаза — полные боли и бессилия — встретились с её взглядом.       Она хотела что‑то сказать. Хотела вернуться.       Ася шла за машиной, медленно ползущей по заснеженной дороге. Под ногами — разбросанные еловые ветки, следы поспешного украшения пути. Она смотрела только вниз, переступая через колючие лапы, будто в этом простом движении можно было спрятаться от реальности.       Вокруг гудел людской рой. Голоса сливались в тревожный гул, прорезаемый то всхлипами, то обрывочными фразами: — Как мог он случайно переехать её? — донёсся до Аси женский голос, дрожащий, полный недоумения. — Говорят, выскочила за остановкой, и он не увидел… — ответил мужчина, голос приглушённый, будто он сам не верил в то, что говорит. — Кошмар какой! — вздохнула другая женщина, и Ася вздрогнула.       Ася вздрагивала при каждом слове. Она не хотела представлять эту картину. Но образы сами лезли в голову: бабушка, шагнувшая на дорогу; скрежет металла; тяжёлый трактор, наезжающий на хрупкое тело… Она зажмурилась, сжала кулаки в карманах пальто — ногти впились в ладони, но боль была ничтожна в сравнении с тем, что творилось внутри.       Наконец показались покосившиеся кресты. Кладбище стояло на опушке леса — молчаливые сосны обрамляли его, как стражи. Некоторые могилы были безымянными, другие — с облезлыми табличками, где буквы давно стёрлись временем. Земля, промёрзшая до хруста, хрустела под ногами.       Собрался почти весь посёлок. У могилы толпились соседи, дальние родственники, знакомые. Среди них — одноклассники: Полина, Антон, Паша. За их спинами — Лилия Павловна, сжимая в руках платок.       Могила уже была готова — глубокая, чёрная, словно зияющая рана в белом покрове земли. Мужики, копавшие её, отступили, давая место похоронной процессии.       Гроб аккуратно сняли с машины, поставили у края ямы. Отец подошёл незаметно — тяжёлая ладонь легла на плечо Аси. — Дыши, — бросил он коротко.       Она дышала ртом, пытаясь унять накатывающую истерику. Воздух был пропитан запахом ладана — сладкий, душный, липкий.       Священник, седобородый старик в чёрной рясе, начал отпевание. Его голос, низкий и ровный, разливался над кладбищем: — Господь Вседержитель, Отец наш Небесный, приими душу рабы Твоей Татьяны, отошедшей в мир иной. Прости ей вольные и невольные прегрешения, даруй ей покой в селениях праведных. Как Ты воскресил Лазаря из мёртвых, так и её душу сохрани в свете Твоём. Аминь.       Слова эхом отдавались в голове Аси. Она зажмурилась, пытаясь закрыть уши, но отец лишь сильнее сжал её плечо. Она подняла на него взгляд — он смотрел спокойно, будто видел это уже сотни раз. «— Хоть бы слезу пустил, урод», — подумала она, сжимая зубы.       Её взгляд скользнул дальше. Там, у сосны, стояли Ромка и Бяша. Ромка не отрывал глаз от Аси — в его взгляде читалась такая боль, что ей захотелось броситься к нему, уткнуться в плечо, закричать: «Забери меня отсюда!» — Прощайтесь с рабой Божией Татьяной, — произнёс священник, делая шаг в сторону.       Отец подтолкнул Асю вперёд. Увидела, как он — чужой, холодный — целует лоб бабушки, без тени раскаяния, без намёка на скорбь.       Ася подошла. В последний раз взглянула на лицо, такое знакомое, с каждой морщиной, каждая из которых хранила историю. Она наклонилась, коснулась губами холодного лба. Слёза упала на щёку бабушки. — Я тебя люблю, — прошептала она, отходя назад.       Отец лишь смерил её холодным взглядом.       Гроб начали заколачивать. Стук молотков о дерево был оглушительным — будто гвозди вбивали прямо в её сердце. Ася тихо заскулила, сжимая кулаки.       Когда последний гвоздь вошёл в крышку, гроб начали опускать. Медленно, аккуратно. С каждым движением ей хотелось крикнуть: «— Бабушка, вставай! Пойдём домой!»       Но все стояли неподвижно, погружённые в свою скорбь.       Холодная земля коснулась края гроба. Три раза — три горсти земли. С каждым броском становилось тяжелее.       Три раза бросили лопатой — три тяжёлых удара. С каждым загребанием земли становилось тяжелее. Когда могилу засыпали, звук был похож на камнепад — земля падала, как камни, накрывая всё навсегда.       Крест установили. Ася смотрела на него — простой, деревянный, ещё не обветренный временем. «— Всё. Тут всё заканчивается. Мою бабушку поглотила холодная земля. И я буду там же», — пронеслось в голове.       Начались поминки. Ася отошла в сторону, пытаясь стать незаметной. Люди говорили, смотрели, шептались — она чувствовала их взгляды, как иголки. Ей хотелось скрыться в тайге, затеряться среди деревьев, исчезнуть.       Вдруг раздался голос Полины: — Ася… — она подошла осторожно, за ней — Антон и Паша. — Мы… мы очень соболезнуем.       Полина говорила тихо, глаза полны слёз. Антон кивнул, не находя слов. Паша стоял чуть позади, сжимая шапку в руках. — Спасибо, — выдохнула Ася, глядя в снег. Никто не спросил про синяк — хотя все его видели.       К ним подошли Ромка и Бяша. Ромка хотел коснуться её руки, но сдержался. — Ну… как ты? — спросил Антон, пытаясь разрядить тишину. — Нормально, — ответила Ася, не поднимая глаз. — В школе… там… — Полина запнулась, подбирая слова. — Уроки идут. Мы думали, может, тебе что‑то передать?       Ася кивнула, не слушая. — А у нас завтра… — начал Бяша, заикаясь, — на‑а, по математике контрольная. Но ты не переживай, мы… мы поможем.       Ромка молчал. Он просто смотрел на неё, будто пытаясь запомнить каждую черту её лица, каждый вздох.       Их разговор прервал отец. Он подошёл бесшумно, но его присутствие почувствовали все. — Вы — одноклассники? — спросил он, оглядывая ребят.       Те кивнули. — Спасибо, что пришли, — сказал он натянуто, но глаза его сверлили Ромку.       Ромка не опустил взгляд. Смотрел прямо, с вызовом.       Отец усмехнулся — холодно, почти презрительно. — Пойдём, поговорим, — бросил он Ромке, отходя в сторону.       Ася хотела возразить, но отец уже увёл его.       Полина продолжала что‑то рассказывать — про школу, про учителей, про то, как они с Антоном вчера ходили в магазин за хлебом. Но Ася слышала лишь обрывки фраз: — …а потом он сказал… а мы решили… а ты как думаешь, Ася?       Но Ася не отвечала. Она смотрела туда, где стояли отец и Ромка. — Не приближайся к моей дочери, — голос отца звучал тихо, но твёрдо. — А то чё? — Ромка явно его не боялся. В его голосе — вызов, злость. — Загремишь в колонию для несовершеннолетних. И папашку твоего на нары отправлю, — отец говорил спокойно, но в глазах — угроза, холодная, расчётливая.       Ромка уже хотел ответить что‑то колкое, но увидел, как Ася качает головой — едва заметно, но он понял.       Он сжал кулаки, но промолчал.

***

      Ася сидела в своей комнате, сжавшись в комок на кровати. За окном — глухая сибирская зима, сумерки уже окутали тайгу, и в доме стало совсем темно. Только из‑под двери пробивалась узкая полоска света из кухни, где отец снова пил.       Она слышала его бормотание — то тихое, то вдруг резкое, с хриплым смехом. Сквозь тонкие стены доносилось его бормотание, перемежаемое злобными выкриками: — Всё вы… все вы меня бросили! Суки! Предатели! Я вас кормил, я вас содержал, а вы…       Ася не часто видела его пьяным, но знала: когда он в таком состоянии, мир вокруг превращается в минное поле. Каждый шаг — риск.       Она тихо ходила по комнате, не снимая пальто, будто готовилась к побегу в любой момент. Взгляд упал на бабушкин шарф, аккуратно сложенный на кровати. Мягкий, тёплый, с узором из снежинок — бабушка вязала его долгими зимними вечерами, напевая старинные песни. «Беги. Беги отсюда!» — билось в голове.       Ася остановилась, прислушалась. Тишина — резкая, давящая. Где‑то вдали завыла собака. Сумерки опустились на тайгу, и она начала просыпаться: тени в углах шевелились, будто живые.       Ася медленно подняла сумку, начала кидать туда вещи — на ощупь, почти не глядя.  «— Надо аккуратно собраться. Добежать до Ромки. Он поможет, он спасёт».       Эта мысль успокаивала, давала хрупкую надежду.       Медленно опустившись на колени, Ася достала из‑под кровати шкатулку. Внутри — небольшие накопления от школьных обедов, которые она часто пропускала. Дрожащими руками переложила деньги в сумку. Потом потянулась к шарфу.       Дверь медленно скрипнула.       Ася замерла. Сердце пропустило удар, по виску скатился пот. Свет из коридора проник в комнату, как предатель.       На пороге стоял отец. Он опирался на дверной косяк, закрывая весь проём своим телом. В руке — бутылка, тускло отсвечивающая в полумраке. — Куда собралась? — спросил он, и голос его звучал обманчиво спокойно.— Думаешь, я не вижу, что ты задумала?!       Ася задержала дыхание. «— БЕГИ!» — кричала она себе. — Я тебя спрашиваю! — его голос вдруг взлетел до крика. — СБЕЖАТЬ ОТ МЕНЯ РЕШИЛА, МЕЛКАЯ ШАЛАШОВКА?!       Ася увидела, как бутылка пролетела мимо, врезалась в окно. Стекло разлетелось с пронзительным звоном, морозный воздух ворвался в комнату. Волосы на затылке встали дыбом. — И ты решила меня бросить?! Меня?! — он рванулся к ней, лицо исказилось в зверином оскале. — После всего, что я для тебя сделал?! «— БЕГИ!»       Ася сорвалась с места. Пригнувшись, проскользнула под ним, прижимая к себе сумку. Он был пьян — это давало шанс.       Выбежав в коридор, она услышала его зловещий смех, переходящий в хриплый рык: — Ты мелкая шлюха! Думаешь, ты что‑то значишь?!       Ася рванула к входной двери, но отец схватил её за волосы и швырнул в сторону кухни. Она вскрикнула, когда влетела в стол. Деревянная поверхность треснула, посуда с грохотом посыпалась на неё. Боль была резкой, давящей. Осколки тарелок впились в ладони, горячая кастрюля опрокинулась, обжигая кожу. Она взвыла, поднимаясь на четвереньки, кровь стекала по рукам, смешиваясь с кипятком.       Боль была резкой, давящей. Ася взвыла, пытаясь подняться. — Если ты так меня ненавидишь, дай мне просто уйти! — выкрикнула она, переворачиваясь на живот. — Не‑е‑ет, — протянул отец, нависая над ней. — Бабка мертва, шлюха твоя мамаша ушла, осталась только ты. А я тебя не отпущу.       Он замахнулся ногой, но Ася отскочила, снова рванула в коридор.       Дверь. Открыть. Выбежать.       В голову что‑то врезалось — тяжёлое, звонкое. Отец запустил в неё кастрюлю или чайник, кто тут разберёт. Глаза расфокусировались, по лбу потекла тёплая жидкость. Ася старалась сопротивляться, ползла к двери, ломая ногти о деревянный пол. — Куда это ты? К этому еблану Пятифану? — процедил отец, прижимая её голову к стене.— Думаешь, он тебя спасёт? Ха! Да он даже не знает, что с тобой делать! — По… по… пожалуйста, отпусти меня, — шептала Ася, чувствуя, как её поднимают за волосы.       Силуэт отца расплывался, но она ощущала его злобу, гнев, ярость — намного сильнее, чем в прошлые разы.       Тело ныло, расплывалось, её тошнило.       Отец обхватил её шею рукой и больно сдавил. Кислород перестал поступать, лёгкие жгло. Ася барахталась в его руках, как мешок, цеплялась за его руки, пыталась дотянуться до лица. — По… ж… лу… ста… — хрипела она.       Отец лишь сильнее сжал её горло. — Если я не убил твою проститутную мамашу, то убью тебя! — завопил он.— Ты такая же! Такая же дрянь! Ты — её копия! Я вытравлю из тебя эту гниль!       Ася была в ужасе. Но вдруг — голос: «Убей его!»       Не её голос. Старый, злобный, клокочущий. «Убей его, вырви его кишки!» «Дай нам мясо!» «Жра‑а‑ать!»       Ася задёргалась, пытаясь найти хоть что‑то под руками. И вдруг — чехол, холодная рукоять.

Нож

      Схватив его из последних сил, она резко развернулась и с размаху вонзила лезвие в живот отца. Металл вошёл с противным хрустом, будто прорезал плотную резину. Отец замер, глаза расширились от шока. Ася вытащила нож — кровь хлынула потоком, заливая её руки, платье, пол.       Отец отпустил её, отшатнулся. На животе появилось пятно крови. Ася захрипела, жадно глотая ртом воздух. — Ах, ты, сука! — крикнул отец, цепляясь за рану.— Ты...ты... «— УБЕЙ ЕГО!» — этот голос уже не звучал, он командовал.       Ася повиновалась. Схватив нож ещё раз, она с яростным криком вонзила его выше, в грудь. Лезвие вошло с глухим стуком, будто пробило картон. Она рванула его вверх, разрезая плоть — звук был таким, словно кто‑то рвал плотную ткань. Кровь брызнула ей в лицо, горячая, солёная, липкая. Удар. Удар. Удар.       Каждый удар отдавался в голове, как барабанный бой. Отец хрипел, из его рта вырывались стоны, смешанные с бульканьем крови. Глаза были широко распахнуты — в них было отчаяние, непонимание.       Ася чувствовала, как её руки дрожат, но не от страха — от дикой, животной ярости. Она вонзала нож снова и снова, не замечая, как её одежда пропитывается кровью, как капли летят на стены, на пол, на её лицо.       Наконец, она остановилась. Резко. Выдохнула. Взглянула на отца. Его взгляд, полный страха, смотрел на неё.       Глаза потухли.       Ася почувствовала себя наконец‑то сильной. Она остановилась. Резко. Выдохнула. Взглянула на отца. Его взгляд, полный страха, смотрел на неё. Потом глаза потухли.       Голос в голове торжествовал: «Мясо! Свежее мясо! Жрать!»       Откинув нож в сторону, Ася поднялась на ноги. Зелёный шарф, запачканный кровью, висел на плечах.       Распахнув дверь, она оказалась на улице. Морозный воздух ударил в лицо. Она тяжело дышала, пытаясь прийти в себя. «— Я его убила. Убила».       Из груди вырвался смех — истеричный, подрывной. «Иди ко мне, дитя. Я помогу тебе», — звал кто‑то в тайге.       Ася бросила нож. Руки дрожали, но не от страха — от странной, ледяной ясности.       Она подошла к шкафу, достала старую куртку, шапку, перчатки. Накинула всё это, не глядя, будто делала это тысячу раз.       В доме — запах крови, железа, смерти.       В окне — чёрная тайга, зовущая, обещающая убежище.       Она вышла через заднюю дверь. Снег хрустел под ногами, мороз обжигал лицо, но ей было всё равно. Она шла, не оглядываясь, вглубь леса, туда, где деревья смыкались в непроницаемую стену.       Ветер выл, будто смеясь. Где‑то вдали — лай собак, крики, но они звучали всё тише, растворялись в шуме метели.       Ася шла. Шаг за шагом. Всё дальше. Всё глубже.       Тайга принимала её.