Stabilize Into Equilibria (II)

***

      После того, как цирк Слоуна завершил очередной тур, артисты взяли небольшой перерыв — как раз наступила поздняя осень. Джозеф и Трина решили провести зимний отпуск в тёплых краях. Ей нравилась приятная суета — изучение карт, покупка билетов, выбор гостиницы... Трина думала, что в Готэме сейчас льёт дождь со снегом, задувает премерзкий ледяной ветер и тучи не расходятся ни на минуту. А они с Джо в это время наслаждались заслуженными ленивыми деньками, купались в море, фотографировались, ныряли, чтобы рассмотреть кораллы и причудливых разноцветных рыбок. Трина танцевала на пляже под бренчание экзотических струнных инструментов, крутила сальто там же, объедалась мороженым и фруктами, загорала... Но блаженство длилось недолго — впереди маячили новые выступления.       К началу января Трина почувствовала — с ней что-то не так. Её мучила слабость во всём теле, потяжелела и стала болеть грудь, настроение портилось без причины... Дальше становилось только хуже: привычные ароматы цирка вдруг начали вызывать у неё дурноту. А когда к этим симптомам добавилась приличная задержка менструации, Трина рванула к первому попавшемуся гинекологу. На тот момент труппа остановилась в Техасе; Трина не слишком доверяла врачам из Техаса, но тянуть было нельзя. Из больницы она вышла, сотрясаясь в рыданиях. Она, вне всяких сомнений, была беременна, и аборт ей делать не рекомендовали, потому что у неё оказался отрицательный резус-фактор: если прервать первую беременность, Трина могла получить серьёзные проблемы с последующими в перспективе. Джо воспринял новость о грядущем пополнении в семье спокойно — как, впрочем, и любую другую. — Начнём цирковую династию, а?! — он нежно приобнял Трину и заглянул ей в глаза. — Мальчик, девочка… да неважно! Дети — это здорово. Я постараюсь быть лучшим отцом, чем мой исчезнувший папаша. Для этого мне будет достаточно просто… не сбежать от тебя? — Я не хочу рожать сейчас! Мне всего двадцать один! — А мне — двадцать три, и что? Вдруг у тебя больше не получится забеременеть? — Переживу, — без особой уверенности в голосе буркнула Трина. — Сомневаешься ведь, — он вздохнул. — Да! — она перестала сдерживаться и разрыдалась. — Джо, я тебя люблю, я не хочу тебя терять, но ребёнок?! Рано! Я не готова быть мамой! Я буду просто ужасной мамой! Я не умею! Я хочу детей с тобой, очень, но позже! Потом! — Тише, тише, — забормотал Джозеф, — тебе нельзя нервничать! Не воспитаешь ты — вон, целая труппа подстрахует. Мы справимся, котёнок. Я тебя не брошу. Обещаю.       Трина презрительно фыркнула в ответ на «котёнка». Мысль о том, что у неё к концу лета появится младенец, вгоняла её в ужас. И чёрт с ними, с памперсами и кормлениями, люди приспосабливаются ко всему, но как путешествовать с новорождённым? Летать на самолёте между континентами? Сутками трястись в душном вагоне на железной дороге? Малыш не увидит ничего, кроме цирка, а вдруг ему не понравится атмосфера? Что, если он — или она — захочет стать учёным или военным? Кто ему поможет? И Джо, и Трина — сироты…       Всю беременность она провела в тревоге. Ситуацию усугубило то, что в марте от старости умерла бабушка Трины, которая отметила девяностолетний юбилей. Трина ненавидела себя за то, что ей пришлось организовать похороны дистанционно, через знакомых и по телефону. Плача по ночам, она начала мечтать о том, что у неё родится девочка — Трина назвала бы малышку в честь бабушки. До этого ей было всё равно, какого пола ребёнок у них появится. Беременность вообще сделала её сентиментальной: Трину мучила совесть за то, что в её семье всё было слишком хорошо. Бабушка Далия обзавелась дочкой в таком возрасте, когда у большинства женщин уже появлялись внуки — волевая, сильная, она искала супруга под стать себе, но так и не нашла, родила в итоге «для себя» от случайной интрижки на курорте. Мама Трины получилась странной — тоже металась, но не потому, что считала всех мужчин вокруг недостойными, а из-за того, что сидела на «игле» эмоций. Отношения, как у Трины и Джо, показались бы её матери тошнотворно скучными. Той хотелось драмы, драйва, разбитой посуды, литров выплаканных слёз...Пока бабушка была моложе, она гоняла кавалеров из квартиры дочери, но стоило ей дать слабину, как та связалась с женатым на тот момент Генри Хортоном и моментально забеременела. Далия не стала отправлять дочь на аборт — вознамерилась вместо этого воспитать из внучки или внука что-то достойное. Жена Генри постоянно приезжала к ним домой, плакала, умоляла Мэй — мать Трины — оставить её мужа в покое, но той нравился сам процесс борьбы, и сдаваться Мэй не намеревалась. В мамино оправдание Трина могла только сказать, что в молодости её отец был потрясающе красив. Теперь она думала, что тоже стала бы до последней капли крови воевать за Джо — как вообще допустить, чтобы такой бриллиант перешёл в руки другой женщины?! Трина иногда чувствовала, что не заслужила своего мужа. Джозеф, узнав о её беременности, буквально своими руками выдавливал соки из фруктов, потому что в покупных было «слишком много сахара», выгуливал Трину по вечерам, чтобы та получила достаточно свежего воздуха; он даже тематические книги читал и общался с молодыми родителями, выискивал их — уже в Готэме — на детской площадке неподалёку от их дома! Трине казалось, что не могло у неё быть такого заботливого спутника жизни: либо где-то крылся подвох, либо в далёком будущем её уже ждала расплата за счастливые моменты.       По возвращении в Нью-Джерси Трина нанесла запоздалый визит в клинику, где местные врачи огорошили её дважды. Во-первых, с весьма высокой вероятностью, Трина ждала мальчика. Во-вторых, плод был слишком крупным, чтобы пройти через её тазовые кости, и ей, по результатам обследований, требовалось кесарево сечение. Вторая новость расстроила Трину до слёз. Восстановление после операции, как она считала, займёт у неё больше времени, чем реабилитация после естественных родов. И она по-прежнему не отпускала робкую надежду на то, что будущий сын окажется дочерью. — «Может, ультразвук ошибся… — Трина беспокойно пыталась найти удобное положение в кровати, но, по её ощущениям, к концу срока её живот весил столько же, сколько и она сама. — Всякое случается. Будь девочкой. Пожалуйста, будь девочкой! Я не знаю, что делать с сыном! Даже имя для мальчика выбрать не могу, никакое не нравится!»       А ещё она не хотела рожать в Готэме. Но у Джо с жильём дела обстояли ещё хуже — он когда-то появился на свет в глубинке штата Мэн, где вокруг не было ничего, кроме леса и заросших кувшинками прудов. Чтобы отыскать акушера, там сначала требовалось победить парочку медведей, перейти болото вброд, разогнать местных лосей и добраться до цивилизации. Джо говорил о Мэне как-то скользко, робко, неуверенно. Не будь Трина настолько беременной и рассеянной, она бы вытрясла из него правду, но пока мысли о грядущем прибавлении вытесняли из её головы все остальные. Джо сам покрасил детскую, собрал кроватку; вся труппа смотрела за Триной, кормила её витаминами, коллеги дарили ей бесчисленное количество младенческих вещей и выдавали горы советов — нужных и не очень. Гимнастки шутливо кричали: «только не чихай на нас, не вздумай!», Диего при виде Трины тушил сигареты и прятал их прямо в карман, Себастьян вставал с места и усаживал её — на последних неделях беременности она чувствовала себя размером с Юпитер и передвигалась соответствующе, медленно и с трудом. От умиления и любви к коллегам ей хотелось рыдать.       Врачи тоже говорили, что всё в порядке — показывали Трине записи сердцебиения плода, снимки УЗИ. Ей даже предложили самой выбрать дату кесарева сечения в диапазоне с двадцать пятого по тридцатое августа. Трина наугад ткнула в двадцать седьмое — мол, пусть будет посередине. Врач утешал её, уверял, что в операции нет совершенно ничего страшного — якобы, Трина просто уснёт на операционном столе и проснётся уже мамой. — Вы ведь знаете, почему кесарево сечение так называется? — не унимался доктор. — Таким способом на свет появился сам Цезарь, методика отрабатывалась целыми столетиями, Вам не о чем переживать, миссис Тодд. Конечно, это слух — насчёт конкретно Цезаря, но сам факт, что в те далёкие времена уже существовало такое понятие…       Трина, которую от речей врача по-настоящему укачало, вышла из больницы и вздохнула. В городе стояла какая-то тропическая, удушающая жара, и ей внезапно захотелось мороженого со вкусом арбуза — мерзкого, химического, приторного... Трина купила его в ближайшем киоске, но оно растаяло быстрее, чем она успела его доесть. Она так и шла домой в перепачканном сарафане и с вымазанными ярко-красным красителем руками, распугивая прохожих. Ей было жаль упускать такую необычную для Готэма погоду, поэтому она решила прогуляться пешком, даже несмотря на свой неподобающий для этого вид. К её возвращению Джо уже приехал с репетиции и теперь готовил ужин. Трина подкралась — насколько ей позволяло её положение — к нему со спины и игриво воскликнула: — Бу!       Джозеф резко обернулся и побелел. Трина испугалась и подняла руки вверх. — Милый, всё в порядке, мы не ранены, это краситель от мороженого, — виновато пробормотала она. — Мы с Лисёнком хорошо себя чувствуем. — О… чёрт. Чёрт возьми, Трина. Я тебе всё никак не мог сказать, — Джо загасил конфорку и обвалился на стул. — Наверное… пора. Это знак. — Ты мне изменил?.. — Трина, несмотря на жару, вздрогнула, как в ознобе. — Нет, ты чего, — он поднял на неё грустный взгляд. — Это про другое, про М-Мэн... — Что там? — Трина аккуратно села напротив мужа. — Я... я... — когда Джо волновался, он начинал сильно заикаться, — н-на с-самом д-деле т-т... т-тоже из Г-Готэма. — Стой, ты что, выдумал Мэн? Но зачем?.. — растерялась она. — Мойотецубийца, — одним словом выпалил Джозеф и уронил лицо в ладони. — Маньяк? — у Трины пересохло во рту. — Серийный? — Нет, нет, он пил... Зарубил с-с-соседа т-топором. Д-дрова д-для к-камина колол... им. — Тьфу ты! — рассердилась она. — Мой папаша тоже по пьяни за матерью с ножом гонялся. Да и мама у меня больная на голову, ты в курсе. Нашёл, чем удивить. Ты же сам не пьёшь? — ...редко, — пробормотал Джо. — Ну и всё тогда, — Трина взяла его за руку. — Он ведь не убивал твою маму? — Нет! — краски совсем сошли с лица Джозефа. — Она упала… сломала к-каблук, ударилась головой о с-с-ступеньку. Недавно… я уже выступал в цирке тогда. Отец до сих пор сидит. Он болеет, но я к нему не езжу. Мне его не жаль. Мама с н-ним развелась, — он переставал заикаться, но пальцы у него были по-прежнему ледяные, — и увезла меня к себе на родину, в Мэн. Фамилию мне не стала менять... поговорила с п-папиным братом, он её убедил. — То есть, у тебя есть родня в Готэме? — сообразила она. — Да, — Джо кивнул. — Они помогут нам с ребёнком? Или… — Я бы не хотел лишний пересекаться с ними, Трина, — Джо взъерошил взмокшую от пота чёлку. — Мой кузен, Уиллис, он… Не самый лучший кандидат для этого. И они смеются над моей профессией. В их глазах я по умолчанию клоун. — Ага, понятно, сразу «нет», — она скривилась. — Сами они клоуны! В оскорбительном смысле этого слова, а не как Уолдо! Разберёмся и без них.       Трина отчего-то не встревожилась особо, узнав жуткую правду об отце мужа. В конце концов, она сама выросла в районе, где появляться на улице после семи вечера было равноценно суициду, и за свою недолгую жизнь успела повидать всякое. Мысли о том, что её ребёнку могут достаться дедушкины гены, Трина старательно отгоняла прочь. — «Сделаем так, чтоб ему было некогда убивать людей, — рассуждала она. — Утром он будет учиться, после обеда — тренироваться, а вечером — заниматься уборкой и инвентарём. Ему… Он… или она, всё-таки?» — Трина вопреки всему продолжала слепо верить, что у неё родится дочь. Она не могла объяснить себе, чем именно её не устраивал сын, просто сидело внутри какое-то странное чувство, что с девочкой ей будет легче.       В пользу теории о многочисленных врачебных ошибках говорило и её тело — Трина подозревала, что ни до двадцать пятого, ни, тем более, до тридцатого числа она не доходит. Её постоянно изводили тренировочные схватки, боль в бёдрах не отпускала ни на минуту; ещё и жара не спадала, поэтому Трина совершенно потеряла сон. Она даже плакала по ночам от обиды и несправедливости, слушая мерное посапывание Джозефа. Несколько раз они приезжали в больницу, но там Трине неизменно заявляли, что она ещё не готова рожать. Из-за бессонницы и болей её настроение перекосилось настолько, что она стала всерьёз переживать, что может лично зарубить кого-нибудь топором — мужа, например, или самого Слоуна, который заранее уже запланировал шумную вечеринку в честь появления Лисёнка на свет. Немного спасал прохладный душ и лёгкие фильмы без напряжённых сюжетов, под которые у Трины получалось дремать.       К сожалению, в своих предчувствиях она оказалась права. Шестнадцатого августа, ближе к вечеру, у Трины внезапно отошли воды. День получился расслабленный — утром наконец-то явился вызванный управляющим ремонтник и починил кондиционер. Боясь верить свалившемуся на неё счастью, Трина лежала на диване и буквально постанывала от удовольствия, когда струи прохладного воздуха касались её лица. Джо съездил на фермерский рынок, приготовил обед, вечером они собирались погулять в парке... Но у малыша были свои планы. Трина с недоумением смотрела на то, как под ней расплывалась прозрачная лужица, и только потом догадалась закричать: — Джозеф! Джо, нам срочно, прямо сейчас нужно в больницу! Я рожаю! По-настоящему, не как раньше!       Первая схватка настигла её уже в машине. Трина Тодд была спортсменкой и цирковой гимнасткой, она часто получала травмы: ломала кости, растягивала и рвала связки... Всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что она испытала в тот летний день. Её уверенность в том, что она «на опыте» сумеет перетерпеть боль, рассыпалась в первый же час. Она буквально выла — в машине, на парковке, в холле... Хуже всего оказалось то, что её жалобам никто не поверил. Первые роды, крупный ребёнок — не может, якобы, ей сразу же стать так невыносимо плохо. Медсестра осмотрела её равнодушно и засунула куда-то в конец очереди. Трину трясло, она плакала, хваталась за стулья, изгибалась в немыслимых позах, но никому, кроме Джо, не было до неё дела. Он поил Трину отвратительно тёплой водой из бутылки и старательно массировал ей поясницу. В перерывах между её схватками он регулярно метался к стойке и обратно, однако это не помогало — приоритет в очереди они так и не получили. Трине казалось, что низ её живота распиливали бензопилой, при этом не забывая крошить тазовые кости гигантской кувалдой. Она ненавидела маргинальный, безразличный к чужой боли Готэм, поспешное решение сохранить беременность, занятия профессиональным спортом и тот факт, что отцом её ребёнка стал задевающий головой потолки Джозеф Тодд. У неё даже проскочила абсурдная мысль, что ей нужно было три года назад флиртовать с Дереком, который дюймов на десять ниже, чем её супруг, чтоб теперь так не мучиться. Когда от боли Трину начало неконтролируемо рвать, Джо, игнорируя все гневные вопли персонала, помчался прямо в родильное отделение, чтобы отыскать хоть какого-нибудь врача. Трина осталась одна посреди людской толпы. Через несколько минут к ней подошла уборщица и абсолютно невозмутимо, будто в приёмном отделении такое случалось каждый день, вымыла пол.       Через некоторое — неопределённое — время в холл вернулся Джо. За ним бежали сразу несколько фигур в голубых медицинских костюмах. Трину наконец-то подняли, уложили на каталку и повезли в операционную. Джозеф шагал рядом, сжимал её руку, твердил, что она очень сильная, справится; что врачи обязательно помогут и ей, и ребёнку... — Пошёл ты к чёрту, — прохрипела Трина. Горло у неё саднило от крика и рвоты, в глазах темнело, каждый вдох давался с трудом. — Я не буду никого рожать! Я передумала! Я хочу домой! — Потерпи, потерпи ещё чуть-чуть, — умолял Джозеф, — сейчас тебе дадут наркоз, ты уснёшь, а когда очнёшься, у нас уже будет сын. — Может, он всё-таки дочка... — давясь слезами, прошептала Трина.       Она по-прежнему орала, не стесняясь, во весь голос, пока её переодевали, ставили ей катетер в вену, быстро, деловито вводили в него что-то, помогали забраться на стол... Трина хватала за халаты всех, кто пробегал мимо неё, и в полубреду спрашивала: «Где Джо? Где мой Джо?!» Её не успокаивали, просто мягко убирали её руки и отмахивались. Врач, который вскоре показался в операционной, не внушил Трине доверия. Даже с закрытой медицинской маской лицом он выглядел вчерашним — если не сегодняшним — студентом. — Мне очень больно, — по-детски пожаловалась ему Трина. — Понимаю, миссис Тодд. Давайте-ка оценим фронт работ, — у него был беспокойный голос и внимательный взгляд. Это убедило её в том, что хирург совсем юный. Он аккуратно ощупал её живот и вдруг жестоко вонзил пальцы куда-то по обеим сторонам над лобковой костью. Сменившееся выражение его лица — той части, которую видела Трина — напугало её почти до потери сознания. — Что там такое? — прошептала она. — Что? — Хочу Вас сразу предупредить, — его приветливая интонация в один миг стала жёстче, — будет большой и некрасивый вертикальный шрам. Если потом Вы захотите родить снова, то единственным вариантом останется повторное кесарево сечение... — Я не буду больше рожать! — её снова затрясло. — И по хрену мне на этот шрам, только достаньте моего мальчика из меня живым! — внезапно она поняла, что согласна и на сына, лишь бы малыш был невредим. — Миссис Тодд, я знаю, что это сложно, почти невыполнимо, — врач, пока одна его рука была внутри Трины, а вторая лежала на её животе сверху, — но, пожалуйста, попытайтесь не тужиться. Вы усугубляете ситуацию, ребёнок травмируется. — Я не могу! — закричала она. — Он сам это делает! — Дышите пока со мной вместе. Анестезиолог в пути, — он похлопал Трину по руке. — Я бы сказал, что он даже уже бежит. Ды-ши-те, — по слогам произнёс хирург. — У меня точно не получится... без операции? — она всхлипнула. — Нет, плод не пройдёт, — в его вердикте послышалось сочувствие. Она окончательно укрепилась во мнении, что тот работал в больнице недавно; медики в силу профессии черствели крайне быстро. — Вообще никак не пролезет, даже обидно. Если бы у Вас таз был совсем чуть-чуть пошире, Вы бы уже обнимались с сыном. — Я акробатка, — она испустила длинный печальный вздох, глядя прямо в бестеневую лампу. — Ух ты, — по-человечески радостно, нетипично для жителя Готэма восхитился тот. — На Олимпиаде были?       Она отрицательно помотала головой. — Так, — он заметил, что Трина засуетилась на столе, — так, не забываем...       Конец его фразы она не услышала за собственным воплем. Трина с самого начала кричала не намеренно, просто её организм, когда подступала схватка, будто бы сам по себе издавал звуки, достойные лучших фильмов в жанре «ужасы». Наконец, в комнате появился и анестезиолог. Тот с порога спросил у Трины про аллергию, и она не слишком уверенно ответила, что никогда не страдала таким. Во всяком случае, однажды, лет в двенадцать, ей вправляли сломанную кость под общим наркозом, и никаких проблем не возникло. — Знаете, миссис Тодд, — хирург наклонился к ней, — у меня сегодня тоже день рождения. И мне правда приятно разделить его с Вашим сыном. — С праздником, доктор, — Трина в отчаянии наблюдала за тем, как её руки и ноги привязывали к операционному столу. Она напомнила себе лягушку, которую вот-вот будут препарировать хихикающие старшеклассники. — Может немного пощипать, — предупредил анестезиолог, начиная вводить в венозный катетер какое-то тускло-белое лекарство. — Давайте вместе посчитаем с десяти до одного? — Десять, — послушно завела она, — девять, во-семь... семь...       И Трина с удовольствием провалилась в блаженную темноту, ощутив перед этим, как по её щеке сползла слеза облегчения.

***

      Просыпалась она больно, трудно и долго. Ей виделись кошмары, в которых она стояла в центре окровавленной арены, прижимая к себе новорождённого сына, а со зрительских мест на неё погасшими, мёртвыми пустыми глазами смотрели другие участники её труппы — все, как один, с перерезанными глотками. Трина в ужасе звала мужа, металась по кровати... Во рту страшно пересохло, но пить было нельзя — кто-то, желая облегчить её страдания, периодически прислонял к её растрескавшимся губам влажный ватный тампон. Трина приподнималась и пыталась высосать из него как можно больше воды, стонала, брыкалась, порывалась свалиться на пол... Её упорно ловили и укладывали обратно. Она сразу же засыпала, снова оказывалась на арене в окружении трупов, кричала, и цикл повторялся.       Когда Трина смогла удержать глаза открытыми дольше, чем на пару секунд, она увидела Джозефа. Тот выглядел так, будто умер ещё на прошлой неделе — бледный, синий даже, уставший и больной. — Привет, — он наклонился и нежно поцеловал её в лоб, — а вот и ты, мама-лисица. Как ты себя чувствуешь? — Больно, — поморщилась она. — Долго я…? — Долго, почти целые сутки. Прости, милая моя. — За что? — удивилась Трина. — Мальчишка всё-таки родился, — Джо опустил голову. — Здоровый, крепенький такой рыжик. На тебя похож, красивый. — Ладно, что уж теперь, — она расстроенно вздохнула. — Можно на него посмотреть? — Ты в порядке? У тебя хватит сил взять его? — Ну… да, — Трина попробовала сесть. Швы сразу же обожгло болью, она зашипела сквозь зубы, но уцепилась за борта кровати и сумела удержаться. Джо подсунул ей подушку под спину, чмокнул её в щёку и ушёл искать медсестру. Неожиданно Трине стало страшно. Она боялась встречаться с сыном, смотреть ему в глаза. — «Вдруг я ему не понравлюсь? Вдруг он обиделся на то, что я хотела девочку? Вдруг я нечаянно уроню его? Вдруг…»       Она зажмурилась, когда Джозеф аккуратно положил ей на грудь что-то тяжёлое и тёплое, завёрнутое в одеяльце. Выдохнув, как перед выступлением, Трина приоткрыла один глаз. Потом — второй. Её руки будто сами собой вцепились в малыша, и она заплакала — неосознанно; думала, что причиной тому был внутренний гормональный всплеск. — Ой, ты солнышко, — Трина даже не подозревала, что у неё в арсенале среди прочих затесалась и такая сладостно воркующая интонация голоса. — Рыженький! Чьи это ручки, а? Чьи это глазки? Как же ты, бедняжка, скрутился весь, чтобы поместиться в мой живот? Подожди... Джо, что это с ним? Он... в синяках?.. — она похолодела от страха. — Это... да, есть немного, — Джозеф чмокнул её в плечо. — Не волнуйся, внутри его головы всё в порядке, врачи уже посмотрели. А синяки заживут. Он просто крупноват для тебя оказался. — Прости, мой маленький, прости, прости, — она целовала сына везде, куда могла дотянуться — макушка, лобик, щёчки, ножки, ручки, живот... Мальчик ещё не умел фокусировать взгляд осознанно, глядел то на Трину, то куда-то сквозь неё, то в стороны, забавно морщился и сосредоточенно сопел. Джо протянул сыну ладонь, и в ответ тот рефлекторно вцепился в его палец. Трина, забыв о боли, рассмеялась от умиления. Слёзы противно перетекали с её щёк на шею, но ей было совершенно нечем их промокнýть. — Запоминай, — начал Джозеф. — Я лис побольше, — он свободной рукой показал на себя, — а вот мама-лисица, — он кивнул на Трину. — Ты наш лисёнок. Добро пожаловать в… клан? Как это правильно сказать? — Перестань, — она подавилась хохотом, — пожалуйста, прекрати меня смешить. Мне больно напрягаться. В стаю, наверное. Аву-у-у-у! — она запрокинула голову и изобразила воющую на луну волчицу. — Милая, лисы лают, а не воют, — Джо, несмотря на усталость, тоже развеселился. — Ты хоть раз видела воющую лису? — Да, вчера, пока рожала…       Они опять засмеялись. Трина буквально делала это сквозь слёзы, но то ли пережитый стресс, то ли буйство гормонов в её организме не давали ей успокоиться. Сынишка, которого она держала бережно, как ценный древний артефакт, недовольно завозился и сердито нахмурил бровки, готовясь орать. — По-моему, мы его бесим, — расстроилась Трина. — Он думает, что родился у полных придурков. — Он просто адаптируется, — утешил её Джозеф. — Сделаю вид, что поверила. — Как мы его назовём? — Без понятия, — Трина закатила глаза. — В этом и проблема! Девочка была бы Далия, а мальчик… Дедушки, очевидно, отпадают? — Пожалуй, не стоит дёргать тигра за усы, — согласился Джо. — Моего папашу звали Генри, имя, вроде бы, хорошее, но пошёл он в… — она прикусила язык, чтобы не ругаться при младенце. — Жалко, если честно. Генри мне тоже нравится, но раз так... — Давай Билл? — Почему Билл? — удивился Джозеф. — В честь президента, — ухмыльнулась Трина. — Он не выглядит, как Билл, — Джо погладил сына по спине. Тот продолжал хмуриться. На лице малыша отчётливо читалось: «да что за хрень здесь творится, верните меня туда, откуда вытащили! немедленно!» — Лиам? — Нет, тоже нет. Противное какое-то звучание, Ли-и-иам. — Нормальное, — возразила Трина.       Они спорили несколько дней подряд, лично и даже по телефону, пока не сошлись на нейтральном распространённом имени Джейсон. Второе имя — Питер — мальчику дали в честь хирурга, который оперировал Трину. Она во время очередного осмотра попыталась убедить молодого доктора уехать из Готэма, но тот только отмахнулся — мол, «Вы преувеличиваете, не может здесь всё быть настолько плохо». — Вдруг он реально любит наш город? — спросил Джо, когда всё семейство наконец-то вернулось домой. Джейсона выписали по графику, а вот Трина сильно задержалась в больнице — её внутренние швы никак не хотели затягиваться. Доктор Питер старался, накладывая аккуратные стежки, но стресс, видимо, сделал своё чёрное дело, и она больше двух недель переживала одно кровотечение за другим. — Или ему нравится лечить умников, которые наглотались воды из залива, на ножах подрались, друг в друга выпустили по обойме… Шикарная практика ведь! Уникальная! Где ещё найдёшь такую, как не в Готэм-Сити?! — А я считала врачей умными людьми, — скривилась Трина.

***

      В следующий тур цирк уехал без неё. Реабилитация проходила сложно — Трина потеряла много крови, поначалу ей вообще были запрещены любые физические нагрузки, даже ходьба и плавание. Доктора также предупредили, что если она забеременеет раньше, чем швы успеют зажить, то это в прямом смысле слова убьёт её. Трина заверила их, что больше никогда, никогда в этой жизни не станет никого рожать. — Никаких физических нагрузок, — ворчала она, укачивая сына, — ага, конечно! Вы попробуйте каждый день по несколько часов таскать на себе этого слонёнка! Джей-Джей, я не успеваю покупать тебе одежду, ты вырастаешь из неё, пока я везу её из магазина! Эх, угораздило тебя, конечно, — Трина чмокнула засыпающего сынишку в макушку. — Нам надо было не рожать тебя в августе, а делать. Тогда бы ты вылез в мае и хоть на солнышко посмотрел. А теперь всё — сентябрь, сейчас польют дожди, и до апреля чистого неба не увидим. Как же я надеюсь, что ты уедешь из Готэма навсегда, когда станешь взрослым... Или мы с твоим папой накопим денег и купим квартиру где-нибудь в другом городе. Только не Готэм! Ты достоин лучшего, Джей-Джей.       Тем не менее, Трина признавала — с ребёнком ей повезло. В парках и в очереди к педиатрам она видела других матерей, разговаривала с ними, и от некоторых историй у неё волосы вставали дыбом. Джейсон, активный и непоседливый, по крайней мере, хорошо ел и быстро приучился спать по ночам. Вообще, от материнства она ожидала гораздо худшего. Джейсон, разве что, любил на площадках подраться с другими детьми, а в остальном был удобный, самостоятельный и даже почти послушный. Трина вернулась к полноценным тренировкам лишь через год и с тоской поняла — прежней формы она не достигнет. Её таз стал шире, она чувствовала это физически, мышцы живота упрямо отказывались подчиняться, появились проблемы с венами, позвоночником… Со временем она сменила прыжковую акробатику на номера с дополнительным инвентарём. Труппа продолжала расширяться: наняли нового иллюзиониста с двумя ассистентками и велофигуристов; несмотря на растущую популярность Интернета и дистанционных трансляций, число зрителей в цирке не уменьшалось.       Путешествия с ребёнком тоже оказались легче, чем предполагала Трина — ну, или она вытянула очередной счастливый билет, обзаведясь именно неприхотливым Джейсоном, которого не укачивало до тошноты ни в самолёте, ни в автобусе, ни на пароходах. Он практически не болел, мог похвастаться отменным аппетитом и устойчивой нервной системой. С ним возились все подряд: Уолдо, Себастьян, новый иллюзионист, Шон, дочка которого была на полгода младше Джея; помогали другие гимнасты, униформисты… Джо рассчитывал натренировать сына под себя, но вскоре выяснилось — будучи ребёнком цирковых родителей, Джейсон Питер Тодд почему-то обладал пластикой монолитного бетонного блока и грацией холодильника. Он унаследовал от мамы крепкое телосложение, а от папы — выдающийся рост; более неудачного сочетания для будущего воздушного гимнаста придумать было просто нельзя. — Ну же, Сойка! — кричал Джозеф. Эту забавную кличку Джей получил примерно через неделю после рождения, пока Трина ещё лежала в больнице, и она думала, что птичье прозвище её сыну очень шло. — Тяни носки! Расправь плечи — нет, не так! Подбородок выше! Руки! — Да не мучай ты мальчишку! — встревал Уолдо. — Не его это, на трапециях болтаться. — Так ведь он сам просится… — Мало ли, куда он там просится, — вздохнул тот. — Джо, ты меня прости, но твой сын висит, как мешок с цементом. Данных ноль.       Сбылось то, за что переживала Трина — её ребёнок был совершенно не создан для цирковой арены. Путём многочисленных экспериментов они с Джо пристроили Джейсона в парный партерный номер с девочкой, той самой дочерью фокусника. Ребята исполняли акробатические элементы с поддержками, вызывая у своих сверстников восторг. Девочка, её звали Лайла, идеально вписалась в эту роль — невысокая, щупленькая, очень гибкая. Джей был сильным, выносливым, с хорошей координацией, так что должность своеобразного «нижнего» оказалась для него единственным вариантом.       Шли — летели, как осенние листья на ветру — месяцы и годы. Трина и Джозеф понемногу откладывали деньги на будущее, задумывались о том, что рано или поздно им придётся завершить карьеру. К тридцати физическая форма была уже не та, что в юности — требовалось больше отдыха, восстановительных процедур, лекарств… Трина понимала, что её резервы подходили к концу. Джозеф устал тоже. В свободное время они обсуждали, чем займутся после увольнения из труппы. От спорта Трина по-прежнему отказывалась, вместо этого мечтала выучиться на физиотерапевта или реабилитолога. Джо, напротив, хотел устроиться в какую-нибудь школу и тренировать детей; как он сам смеялся — «со своим не вышло, может, хоть с чужими получится».