Я буду бороться за нас, чего бы мне это ни стоило...

Мой конкурент, Чон Джин, стоял по стойке «смирно» у кабинета судьи в здании Верховного суда, выглядя безупречно и собранно, в то время как я влетел туда весь потный и с галстуком, перекинутым через плечо. У меня даже осталась минута в запасе. Джин взглянул на часы и самодовольно кивнул мне в знак приветствия. В своем кабинете судья Миллер ознакомился со сведениями об успеваемости, с результатами последних экзаменов и просмотрел наши заметки по судебным разбирательствам, которые он дал нам в последнюю встречу месяц назад. Судья Ким Миллер был добрым человеком, но от него никогда не услышишь ни комплимента, ни упрека: о его непроницаемом выражении лица ходили легенды как в зале суде, так и за его пределами. Он одинаково беспристрастно кивал как Джин, так и моим достижениям. – Итак, ваше последнее задание, прежде чем я приму окончательное решение, – сказал судья, обращаясь к нам обоими. – Опишите краткую информацию о любом инциденте в вашей личной жизни и как бы вы с ней справились в качестве прокурора. На этом все. До следующего месяца. Я моргнул, выдохнув с облегчением, так как ожидал чего-то поистине тяжелого, но это задание казалось довольно простым. Я уже знал, о чем буду писать. «Мама. Я напишу о маме» – Мистер Ли, можно вас на минутку? В глазах Джина отразилась паника, которую он быстро спрятал. – Да, конечно, Ваша честь. Судья Миллер сидел за своим столом, и без своей черной мантии он мало походил на прославленного федерального судью, скорее, на обычного дедушку. Фотографии его семьи выстроились в ряд на его столе и висели на стенах наравне с дипломами и почетными грамотами из различных университетов. Небольшой снимок внучки, которая, вероятно, была ровесницей Чонина, занимал место на стене вместе с благодарственным сертификатом от профсоюза полицейских Сеула. Он снял галстук и расстегнул воротник, затем сел на свое место, посмотрев на меня. – Выпускные экзамены через две недели. – Да, Ваша честь. – Нет ни единого шанса, что вы их провалите. – Надеюсь, что нет, Ваша честь. – И вы зарегистрировались на сдачу экзамена в следующем месяце. Я кивнул. Конечно, пусть это и стоило целого состояния – мне пришлось подрабатывать репетитором по праву по ночам, когда Айен засыпал, – но я справился. – Все готово. – Вы мне нравитесь, мистер Ли. Думаю, что вы станете блестящим прокурором… Мне с трудом удавалось сохранять спокойное выражение лица. – Спасибо, Ваша честь. – Нет ни единого шанса, что вы их провалите. – Надеюсь, что нет, Ваша честь. «Он принял решение. Он собирался выбрать меня. Господи, все бессонные ночи, старания и упорный труд стоили этого». – На бумаге… – добавил он. Тело напряглось. – Спасибо?! – скорее спросил, чем поблагодарил его. – Сегодняшнее задание выполнено безупречно. Не был упущен ни один прецедент, каждый аргумент тщательно проработан. В этом отношении все намного лучше, чем у мистера Чона. Но знаете, что выделило его работу и чего так не хватило в вашей? – Нет, Ваша честь. – Жизни. Я нахмурился. – Боюсь, что я не совсем понимаю… – У вас ведь маленький сын, не так ли? – Да. Ему тринадцать месяцев. Судья Миллер улыбнулся и повернул голову к фотографии на стене. – Это моя внучка, Кили, примерно того же возраста. Она чудо. – Но его улыбка быстро пропала. – Я хочу отдать вам эту должность, мистер Ли, но если бы мне пришлось делать выбор сегодня, то я нанял бы мистера Чона. Мое бешено колотящееся сердце остановилось и ушло в пятки. Я расправил плечи, готовясь принять поражение с почетом, как настоящий мужчина, но у меня во рту пересохло. – Простите, Ваша честь, – сказал я. – Все еще не понимаю. – Как я уже сказал, твоя работа безупречна. Научный и чисто академический подход, и это неудивительно, учитывая, что на данном этапе ты еще студент. – Он оперся руками о стол, переплетя пальцы. – Ты рассматривал дело «Джонсон против МакКензи»? Я мысленно пробежался по спискам дел и отыскал нужное. – Это была… апелляция, – вспомнил я. – Срок наказания подсудимого был уменьшен благодаря хорошему поведению и выполненным программам во время тюремного заключения. Я не понимаю, какое это имеет отношение… – Это имеет отношение, – начал судья Миллер, – к материалам, посвященным переполненности тюрем. Вы решительно выступали за строгое выполнение приговора и безоговорочное соблюдение закона трех ошибок. – Да, Ваша честь, – ответил я. – Таков закон. Судья Миллер кивнул. – В ваших записях нигде не упоминалось о реабилитации обвиняемого или его дальнейшем образовании в пенитенциарной системе. – Я не знал, что мне требуется занимать подобную позицию, – сказал я. – Я подобрал соответствующие законодательные акты, относящиеся к материалам дела. – Да, и вы сделали это блестяще. Вы молодец, мистер Ли. У меня нет сомнений, что из вас получится выдающийся прокурор. И, если быть предельно откровенным, я бы не хотел работать с мистером Чоном. Он немного зануда. Но меня беспокоит, что вы видите только закон, слова на бумаге, а не стоящие за ним жизни. Я выпрямился во весь рост. – В чем дело, Ваша честь. Закон есть закон. Разве наш долг состоит не в том, чтобы в точности соблюдать его? Он выдержал мой взгляд, поджав губы. – Почему вы хотите стать прокурором? «Из-за моей мамы». – Во имя справедливости, – ответил я. – Наказание должно соответствовать преступлению, а преступники должны быть наказаны. – А как же снисхождение? – Я… я не знаю. Не думаю, что следует смешивать личные чувства с работой. Судья Миллер тяжело вздохнул. – Я уже встречал таких, как вы. Энтузиазм бьет ключом, как выразился бы мой отец. Больше заботитесь о том, чтобы быть правым, нежели справедливым. Но вы не бессердечный парень. Я вижу вас. Но именно чувства делают нас людьми, мистер Ли. Человечность есть бьющееся сердце правосудия. – Он откинулся на спинку стула и потянулся за бумагами. – На этом все. Я покидал кабинет с таким чувством, будто меня ударили под дых, а затем облили ледяной водой. И понятия не имел, о чем он меня просил. Даже в самых ранних законодательных кодексах Сеула не было ни слова сказано об эмоциях или чувствах. Вот почему меня привлекала юриспруденция. Черное и белое, правильное и неправильное. По дороге домой я все ломал голову, как же дать судье Миллеру то, чего он хочет. Жизнь. Но моя мать была мертва. Убита пьяным водителем, когда мне было восемь. Я крепко ухватился за поручень, когда поезд въехал в тоннель и за окнами потемнело, как будто он вез меня в темное сердце моих худших воспоминаний. Синие и красные мигающие огни наполняют фойе аляповатым светом. Клоунские цвета с кошмарного карнавала. Стук в дверь. Я выхожу в коридор следом за отцом. Мини дергает меня за штанину. Моему младшему брату всего четыре, но он умен не по годам. Он знает, что случилось что-то ужасное, и напуган. Как и я. Мне так страшно, что я не могу дышать. – Мистер Ли? – Да, – кивает головой отец. – Мне очень жаль, произошел несчастный случай. Папа, пошатываясь, отступает на шаг назад и хватается за дверной косяк. Костяшки его пальцев побелели. Красные и синие огоньки все вращаются и вращаются. Их сирены выключены, но звук оглушает. Он точно крик, что разрывает черноту ночи и пронзает меня, отца и брата. Словно банши, которая вопит от ликования, ведь ничего никогда не будет как прежде. Поезд влился в дневной свет, и я моргнул, отмахиваясь от ужасных грез. Воспоминание медленно отступало, однако не исчезало насовсем, оставаясь кристально ясным в моей идеальной памяти. Обвиняемый – убийца моей матери – дважды попадавший под стражу за управление автомобилем в состоянии опьянения, водил машину с просроченными правами. Но это не имело никакого значения. Судья вынес приговор по собственному усмотрению. «По собственному усмотрению». Как же я ненавидел эту фразу. Водителя выпустили, а через три недели он убил мою мать. Ему присудили двадцать пять лет колонии, но какой, черт возьми, смысл? Он приговорил мою маму к смерти, а отца, брата и меня – к пожизненному заключению. И ничего из этого не должно было случиться. Моя рука сдавила поручень до боли в суставах. Абсурдность ситуации грызла меня изнутри всякий раз, когда я думал об этом слишком долго. Вместо этого я сосредоточился на том, как поступил бы на месте прокурора. Искал убежище в законе, как делал всегда. Но разговор в кабинете судьи Миллера выбил меня из колеи и напугал до чертиков. Если я не дам ему то, что он хочет – жизнь в докладе о бессмысленной смерти, – то потеряю все. Я все еще размышлял над этой дилеммой, когда подошел к дому. В моей квартире Феликс сидел за кухонным столом, рядом с Чонином на высоком стульчике, и кормил его кубиками сыра и нарезанным пополам виноградом. – Привет, – радостно поприветствовала он меня. Его красивое лицо озарило меня словно луч солнца, в котором я хотел согреться. – Заходила Лили. Сказала, что Тэхён сломал кость, но перелом чистый, так что операция не понадобится. – Хорошо-хорошо, рад это слышать. – Как прошла встреча? «Это была настоящая катастрофа». – Нормально. Я облокотился на высокий стульчик Чонина. – Привет, малыш. Я украду у тебя кусочек? – Я схватил кусочек сыра с его подноса и съел. – Сыл, сыл, – воскликнул он и потянулась маленькими пальчиками за светлым кубиком, поднося его ко рту. Я оторвал взгляд от сына, заметив, что Феликс наблюдает за мной. Но он тут же отвернулся. – У него большой словарный запас, – сообщил Феликс, убирая прядь волос с глаз Чонина. – Очень умный мальчик. Да, милый? – Ты не посидишь с ним еще минуту? – спросил я. – Хочу снять этот дурацкий костюм. – Не стесняйся. В спальне я переоделся в домашние фланелевые штаны и белую футболку с V-образным вырезом. И, достав бумажник, взял двадцатидолларовую купюру. На кухне Феликс вытирал лицо Чонина салфеткой, рассказывая ему что-то смешное. Слова Сынмина, сказанные этим утром, обрушились на меня с новой силой. Феликс был красивым, веселым, и он отлично ладил с Чонином. «Почему бы не пригласить его на свидание?» Феликс убрал перегородку с высокого стула Чонина и посадила его на пол, где мой сын начал возиться с деревянными кубиками, разбросанными по ковру у стола. – Мы строили башню, – сказал Феликс. – Я все уберу. – Нет, все в порядке. Вот. – Я протянул двадцатку. – Не знаю, сколько ты берешь за выход, но… Но он резко покачал головой. – Нет. Я должен тебе за прошлый вечер. Когда был слишком назойливым, за что мне до сих пор стыдно, кстати. – Что? Нет. Возьми. Феликс проигнорировал протянутые купюры и опустился на корточки перед Чонином. – Пока, горошинка. – Пока-пока, – ответил Чонин, положив кубик с буквами поверх кубика с цифрой. – Такой умный. – Феликс вскочил на ноги, немного запыхавшись от эмоций. Его глаза стали невероятно голубого оттенка. – Мне пора идти. – Ликс… Его телефон завибрировал, оповещая о входящем сообщении. – О, это Джисон. Мой друг, я пообещал встретиться с ним вечером. «Джисон. Понятно». Я последовал за Феликсом, провожая его до двери. «Джисон собирался пригласить его на свидание, если уже не сделал этого, опередив тебя». – Какой джентльмен, – поддразнил Феликс, когда я придержал для него дверь. – Ты должен взять деньги, – настоял я. – Ты спас мою задницу сегодня, так что… Я снова протянул ему наличку, но Феликс оттолкнул мою руку, задержавшись всего на одно мгновение. Его пальцы были такими мягкими и теплыми. – Мне не нужны твои деньги. Мы в расчете. Повисло неловкое молчание, и в моей переполненной всякой чертовщиной голове не нашлось ни единого возражения. – Пока, юрист-моралист. Он отпустил мою руку с нежной улыбкой на губах и повернулся, чтобы уйти. Но спустя полсекунды остановилась и снова развернулась. – Я передумал. Я знаю, как ты можешь расплатиться со мной. Нервный смешок вырвался из меня. «Господи, этот парень». – Как? – В прошлую пятницу в магазине ты сказал, что я… – Он приподнял руки вверх. Я моргнул. – Что? – Вот именно. Я не знаю. Ты так и не закончил то предложение. Я мысленно вернулся к тому вечеру, к тем словам, которые собирался сказать. – Ах да. – Ты вспомнил, да? У тебя ведь мегамозг. – Ага, есть такое, но не уверен, что ты хочешь это услышать. – Рискни. – Ну, я хотел сказать, что ты парень-ураган. – О, – выдохнул Феликс, и его глаза потухли. – Я словно шквалистый ветер, разрушающий все на своем пути? – Нет, вовсе нет. – Я потер шею. – Я не сказал этого тогда, решив, что ты воспримешь мои слова за оскорбление. Даже сейчас это прозвучало обидно. Но на самом деле… – Это комплимент? Свет в его глазах разгорелся с новой силой, и он подошёл ближе ко мне. – Да. Я имел в виду, что ты клубящийся комок энергии, который затягивает людей так, что они… не могут не поддаться тебе. – Ох, – прошептал он. – Они не могут? «Я не могу». Я склонился над ним, прислонившись плечом к дверному косяку: он был совсем рядом, его дыхание обжигало мой подбородок, и глаза наполнились светом и жизнью. «В Феликсе хватало той жизни, о которой говорил судья Миллер. Я же – машина, которая должна продолжать ехать и ехать, пока от меня ничего не останется». Я выпрямился и растерянно улыбнулся. – Спасибо за заботу об Чонине, Феликс. Его улыбка ослепила меня, а слова, на первый взгляд безобидные, ударили прямо в грудь, пронзив до глубины души. – Спасибо, Сойер, за прекрасный комплимент.