Я буду бороться за нас, чего бы мне это ни стоило...

На следующий день в комнате отдыха в спа-центре «Серенити» я сменил рабочую форму на спортивный костюм. Живот скручивало в узел, а руки отяжелели после дневного массажа. «Это глупо», – в сотый раз думал я, покидая спа. Я до абсурдности не был готов танцевать, боясь облажаться. «Почему ты вообще согласился прийти на прослушивание? – спросил голос в моей голове, подозрительно похожий на Джисона. – Чтобы сказать, что ты пытался, не прилагая никаких усилий?» – О, заткнись, – прошипел я сквозь зубы, продолжая жевать рукав свитера. Когда я приехал в Академию танцев Сеула, у меня в запасе еще оставалось полчаса. Женщина на стойке регистрации сказала, что зал был забронирован под прослушивание, но сейчас он свободен. Я заплатил пятнадцать вон, чтобы зайти и разогреться. В танцевальном зале одну стену занимало зеркало от пола до потолка с перекладиной. Золотистый солнечный свет струился из высоких окон, разливаясь по деревянному полу. У стены под окном, рядом с парой обычных деревянных стульев и несколькими деревянными винтовками, стояла аудиосистема со спутанными проводами. Я поднял винтовку, покрутив ее в руках. Возможно, кто-то репетировал финал «Чикаго», одного из моих самых любимых мюзиклов. Если бы я решился представить себя на сцене, то только в «Чикаго». Я, конечно, был не самым талантливым певицом, но мог взять в руки музыкальный инструмент. Я хотел сыграть Билли Флинна, адвоката. «Тюремное танго» – выступление моей мечты, но вместо того чтобы репетировать и готовиться к главной роли, я пришёл на прослушивание в небольшую независимую труппу, чье объявление красовалось на фонарном столбе. «Ты не удосужился даже немного подготовиться для небольшой независимой труппы, которая рекламирует свои шоу на фонарном столбе». – Тупица. – Я вернул реквизит на место и села на пол. Разминая мышцы, я не сводил глаз с входной двери, которая в любую секунду могла открыться. Войдет руководитель труппы, с которым разговаривал по телефону, и я выставлю себя на посмешище. Но я продолжал растягиваться, пробуждая свое тело от спячки. Хотелось вскочить и убежать, но в четыре пятнадцать дверь открылась, и я остался на месте. Чон Хосок оказался высоким темноволосым парнем лет тридцати, одетый во все черное. За ним по пятам следовала претенциозная девушка в очках и с голубыми прядями в волосах. – Я руководитель и хореограф «Dance cvartal», – сказал он, пожимая мне руку. – Это Паула Ли, режиссер-постановщик. – Привет, – нервно сказал я. – Рад знакомству. Меня зовут Феликс. Я наблюдал, как они оценивают меня взглядом, уверенный, что на моем лице отражался факт моей неподготовленности. – Минуту, пожалуйста, – попросил Хосок. Они с Паулой принесли два стула из боковой части комнаты и поставили их спинками к зеркалу. И поскольку стола не было, они положили свои папки на колени, стараясь выглядеть профессионально. – Начинайте, как будете готовы. Я подключил телефон к аудиосистеме и вернулся в центр зала. Стоило мне занять позицию на полу – лежа на спине, как в Сиднее, – и заиграла музыка. «Музыка – это язык, на котором говорит наше тело». Моя первая учительница танцев сказала мне это, когда мне было восемь лет, а я нахмуренный стоял в костюм, для выступлений. Я ненавидел надевать костюмы для выступлений и всякие украшения. Мне хотелось быть босой и сбросить с себя всю одежду. Но даже тогда нечто внутри меня, что хотело танцевать, обладало неистовой энергией, которую я обожал подпитывать. Я отдавал ей все – свой пот, слезы, ноющие мышцы и растянутые связки. Вся моя сущность стремилась отдаться музыке. Пока я не разрушил все наркотиками. Опорочил. Загрязнил настолько, что танцы – когда по моим венам хлещет кайф, – воспринимались мной как надругательство над чистой энергией. «И вот я снова здесь». Я закрыл глаза, позволив первым звукам проникнуть в мои кости, мышцы и сухожилия – я слушал мелодию всем телом. Когда участник знаменитой корейской группы запел первые строки, моя спина выгнулась на деревянном полу, и я растворился: приподнимался на мягких словах и нежных нот фортепиано и словно возрождался, когда звучал техно-бит. Я забыл обо всем на свете, жил между нотами, от секунды к секунде, чувствуя только то, что хотел чувствовать, не думая и не останавливая себя. Позволил своему телу говорить за меня через музыку, и в его словах не было стыда. Никакого одиночества внутри. Только я сам. Живой. Я рухнул на колени и выгнулся назад, поднимая одну руку вверх и хватаясь за воздух, когда последняя нота растворилась в тишине. Один удар сердца. Два. Я смотрел сквозь несколько прядей, выбившихся из хвоста. Хосок и Паула не отрывали от меня глаз, а затем склонились друг к другу, чтобы посовещаться. Капля пота скатилась по виску, и я понял, что скручивающее чувство в животе исчезло. Мой пульс ускорился от танца, а не от нервов, и мне внезапно стало все равно, возьмут они меня или нет. Но они взяли. – У тебя… – Хосок обменялся взглядом с Паулой, – настоящий дар. – Редкий, природный талант, – добавила Паула. – Спасибо, – выдохнул я. – Спасибо за такие слова. Каким-то образом мне удалось не расплакаться. – Вы уже ходили на какие-нибудь прослушивания? – спросил Хосок. – Я переехал сюда на прошлой неделе. Увидел объявление и сразу позвонил. Они снова посмотрели друг на друга, в их глазах сквозило облегчение. – Скоро состоится премьера, – сказала Паула. – И мы предпочли бы не проводить очередное прослушивание. Нам нужна полная отдача на репетициях, которые проходят каждый вечер, с шести до девяти вечера, а также во второй половине дня по выходным. – Да, конечно. Но по понедельникам, средам и пятницам мне придется уходить раньше. Я должен быть в девять в другом месте. Но это недалеко отсюда, в пятнадцати минутах. – Думаю, ничего страшного, – ответил Хосок. – Если это нельзя отменить. – Нельзя. – Хорошо. Здесь не платят, – жестко добавил он. – Это дело любви всей жизни. Независимое произведение искусства, а не коммерциализированная упаковка из блесток и страз. – Это редкость. – Ей, вероятно, нравилось использовать это слово. – Без прикрас и реально. Никакого притворства, – поведала Паула. – Звучит здорово, на самом деле, – улыбнулся я. – Идеально. – Хорошо, – сказал Хосок, протягивая мне руку. – Добро пожаловать, Феликс. * * * На улице я резко втянул воздух. – Боже мой. Прошло почти четыре года с тех пор, как я последний раз танцевал перед публикой. Четыре года. Я попытался доказать себе, что «Dance cvartal» далеки от мировой танцевальной труппы. Но это было очень важным для меня Я уже начал задаваться вопросом, не исчезла ли моя танцующая личность навсегда, все еще запертая за решеткой даже после того, как избавилась от зависимости. «Но она все еще здесь. Во мне. Я здесь». Я достал телефон из сумочки и уставился на него, наведя большой палец на контакты. Сперва позвонил в дом родителей в Сидней, но там был автоответчик, и я не стал оставлять сообщение. Мне нужен был голос. Настоящего человека. И я решил набрать сестре. Она ответила после шестого гудка, и ее голос прозвучал торопливо и взволнованно: – Да? – Привет, Оливия, это Ликс. – О, дорогой, привет. Как ты? Как новый город принял тебя? – Все круто. На самом деле, у меня есть замечательная новость… – Хранишь свой носик чистым? Держишься подальше от неприятностей? Я вздрогнул. Да. У меня все отлично. Я был на прослушивании в одной танцевальной труппе, совсем небольшой, и ты не поверишь, но они взяли меня. Через несколько недель будет шоу… Голос Оливии прозвучал откуда-то издалека: – Сэмми! Сэмми, убирайся с дивана! – Она снова вернулась к телефону и вздохнула. – Эта глупая собака, клянусь… – Вдох с ее губ сорвался с шипением. – Прости, что? Шоу? Рада за тебя. Сколько платят? Я сгорбился, как будто это могло помочь мне сдержать волнение, которое быстро улетучивалось из меня. – Я занимаюсь этим не ради денег. В основном, для опыта. Прошло уже четыре года, как… – Ага. Ну, только не делай глупостей и не бросай работу в спа из-за этого. Я нахмурился. – Нет, конечно нет. – Отлично, потому что ты знаешь, как это все бывает. Я облокотился на стену. – Как это бывает, Оливия? – Сэмми! Клянусь богом… – Она вздохнула. – Извини, что? – Ничего. Я звонил маме и папе, но никто не ответил. – Сегодня вечер бриджа. Они у Анны в гостях. – Ах, точно. Ночь бриджа. Я забыл. – Послушай, дорогой. Я тут готовлю жаркое в духовке на завтра. Кузены приезжают на день рождения тети Лии, а у меня еще миллион дел. – Ясно. Звучит весело. Я представил себе дом сестры, кишащий шумными родственниками, как дети взрезаются в ноги взрослых, гоняясь друг за другом по гостиной, как бабушка кричит на них, чтобы они перестали «носиться, как обезьяны в зоопарке». Я улыбнулся этой картине. – Хотел бы я быть там с вами. – Слушай, у тебя отлично идут дела в спа. Продолжай в том же духе. Поговорим позже, хорошо? – Да, конечно. Пока, Оливия, люблю тебя. – Тоже тебя люблю, мелкий. Телефон замолчал. Палец задержался на номере Рейчел, но мне больше не хотелось разговаривать по телефону. Я подумал послать Джисону сообщение и попросить его встретиться где-нибудь со мной, но он работает в две смены в медицинском центре Сеула и не вернется домой до рассвета. Люди проходили мимо меня по улице, и у меня возникло безумное желание схватить кого-то за руку и прокричать, что я собираюсь снова танцевать. Но вокруг были одни незнакомцы. И я пошла домой. За закрытыми дверями Лили слышались приглушенные разговоры и смех. Было шесть часов, и, вероятно, они собирались ужинать. На втором этаже у Минхо было тихо. Наверное, он разогревал для себя какую-нибудь невкусную еду, одновременно заботясь о том, чтобы Чонин ел только лучшее. На моем этаже тишина была удушающей. Я распахнул окно в гостиной, но на улице тоже стояла тишина – сонная в сгущающихся сумерках. Попробовал включить телевизор, но он оказался слишком назойливым и громким. Выключив его, я пялился в пустой черный экран, раздумывая, как провести остаток вечера. Время тянулось неимоверно медленно. В холодильнике меня ждала очередная порция запеканки с тунцом: единственное, что я умел готовить. Желудок заурчал, одобряя выбор, но ужасная клаустрофобия подкрадывалась ко мне, высасывая воздух из комнаты. Мне нужен был кто-то. Человек. Лицо, голос и добрая улыбка, когда я буду рассказывать последние новости. Я снял спортивный костюм и пошёл в душ под теплую воду. Пока вода стекала по мне, я снова прокручивал в голове разговор с Оливией. Я не ждал, что сестра впадет в радостную истерику. В глазах тех, кто знал о моем прошлом, мои достижения всегда будут омрачаться ожиданием того, что я снова все испорчу. «Одиночество наркомана в завязке», – как сказал бы Джисон. Я выключил душ, сердце в груди стучало словно метроном, отсчитывающий каждую секунду. Восхищение танцем сменилось страхом. Он шептал, что я недостаточно хорош, чтобы танцевать, что гораздо проще потерять себя на несколько часов в искусственном счастье. Разве не лучше почувствовать себя притворно хорошо, чем чувствовать в себе эту неуверенность? – Нет, – мой голос больше походил на хрип. Завернувшись в полотенце, я выбежал в гостиную и взял свой телефон. Открыл плейлист и нажал кнопку «перемешать». Песня 가려줘 (Cover Me) от Stray Kids раздалась словно подарок с небес. Я стоял посреди своей маленькой студии, вслушиваясь в мучительно прекрасные голоса, которые каждым протяжным слогом говорили, что точно знают, что такое тоска. Почему мне так одиноко в эту ночь? Руки сжались в кулаки, а слезы застилали глаза. Если ты протянешь руку света ко мне. – Если ты протянешь руку света ко мне, – повторил я. – Она растопит мою застывшую пустоту. Я сделал глубокий вдох. Разжал руки. И когда песня закончилась, оделся и пошёл на кухню, чтобы приготовить запеканку с тунцом.