Я буду бороться за нас, чего бы мне это ни стоило...

– Лик-си! – Чонин пинал ножкой поднос, стоявший перед ним. – Все, сладкий горошек? – Я вытер его рот от клубничного пюре, а затем легонько щелкнул по носу, от чего он звонко рассмеялся. – Хочешь вниз? – Вниз, – согласился он. – Куибки. – Святая дева Мария. Ты с ума сходишь по кубикам, да? Я убрал поднос и спустил Чонина на пол. Он тут же направился своими детскими шажками к горе кубиков с цифрами и буквами по бокам и начал строить из них башни. Я наблюдал за ним некоторое время, пока улыбка не погасла, а сердце не кольнуло от боли. Что происходило на слушании? Уверен, что судья не забрал бы просто так ребенка от заботливого отца просто потому, что у бабушки с дедушкой были деньги. Должно же существовать какое-то правило или закон, защищающий Минхо. – Оно есть, и Сынмин точно знает о нем, – прошептал я. Но беспокойство буквально текло по венам и никак не желало уходить. Я сел на пол к Айену, где мы немного поиграли в кубики, после чего я почитал ему сказку. Спустя некоторое время, когда малыш начал зевать и тереть глаза, я уложил его спать в маленькой комнатке, оставив дверь приоткрытой. Дом наполнился тишиной. Ожиданием. Где-то вдалеке зловеще прогремел гром. Словно нечто ужасное надвигалось на горизонте. – Ох, прекрати. Это всего лишь погода. Я начал ходить по квартире, встряхивая и растирая руки, затёкшие после вчерашней смены в спа. Я больше не мог позволять себе пропускать работу, несмотря на то, что был рад взять выходной, чтобы помочь Минхо. Конечно, присматривать за Чонином не то же самое, что и быть с ним, но забота о нём заставляла меня чувствовать себя прекрасно. «Может, когда будет все сказано и сделано, мы втроем…» Я быстро затолкал мысль подальше. Судя по моему опыту, привыкнуть к чему-то и пытаться это удержать – самый верный способ потерять это. Я бродил по гостиной Минхо, рассматривая его дипломы и награды, рабочий стол, заваленный учебными материалами, над которыми он так усердно трудился. Я скучал по нему, хотя он еще никуда не ушел от меня. «А ты все еще должен рассказать ему…» – Мне следовало рассказать ему все с самого начала, – пробормотал я, перебирая в руках его ручку, которая лежала на стопке тетрадей. Но если бы я сказал ему, возможно, между нами ничего и не было бы. Ведь лучше синица в руках, чем журавль в небе? Я явственно видел, как Джисон закатывает глаза на это. – Знаю-знаю, мне нужно работать над своей честностью и ответственностью. И тому подобное, – прошептал я сам себе. Плюхнувшись на диван, я достал телефон, чтобы сделать звонок, который откладывал вот уже несколько дней. Открыл список контактов и пролистал ргэдо буквы «Д». Дом. Сделав глубокий вдох, нажал «Вызов». Мама ответила на втором гудке: – Дом Ли, Джини слушает. – Ох уж этот ее ярко выраженный королевский акцент «Джини-и слуша-ает». – Привет, мам, это я. – Привет, детка, что случилось? Все в порядке? Я вздрогнул от такого приветствия. – Все хорошо, на самом деле. Сестра сказала тебе, что я получил место в танцевальной труппе? Я даже не рассчитывал, честно говоря, просто решил попробовать, и меня взяли. – Да, она не упоминала, но это же чудесно, милый. А как работа в спа? Все еще работаешь там? Тебе нужны деньги? – Что? Нет, у меня все хорошо. – Держишь носик чистым? – Да. – Умничка. – Слушай, ма, – начал я с таким же акцентом, как у нее. – Танцевальное шоу не самое величайшее событие в жизни. Особенно не в самом популярном театре города, но они дали мне сольную партию, и я бы хотел, чтобы вы это увидели. – Я не знаю, Ликс, – ответила мама. – Проделать такой большой путь ради шоу, которое длится сколько? Час? «Тридцать минут. Да, она права. Глупая идея». Но моя настойчивость и раньше приносила плоды, а услышав мамин голос, понял, как сильно я все-таки соскучился по своей семье. – Не говоря уже о проблемах бабушки с бедром, – добавила она. – Дальние путешествия ей непросто переносить. – Знаю, ма, но я не танцевал четыре года. В любом случае, черт с ним с выступлением. Вы могли бы приехать ко мне в гости, посмотреть, где я живу. Дом такой классный, в викторианском стиле. Я бы показал вам Сеул. Очень красивый город. – Когда выступление? – На следующих выходных. – Ох, милый, я не смогу так быстро уговорить твоего папу на нечто подобное. Я кивнул, стараясь игнорировать облегчение в ее голосе. – Ты же знаешь, какой он. Работа, работа и еще раз работа. Я знал, какой он. Мой отец владел довольно успешной автомастерской, отлично зарабатывал и мог позволить себе выходной в любое время, когда ему было нужно. Или когда он хотел этого. – Да, ты права, – тихо сказал я. – Шоу не стоит таких затрат. Как-нибудь в другой раз. – Обязательно. – Поцелуй папу от меня, – попросил я. – Конечно, детка. Береги себя и звони, если тебе что-то понадобится. «Именно это я сейчас и сделал». – Хорошо, мам. – Я вытер слезы тыльной стороной руки. – Скоро созвонимся. Люблю тебя. – Я тоже тебя люблю. Ну все, пока. Я позволил своей руке с телефоном упасть на колени. – Перестань себя жалеть, – буркнул я, но боль не хотела покидать мое сердце. На телефон пришло сообщение от Джисона: Мне надо увидеться с тобой. Дом, работа или ты на танцах? Дома. Второй этаж. И лучше бы тебе не приходить сюда, чтобы рассказать мне то, о чем я сейчас думаю. Расскажу, когда приду. Умник. Через двадцать минут раздался тихий стук в дверь. Я открыл Джисону и вышел в коридор, не закрывая за собой дверь. – Ребенок спит, – тихо сказал я. – Ты уезжаешь, не так ли? Он кивнул. – Мне позвонили. Рейс через несколько часов. – Я так горжусь тобой, Джисон. – Правда? – Нежность в его голосе и слезы в уголках глаз потрясли меня. – Пусть я и был твоим спонсором, но помимо этого я еще твой друг. И твои слова так много значат для меня. – Спасибо, – сказал я и крепко обнял его. – Мне давно никто не говорил ничего подобного. – И он прижал меня к своей груди еще крепче. – У тебя все получится. Отъезд в Пусан, возможно, лучшее твое решение. Ты обязательно помиришься с родителями и встретишь какого-нибудь горячего доктора, который полюбит тебя всем сердцем. Разве можно тебя не полюбить? Джисон продолжал обнимать меня. – У тебя тоже все будет хорошо. Я знаю это. – Мне так не кажется. Все, кто дорог мне, отдаляются все дальше и дальше, и я не могу никого удержать. Моя семья, Минхо, ты. Я чувствую, что снова приближаюсь ко дну. И очень хотел бы, чтобы ты был рядом, когда я упаду. Он отстранился и обеспокоенно посмотрел на меня. – Я ненавижу себя за то, что уезжаю сейчас. Может, мне стоит все отложить… – Не смей, – воскликнул я. – Мне нужно разобраться со всем самостоятельно. Может, поэтому твой перевод случился именно сейчас. Всему свое время, верно? – Так и есть, – ответил он. – Ты намного сильнее, чем думаешь. Ты уже так далеко зашёл, Феликс. Держись за это. И звони мне. В любое время. – И строго посмотрев на меня, напомнил: – И не пропускай собрания. Ни одного, иначе мне придется вернуться и оставить своего горячего бойфренда-доктора. Я рассмеялся. – Я буду скучать по тебе. – Я тоже. Мы стояли в обнимку, пока на лестнице не послышались шаги. Минхо стоял в конце коридора. Он уставился на меня в объятиях Джисона, отчего рука, лежащая на сумке через плечо, свалилась на бок. Я отошёл от Джисона на шаг назад. – Привет, Минхо. Джисон резко мотнул головой, чем заставил Минхо подойти к нам. Его взгляд был пустой, нечитаемый, и это беспокоило меня больше, чем все остальное на свете. – Привет, чувак. – Джисон протянул руку. – Хан Джисон. Рад знакомству. Минхо остановился у двери. Взглянул на протянутую руку Джисона и на одну леденящую душу секунду посмотрел мне в глаза, прежде чем протиснулся мимо нас и зашел в свою квартиру. – Он был на важном слушании, – прошептал я. – Думаю, все прошло не очень хорошо. Господи, я так боюсь за него. – Ненавижу оставлять тебя в таком состоянии. Я позвоню, как доберусь. Он поцеловал меня в щеку, и я смотрел ему вслед, пока он не спустился по лестнице и не скрылся за дверью. Внезапно я ощутил себя канатоходцем, балансирующим на тонком тросе между двумя высотками. «А моя страховочная сеть только что ушла, чтобы сесть на самолет в Пусан». Внутри квартиры Минхо отряхивал пиджак, промокший от дождя. Он бросил его на спинку стула, а затем ослабил галстук. – Где Чонин? – спросил он. Нет, потребовал. – Спит. С ним все хорошо. Он… спит. – Ты не можешь просто так приводить незнакомцев в мой дом. К моему ребенку. Ты же это понимаешь, да? – Я знаю, прости. Он даже не входил, честно. Он… – Он что? – рыкнул Минхо. – Твой наркодилер? Кровь отхлынула от моего лица, голова закружилась. – Мой… кто? – выдохнул я. – И когда ты собирался мне рассказать? – поинтересовался Минхо. – Рассказать тебе?.. – О твоей судимости. Вот они, эти три слова, сияющие в лучах уродливой славы. Моя судимость. Но как это всплыло сейчас? – Я хотел рассказать тебе обо всем, – ответил я дрожащим от слез голосом. – Так много раз хотел, но каждый раз пугался. Но как… как ты узнал об этом? – Я узнал об этом на предварительном слушании по опеке над моим ребенком, – выплюнул Минхо. – Чон исследовали все это долбаное здание вдоль и поперек. И теперь в глазах судьи я тот, кто оставляет своего ребенка на весь день либо под нелицензированным присмотром няни, либо с наркоманом. Внутри меня все сжалось. – Я не наркоман, – прошептал я. – Больше нет. Я оправился. Даже не употребляю алкоголь. Джисон не дилер, бога ради. Он был моим спонсором в АН. Это значит… – Я знаю, что это значит, – перебил Минхо. – Но я понятия не имею, что и думать об этом. Господи, Феликс. Он покачал головой, и каменный фасад, который он так упорно возводил вокруг себя, начал рушиться. Я ощущал исходящее от него напряжение каждой клеткой своего тела. – Ты потерял его? – еле слышно спросил я. – По моей вине? – Да какая теперь разница. Все кончено. – Он ухватился одной рукой за стену, будто только это помогало ему стоять на ногах. – Все кончено. И я понял, что он имел в виду и меня тоже. Что бы между нами ни начиналось, оно испарилось. Я снова пытался все удержать, не сказав ему, но и это вырвали из моих пальцев. – Мне жаль. Прости меня. За все. Минхо посмотрел на меня, и на долю секунды каменный фасад треснул, и вся боль хлынула наружу. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, и в этот момент сверкнула молния, вслед за которой последовал раскат грома. Дождь захлестал по окнам стремительным потоком, будто небо разверзлось на части. Грохот разбудил Чонина, и в радионяне раздались звуки кряхтения. Никто из нас не двигался с места, и на меня нахлынуло отвратительное желание сбежать от всего, что я сделал и кем был. Я поспешил в комнату Чонина. Он стоял в своей кроватке, держась за перила, а на его детском сонном личике расплылась улыбка при виде меня. – Фели-икс. Он потянул ко мне свои ручки, и я подхватил его, крепко прижимая к себе, вдыхая сладкий аромат детской присыпки. Его руки обвились вокруг моей шеи, и глаза защипало от накативших слез. Это было похоже на прощание. Я вернулся в гостиную, в центре которой стоял Минхо со скрещенными руками и безэмоциональным взглядом, устремленным в одну точку. – Посмотри, кто проснулся, – тихо сообщил я. – Папочка, – проворковал Чонин полусонным голосом. Минхо взглянул на нас с Чонином, на его лицо опустилась маска безразличия, когда он резко шагнул вперед и вырвал ребенка из моих рук. По моей коже, где только что ощущалось тепло Айена, табуном пробежали холодные мурашки. Минхо отошёл на несколько шагов и повернулся ко мне спиной. – Хорошо, – пробормотал я почти шепотом. Тысячи мыслей крутились в голове: что я был чист два года, какого прогресса добился, работая над собой, как Джисон гордился мной… Джисон. Он уехал. И боль с новой силой ударила меня в грудь, присоединившись к боли от безмолвного отказа Минхо. Слезы заглушили все остальные слова, и я схватил свою сумку с кухонного стула. – Хорошо, – повторил я. – Хорошо. Ничего другого я сказать не мог, в этом не было ничего хорошего. Ни в одной вещи. Я направился к двери и открыл ее. Минхо стоял боком ко мне, а его взгляд с целым роем мыслей в нем был устремлен на головку Чонина. Его молчание было гораздо хуже, чем тысячи осуждающих слов. – Прощай. Мой голос сорвался, и Минхо повернул голову ко мне, его жесткие черты лица исказились болью и сожалением; он открыл рот, будто хотел наконец сказать что-то еще, но я захлопнул за собой дверь. В коридоре прислонился лбом к прохладной стене. Дождь хлестал по небольшому окошку, а молния озаряла ночное небо. Я оттолкнулся от стены и направился наружу, вместо того чтобы подняться к себе. На улицу, под ледяной дождь и шквалистый ветер, который вытеснил летнюю жару. Срывал мою одежду. Я в мгновение ока промок насквозь, дрожал так сильно, что стучали зубы. «В двух кварталах отсюда находился бар. Кто-то там точно будет кое-что знать. Знать, где я смогу забыться. Терпкий виски и таблетка – и кому какая разница, что там думает обо мне Минхо». – Джисон, – взывал я о помощи. Ветер сорвал слово с моих уст и утопил в дожде. Я вглядывался вниз по улице, пытаясь разглядеть Джисона, чтобы догнать, но его нигде не было. Никакой помощи, кроме той, что я мог оказать себе сам. Бар был в двух кварталах отсюда. Собрание анонимных наркоманов – в шесть. Назад или вперед. Я стоял на пустой улице под проливным дождем. Дрожащими пальцами достал телефон, прикрывая его ладонью от ливня, пока вызывал «Убер». Я потерял дар речи в квартире Минхо, но теперь слова возвращались назад, разрывая меня изнутри. Их было так много, они наполняли меня, заполняя всю ту пустоту, что жила внутри, которую я пытался заткнуть наркотиками. Наполняя меня правдой, что я был не просто словами, написанными черным по белому, я – не мое криминальное прошлое. Я находился где-то посредине. Собрание АН было в самом разгаре. Я попал не в свою группу, но это не имело никакого значения. Это было мое сообщество. За трибуной стояла женщина, но она замолчала, как только я вошёл. Остальные члены группы повернулись ко мне, проследив за потрясенным взглядом, и открыли от удивления рты, пялясь на меня. Дрожащего и промокшего до нитки. Я встал перед группой, и женщина без слов уступила мне свое место. На меня были обращены все взгляды присутствующих. Мои губы дрожали от холода. Все слова, которые я так и не смог сказать Минхо, кипели во мне, рвались из меня с огромной силой. Больше всего на свете я желал, чтобы здесь оказался Джисон в последний раз, чтобы услышать мою исповедь. Тогда он сел бы на свой самолет со спокойной душой, зная, что отлично справился со своей работой. И что ему не придется беспокоиться обо мне. Больше нет. Я выпрямился и сжал руки на краю трибуны. – Привет, – сказал я. – Меня зовут Феликс, и я наркоман. Несмотря на дрожащую челюсть, мой голос был тверд, и голоса, раздавшиеся в ответ, были такими же сильными, – всего два слова, означавшие принятие и поддержку. – Привет, Феликс.