Я буду бороться за нас, чего бы мне это ни стоило...

Я укачивал Чонина на руках, пока он не заснул. Когда гром стих, он уже спокойно сопел на моем плече. Я долго не спускал его с рук, закрыв глаза и пытаясь запомнить ощущение его тепла на своей груди. «Неужели в последний раз?» Я усердно гнал от себя подобные мысли, но надежда с каждой минутой утекала от меня. Не имело значения, как сильно я любил его, считал ли его своим сыном. Тест на отцовство черным по белому покажет «Вероятность отцовства – 0 %», что повлияет на окончательное решение судьи. Беспристрастность закона, которая всегда меня утешала, теперь превратилась в безликого незнакомца, что повернулся ко мне спиной, не заботясь о моем сердце, разбивающемся на части. Я осторожно положил Чонина в кроватку и вышел. Снаружи все еще лил дождь, под которым неизвестно где бродил Феликс. Его сердце тоже было разбито, и я разбил его. Расколол на меленькие кусочки, когда забрал Айена из его рук. – Чертов идиот, – пробурчал я, но голос надломился в конце, в горле запершило. Я цеплялся за свою злость, разоблачая его прошлое, использовал его, чтобы заглушить собственную боль, но это лишь сильнее ударило меня в самое сердце. Феликс не был той причиной, из-за которой я мог потерять Чонина, но, боже, всю мою жизнь вдоль и поперек наводняли зависимости. Моя мать, Мэл, а теперь и Феликс. Неужели мне суждено потерять и его? Страх, гнев и замешательство – все чувства кружились во мне, словно торнадо, в центре которого спокойствие, которое я чувствовал по отношению к нему. – Что мне теперь делать? Я опустился в кресло за своим рабочим столом и в сотый раз достал телефон. Никаких сообщений, звонков. Но почему они должны быть? – Их и не будет. Потому что я разбил ему сердце, – бормотал я, ощущая, как каждый слог режет меня на части. Я набрал сообщение: Скажи мне, что ты в порядке. И тут же стер. Он был не обязан меня успокаивать. Ты в порядке? Удалил и это. Конечно, он был не в порядке. Мне жаль. Большой палец завис над кнопкой «Отправить», но я оказался слишком труслив, чтобы нажать на нее. И мне было слишком совестно. Внутренний голос шептал на ухо, словно пресловутый дьявол на моем плече. «Что, если он принимал тяжелые наркотики? Что, если связался с преступниками, которым задолжал кучу денег? Может, он проехал через всю страну, чтобы скрыться от плохих людей? Ты хочешь, чтобы подобное происходило рядом с Чонином?» Но все отговорки рассыпались под весом того, что я знал о Феликсе. И что чувствовал к нему. Я нажал «Отправить». Я сидел за столом, прислушиваясь к стуку дождя, и ждал, прочитает ли он сообщение. Ждал, когда ответит. Когда скажет мне, что с ним все в порядке. В голове мелькнула мысль, что он, возможно, делает с собой что-то, чего не должен, но я отбросил ее. «Ты ничего не знаешь о нём, потому что даже не пытался узнать. Ты отгородился от него». Это была правда. Образ Феликса, стоящий в дверном проеме в объятиях какого-то парня, накладывал еще один слой страданий. Еще одну трещину в моем каменном сердце, которое и так было на грани разрушения, и незнакомые мне эмоции просачивались наружу. – Потому что ты кретин, – повторил я. Я бросил телефон на стол и потер лицо обеими руками. Время тянулось неимоверно медленно. Чонин проснулся после короткого сна. Я накормил его, поиграл с ним, почитал, лелея каждую минуту и пытаясь не представлять отсчет времени, когда его заберут у меня. Каждую следующую секунду я испытывал все новые эмоции: то головокружительную боль от одной мысли, что я уже потерял Чонина, то раскаленный гнев от того, что буду бороться за него до последнего вздоха. И ночью, когда я уложил малыша спать, мои страдания вернулись к Феликсу. – Господи, – пробормотал я, глядя на свое отражение в зеркале, после того как переоделся в пижаму и почистил зубы. – Ты ужасно выглядишь. Соберись, Лино. Я предпринял жалкую попытку подготовиться к экзамену, но сдался через минуту. Какой в этом был смысл? Оставшееся время я просто сидел и пялился в пустоту. Я был настолько вымотан, что не мог пошевелиться. А телефон до сих пор молчал. Мой измученный разум хотел знать, что же вернется первым: красно-синие беззвучные сирены? Или Феликс, целый и невредимый? Дождь продолжал капать, но ветер затих, что позволило мне услышать, как внизу хлопнула входная дверь и шаги по лестнице. Паника и облегчение накрыли меня одновременно, и я молниеносно вскочил со стула и бросился к двери. Распахнул ее ровно в тот момент, когда Феликс проходил мимо. – Феликс! Он остановился и повернулся ко мне, и я возненавидел себя еще больше, заметив его ясные и пронзительные глаза. Дождевая капелька задержалась на кончике его носа, а одежда прилипла к его гибкому телу, пока он смотрел на меня в ожидании. – Заходи, – сказал я. – Пожалуйста. Он отрицательно покачал головой, и влажные волосы упали на лицо. – Не думаю, что это хорошая идея. – Пожалуйста, входи. Пожалуйста, – повторил я, и это слово стало началом всех мыслей в моей голове. «Пожалуйста, не ненавидь меня». «Пожалуйста, прости меня». «Пожалуйста». – Пожалуйста. Останься и поговори со мной, – практически молил я. – Нет, лучше не стоит, – ответил он. – Я замёрз и устал, это был очень длинный день. Для нас обоих. Я собираюсь принять горячую ванну и поспать. – Он подарил мне грустную, нежную улыбку. – Тебе тоже стоило бы. – Феликс, – произнес я охрипшим голосом. – Тест на отцовство погубит меня. Не ты. Я просто… Моя мама… Мэл. Я не знаю, что делать. Или что думать. – Я понимаю, – отозвался он. – Но мысль о том, что я могу каким-то образом поставить под угрозу вашу ситуацию с Айеном, вызывает у меня приступ тошноты. Было глупо пытаться скрыть правду. Ее невозможно утаить. Ни от тебя, ни от суда, ни от меня самого. Об этом записано в моем деле. – Черным по белому, – буркнул я. Он кивнул. – Я думал пойти в бар, чтобы напиться или накуриться сегодня вечером, потому что, если люди все равно смотрят на меня как на наркомана, почему бы не соответствовать их ожиданиям? Но правда в том, что люди всегда будут видеть во мне наркомана независимо от того, чист ли я год, два или десять лет. Это часть моего прошлого и часть меня самого. Так что откаты назад не помогут, даже если это причиняет боль. Поможет лишь движение вперед. Его глаза наполнились слезами, но где-то за пеленой слез я увидел тихое пламя, которого раньше не замечал. – Я всегда буду зависимым, даже если напротив моей фамилии появится запись «реабилитирован». Мне всю жизнь придется стараться в десять раз усерднее, чтобы заслужить доверие, чтобы доказать, что я чего-то стою. Но это цена, которую я вынужден заплатить за свои ошибки. Я стиснул зубы; во мне бушевал целый океан из эмоций, и я понятия не имел, как в нем ориентироваться. – Мне жаль, что забрал Чонина у тебя, – сказал я. – Это было… дерьмово, дерьмовый поступок. Феликс облокотился на дверной косяк. – Я все понимаю. Правда понимаю. – Даже дрожа от холода, он нашел в себе силы улыбнуться мне. – Хотя это было действительно отстойно. Удивительно, как две, казалось бы, абсолютно противоположные вещи могут быть абсолютно верными, да? – Не знаю, что сказать, – прошептал я. – Или что чувствовать. Я не чувствую… ничего. Но когда увидел тебя с Джисоном… Он натянул на плечи свой старый «бабушкин» свитер, влажный от дождя. – Он мой друг. Мой лучший друг. И мне жаль, что он появился у тебя в квартире. Сегодня он сел на самолет до Пусана, и это плохо, ведь все, что сказал тебе, я высказал на собрании АН чуть ранее. Думаю, он был бы рад услышать это и понять, что у меня наконец-то все будет хорошо. Потому что так и будет. Я буду стараться ради себя самого. Феликс протянул руку и погладил меня по щеке. – Если тебе что-нибудь понадобится, скажи мне. Я не представляю, чем смогу помочь, но обещаю быть рядом. Я не мог говорить, только кивнул, и слеза скатилась по моей щеке на его руку. – Видишь? – сказал он с дрожащей улыбкой. – Ты испытываешь так много чувств, Минхо. Так много. – Он вытер мою слезу ладонью. – Я сохраню это. Затем повернулся и ушёл.