bittersweet symphony

А ты по-настоящему сама Любила ли как боги, не сходящие с ума? Но в этом ли их есть вина? И любовь всему божественному противоестественна

      Эту ночь Феликс не спал. Только лежал с какой-то приятной тоской в сердце и закрытыми глазами, вновь и вновь прокручивая в голове вскользь сказанные слова. Он был почти уверен в том, что ему в полудреме могло просто послышаться. Алкоголь и сон — одни из самых коварных вещей в мире. А еще Хван Хенджин. Феликс приоткрыл глаза, в комнате уже светало.       Пасмурная погода за окном никак не придавала уверенности в сегодняшнем дне. Октябрь постепенно вступал в свои права. С каждым днем заметно холодало, листьев на деревьях становилось меньше, это наводило легкую тоску. Природа медленно умирала, засыпала. Последние цветы увядали, утренних птиц, прилетавших поздороваться с Феликсом, уже давно не было слышно… Но и в этом было свое очарование, прохлада приносила меланхоличные настроения, в которых хотелось сочинять стихи, писать мрачные картины, танцевать до потери пульса. Феликс приподнялся на локтях и взглянул на соседнюю кровать. Брюнет спал как убитый. На часах было ровно десять утра. Тишину прервал звук телефонного уведомления.       Он встал с кровати и направился в душ, затем оделся и, поставив стакан холодной воды вместе с обезболивающим на прикроватную тумбочку Хвана, покинул комнату.

***

      Ким Сынмин сидел в кофейне неподалеку от учебного заведения, попивая горячий американо. Пахло свежемолотыми кофейными зернами и пряной выпечкой. Он был в приподнятом настроении. Феликс пришел довольно быстро и по-хозяйски устроился напротив Кима. — Привет, чего позвал меня в такую рань? — начал блондин. — Корейский… или ты забыл? — Помню, — отрезал он.       В последнее время у ребят не оставалось времени, они в поте лица работали над танцем, посещали другие занятия в университете, ходили на несколько дополнительных. Поэтому лучшим решением было договориться пьяными вчера, о том, чтобы позаниматься корейским сегодня с утра. Феликс не был уверен в том, что Ким сдержит свое слово, он вообще надеялся, что парень забудет об этом и Ли удастся наконец уснуть и проспать весь день. Сынмин достал учебники, и они приступили к занятию. Феликс оказался на удивление способным учеником, ему легко удавалось произношение сложных слов и разговоры на непростые темы. Он даже смог грамотно писать на хангыле. Австралиец погрузился в урок с головой. Они и не заметили, как за полезным занятием прошло полтора часа. — Как вы вчера добрались? — неожиданно, будто прощупывая невидимую почву, спросил Сынмин. — Нормально, вроде бы, — Феликс заметно напрягся.       На полтора часа ему удалось забыть вчерашний вечер, звонкий стук пивных кружек, пьяного Хенджина и то самое, произнесенное вслух… За короткий срок Феликс научился справляться с наваждениями, желаниями и, жужжащими в голове назойливыми мухами — мыслями. — И давно он тебе нравится? — Сынмин знал о ком говорит, знал, что давно, знал, что безнадежно. — Что?! — Что?       Ким был «злобным», недопонятым гением. Чертова тень, которая поневоле знала и видела все то, о чем они молчали. Очень наблюдательный, он был незаметен для других. Парень всегда раскатом грома произносил вслух то, о чем все думали, что не решались сказать и признать. Всегда надавливал на болезненные гнойники, заставляя все содержимое вылиться наружу. Он был маленькой тонкой иглой, незаметным уколом попадавшей в нужную точку. И делал он все это не со зла, просто был дотошным психологом, с которым поговорить всегда было легче, чем что-то утаивать. Сынмин принимал все: боль, злобу, раздражение и приносил желанное успокоение. Таким он был. — Я подумал. Тебе не нужны занятия, тебе нужно просто практиковать речь и много читать на корейском, выписывая новые слова. Ты достаточно грамотно пишешь и неплохо говоришь, а еще… — как ни в чем не бывало продолжил парень. — Подожди. Повтори то, что ты сказал минутой ранее, — шаг, и Феликс сам попадает в эти мастерски расставленные сети.       Сынмин лишь понимающе улыбается и не спешит ответить на реплику австралийца. Он изучает его лицо, опешившие глаза, приоткрытый то ли в удивлении, то ли в панике рот, слегка нахмуренные брови. — Как давно ты… — продолжил Феликс этот неловкий диалог. — Я — с самого начала. Это же очевидно — ваши перестрелки глазами, то, как ты пожираешь его влюбленным взглядом, — последнее парень почему-то протянул, а потом, выдержав паузу, добавил, — а он задумчиво изучает тебя, пока ты не видишь. — Что? — Что?! — передразнивая, повторил парень, — Мне пора идти, но ты пиши, если вдруг тебе будет не с кем поговорить, — произнес он с некой теплотой в голосе. — Постой, а остальные… — Никто не знает, этим «дундукам» в своей жизни бы сперва разобраться.       Последние слова успокоили Феликса. Он поблагодарил Сынмина, тот в свою очередь, помахав на прощание, удалился из кофейни, оставив Ли наедине со своими мыслями. Голова трещала то ли от позднего похмелья, то ли от недосыпа, то ли от разговора, который беспощадно оставил Феликса нагим, с одним только неритмично бьющимся сердцем. Он не хотел возвращаться в общежитие, не хотел видеть мирно спящего на кровати Хенджина, не хотел дышать с ним одним воздухом. Он был жутко раздражен, хотя сам и не понимал от чего именно. Ким Сынмин будто бы содрал корочку у только-только начинавшей заживать раны, а потом беспощадно нанес новую, нещадно кровоточащую и ушел в такой важный момент, оставив наедине с собой и заставляя оказывать себе первую помощь самостоятельно.

***

      Выходные в общежитии — тихий рай для интроверта. В такие дни здесь спокойно: кто-то уехал к родителям, кто-то отсыпается после бурной ночи, кто-то готовится к парам. Феликс шел по темному коридору мимо комнат, хранящих тайны, вспоминал диалог с Сынмином, рассуждал. Феликс никогда не был стеснительным, всегда мог ответить. Если говорить проще, у него были зубы и он мог ими укусить. Но рядом с Хваном-чертовым-Хенджином щелкал какой-то призрачный тумблер и мыслей не оставалось, и сказать было нечего, да и не нужно было. Все, как оказалось, читалось по его лицу. Из мыслей его выдернули приглушенные голоса на этаже, Феликс остановился в глубине коридора, на подходе к своей комнате и проклял этот день в десятый раз.        Хван Хенджин стоял со своей спутницей прямо напротив двери в их комнату и о чем-то с ней спорил. Ли поневоле снова стал третьим участником личной жизни брюнета. — Я не хочу быть с тобой, прости, — виновато отчеканил Хван. — В постели ты говорил абсолютно другое! — девушка вскинула руками, — Что с тобой происходит? В последние две недели что мы пытаемся заняться сексом, ты просто уходишь! — девушка едва сдерживала слезы, Феликсу стало ее искренне жаль, — Со мной что-то не так? Я больше тебя не привлекаю? — Я с самого начала обозначил границы. Я предложил тебе секс, ты согласилась, речи о большем не шло — равнодушно ответил брюнет. — Хван, но я так больше не могу. Я люблю тебя, правда люблю и хочу выйти на новый уровень… — не унималась незнакомка. — Чжи-Хен, прости, но я не могу ответить тебе тем же, давай прекратим. — Прекратим…что? — с какой-то призрачной надеждой в голосе проговорила она — Все.       После этих слов девушка, пытаясь сохранять спокойствие, развернулась и пошла прочь от комнаты. Ее плечи едва заметно дрожали, она механическими шагами, словно загипнотизированная, шла по коридору и на секунду встретилась взглядом со стоявшим в темноте Феликсом, но этого хватило, чтобы он прочитал все те невысказанные боль и страдание на ее милом, приятном лице. В глазах девушки миллиардами звезд блестело соленое море скопившихся слез. Ли отчего-то тоже стало обидно. Чжи-Хен ускорила шаг и скрылась за поворотом, ведущим к лестничной клетке. Он перевел взгляд в сторону Хенджина, тот, тяжело вздыхая, устало потирал пальцами переносицу и, не отнимая руки от лица, произнес: — И долго ты будешь там стоять, выходи уже.       Феликс быстрым шагом прошел в комнату, Хван закрыл дверь и расслаблено упал на постель. — Ты в курсе, когда занимаешься сексом с девушками, они имеют свойство влюбляться? — риторически спросил Феликс, перебирая стопки учебников на письменном столе. — А с парнями? — Феликс опешил — Что? — Ли удивленно изогнул бровь, повернул голову в сторону соседской кровати и столкнулся с прищуренным взглядом Хвана, уголки его губ приподнялись в снисходительной улыбке — Расслабься, я же пошутил, — на этом диалог был окончен.       Плохая шутка.

***

      Парень сидел на кухне общежития, пил свой горький черный кофе и жевал мягкий, таящий во рту белый зефир. Он не любил горький кофе и уже успел возненавидеть зефир. Параллельно Ли пытался сконцентрироваться на учебе, делая домашнее задание по зарубежной литературе. Ни одна четкая мысль не лезла в голову, на улице начинало смеркаться, осенний дождь убаюкивающе барабанил по крыше, где-то вдалеке проносились машины. Противно желтый, теплый свет освещал помещение. По центру стоял маленький столик, за которым и расположился австралиец, холодильник неприятно гудел, по-видимому, его уже давно пора было менять. Стрелка часов давно перевалила за полночь, но Феликс был вынужден сконцентрироваться на задании, ему нужно было получить автомат по этому предмету. Он, как тонкая натура, литературу, особенно зарубежную, очень любил. Он рос на произведениях Оскара Уайльда, Ремарка, Моэма… Но сейчас, именно в эту минуту, в этот час, лучше теплой мягкой постели на ум не приходило ничего…        Напишите эссе по цитате из произведения Эмили Бронте «Грозовой перевал», Феликс скользнул взглядом ниже, на молочного цвета бумаге красовалось курсивом напечатанное высказывание:       «Он и любить и ненавидеть будет скрытно и почтет за дерзость, если его самого полюбят или возненавидят.»       Ли подавил едва вырвавшийся, нервный смешок. В наушниках играла «Karma police» группы Radiohead. Он устало опрокинул назад голову, поправляя волосы, устремляя взгляд в потолок. Прямо над ним возвышался Хван Хенджин. Ли и не заметил, как он пришел. И почему, стоит ему уйти в желанное одиночество, Хван Хенджин — тут как тут? Брюнет посмотрел на него сверху вниз, наклонился ниже, к плечу парня и с неподдельным интересом уткнулся в листок с домашним заданием. — Почему ты ушел? Почему не занимаешься в комнате? — не отнимая взгляда от бумаги, полушепотом сказал Хван где-то над ухом Феликса — Потому что хотел побыть один, — усталость растворяла все эмоции, он потер глаза и даже не заметил, как брюнет аккуратно положил руку ему на плечо. Сейчас ему было по большому счету все равно.       И снова тупик. Они вообще почти не разговаривали. Что Феликс нашел в нем, помимо остро чувствовавшейся харизмы и притягательной внешности? Этот вопрос мучал Ли уже не первый день. Брюнет отошел к окну, предварительно умыкнув со стола одну белую зефирку и, в ожидании закипания чайника, наблюдал за чем-то на улице.       Мягкий кашемировый кардиган обнимал Хвана за плечи, его волосы были собраны в небрежный хвост — любимая прическа Феликса. Он стоял, опершись на оконную раму, по обыкновению сложив руки на груди. Интересно, о чем он сейчас думает, смотря на кипящую жизнь за пределами этой ничтожно-крошечной кухоньки?        Феликс допил свой кофе и уткнулся в чашку: черные сгустки кофейной гущи образовывали нечто, походившее на двух бабочек. Он невольно вспомнил, как в непогоду сентября сильный порыв ветра бросил ему на подоконник два маленьких желтых листочка. Он присмотрелся. Две увядающие, прекрасные бабочки. Они пытались взлететь, отчаянно махая своими слабыми крылышками, цепляясь за жизнь, борясь за каждую прожитую секунду. Однако все, что им оставалось — тихо умирать на холодном окне… И он был бы рад их спасти, но им, к сожалению, уже нечем нельзя было помочь. Феликс рассматривал четко прорисовавшиеся крылья, усики, пока голос Хвана, который по-прежнему смотрел в окно, не нарушил тоскливое молчание: — Я… хотел бы тебя написать, — с какой-то несвойственной ему неуверенностью, произнес Хенджин.       Феликс обернулся. Теперь в руке темноволосого дьявола покоилась кружка зеленого успокаивающего чая.