bittersweet symphony

Почерком резким я рисую между точек отрезки От пяток до макушки — так соединяются в созвездия веснушки Соединяются веснушки, так соединяются веснушки Всё в белом инее топя, топя Соединяются в созвездие по имени тебя, тебя, тебя

      Из мастерской доносился аромат осени, растворителя и масла. Окна и дверь были приоткрыты, легкий сквозняк свободно прогуливался по помещению, оседая где-то на полу и, смеясь, поскрипывал половицами. Феликс прошелся по кабинету, Хенджин расставил освещение, затем тихо включил музыку на колонке и принялся развешивать бордового цвета драпировку. Окинув ее оценивающим взглядом, он нахмурился и снял ее. — Чем она тебя не устроила? — с любопытством поинтересовался Феликс — Ты слишком нежный для такого цвета… — повседневным, задумчивым тоном проговорил Хван, а после нетипично замешкался, — В смысле… у тебя очень мягкие черты лица, и образ для картины легкий. Бордовый будет делать работу тяжелее, отвлекать внимание. Не вписывается, в общем, — брюнет ухватился за новую ткань, на сей раз жемчужного оттенка и принялся пристально ее изучать.       Феликс стоял в углу мастерской и рассматривал себя в зеркало. На нем была надета белая, полупрозрачная блуза, та самая, в которой был Хенджин, когда Ли увидел его впервые. Она была чуть велика австралийцу, но это добавляло некой невесомости всему образу. Черные брюки на завышенной талии сужались к низу, выгодно подчеркивая его фигуру, удлиняя ноги и делая Феликса визуально еще тоньше. На голове, среди копны непослушных белесых волос, красовался венок из искусственных одуванчиков. — Я закончил выстраивать композицию, — раздался приглушенный голос Хвана, — ты, кстати, не возражаешь против музыки? — Нет, — ответил Ли и посмотрел на брюнета, тот поочередно выдавливал краски на деревянную палитру.       Феликс направился к постановке, где, рядом с маленьким столиком, его ожидал высокий стул. Сама постановка была пропитана атмосферой французских кафе, легкости и цветов. Он опустился на стул и взял лежавшую на столе книгу, оставив вазу с лавандовыми гипсофилами и чашку малинового чая в одиночестве. На обложке было написано «Андре Моруа. Письма Незнакомке». Прованс, как он есть.       Он до сих пор не верил в происходящее и пытался подавить эмоции. Не верил, когда только услышал предложение Хвана. Не верил, когда согласился. Не верил, когда они подбирали образ и Хенджин добродушно одолжил ему свою рубашку. Не верил и сейчас.        Хенджин встал за мольберт и принялся оценивать постановку уже с натурщиком и как-то долго задерживал взгляд на Феликсе, не торопясь приступить к написанию. — Все нормально? — Да, только наклони голову немного вправо, как будто читаешь и задумываешься о чем-то — объяснил Хенджин.       Феликс открыл, все это время находившуюся в его руках, книгу на произвольной странице. На колонке заиграла «Take me to church», незаметные мурашки покрыли все тело. Ли радовался одному, все эти несколько часов ему не придется смотреть на Хенджина и невольно краснеть, каждый раз сталкиваясь взглядами. Он уткнулся в текст, а Хван, наконец приступил к работе. Его взор коснулся черным по белому выведенной фразы:       «Во многих ситуациях бывает такая минута — единственная, — когда от принятого вами решения будет зависеть весь ход вашей жизни. Благоприятный случай редко представляется дважды.»       Они сидели в тишине, едва ли прерываемой негромко играющими песнями. К удивлению Ли, у них были схожи вкусы в музыке, композиции играли одна за другой и каждую из них Феликс узнавал, каждая из них была составляющей его собственного плейлиста. Он не узнал только одну и, не удержавшись, спросил: — Что это за песня? — Little Deschutes — Laura Veirs. Красивая, правда? — Очень.       Феликс не соврал бы, если бы сказал, что рядом с Хван Хенджином все становится неописуемо красивым. От мусорных контейнеров, около которых он изредка курит свои вишневые сигареты со сладким фильтром, до великих произведений искусства. Все это в нем, неважно какое будет время года и где он будет находиться. Он был божественным даже сейчас, с собранными в тугой хвост волосами и перепачканными в масляных красках руками. Жаль, что любовь всему божественному противоестественна.* — А ты что слушаешь? — внезапно поинтересовался Хенджин, — Хочешь, включим что-нибудь? — Не надо, твой плейлист и так почти копирует мой. — Правда? — Да. Некоторое я конечно не знаю, но в большинстве случаев — стопроцентное попадание, — с улыбкой заметил Ли.       Так и заговорили. И удивлялись, когда с каждой новой темой осознавали, что смотрят в зеркало. Музыка, книги, фильмы, еда — сходилось все. Феликс, хоть в себе этого и не замечал или пытался игнорировать эту сторону своей личности, был романтиком. Чувственным и нежным человеком, хрустальной статуэткой, которую, если не беречь — легко можно разбить. Любил поэзию, плакал над Хатико, слушал грустную музыку и пек невероятно вкусные брауни. Обожал природу и лето, греться на солнце и смотреть на океан. Любил философию и символизм, подмечать значительное в незначительном и искать знаки судьбы повсюду. И Хенджин, под маской отрешенности и, даже некоего высокомерия, был таким же. И оба отчаянно жаждали любви.       Тихое шуршание кисти, аромат искусственных цветов, холодные солнечные лучи, осень: все в традициях лучших любовных романов. Теперь Феликсу очень хотелось поднять глаза на Хенджина, увидеть его таким: сконцентрированным, поглощенным любимым делом и впечатать этот кадр в свою память. Так, чтобы даже в глубокой деменции он помнил его черные глаза, изгиб бровей, темные волосы, умиротворенное дыхание, сосредоточенный взгляд, каждую родинку. Однако взор австралийца оставался прикованным к книге:       «Подлинная любовь все делает прекрасным.»       Он не удержался и поднял глаза. Закатные лучи, прощаясь, оставляли на коже Хенджина следы, чтобы завтра вернуться вновь. Тот наклонился к мольберту почти вплотную и старательно выписывал нечто на холсте, но, словно почувствовав взгляд Феликса, оторвался от работы. — Феликс? — вопросительно протянул он, а потом, устремив взгляд на голову Ли, продолжил, — Подожди, не шевелись.       Подойдя вплотную, Хван пытался поправить венок парня. Феликс смотрел на него, не отводя взгляда, не смея даже моргнуть, чтобы вдруг это не оказалось сном, видением, да чем угодно кроме реальности. Он услышал едва уловимый аромат Хенджина с нотами кофе и цитрусовых. И смотрел на него снизу вверх, любуясь. И только в этот момент он заметил маленькую, похожую на лепесточек какого-то диковинного цветка, родинку около левого глаза. Такую, будто сами ангелы, касаясь украдкой, одарили его невесомым поцелуем в это место. Эту родинку, если быть честным, хотел поцеловать и сам Феликс. Он не успел опомниться, как Хван немного наклонился, упершись руками в колени, их лица были на одном уровне, в трех-четырех сантиметрах друг от друга. Он внимательно рассматривал что-то на лбу парня, слегка поправляя его волосы. Брюнета как будто вообще не заботило внезапно сократившееся расстояние между ними. Спокойное дыхание Хенджина слегка касалось щеки Феликса, а в нос с новой силой ударил запах кофе и цитрусовых. Феликс не выдержал. — Красивая родинка… — Что? — удивился Хенджин.       Теперь он смотрел в глаза. Теперь он осознал, как это выглядит со стороны. Он перевел взгляд на губы, потом снова на глаза, наблюдая за реакцией блондина. Три сантиметра. Феликс, кажется, перестал дышать. Хван слегка приоткрыл губы, и Феликс чувствовал его горячее дыхание уже на своих. Мыслей не было, мастерской не было, ничего вокруг не было. Два сантиметра. Феликс слышал и чувствовал только отчаянное биение собственного сердца и соседского, такое же. Они смотрели друг на друга, и никто не решался прервать хрупкое мгновение, боясь пошевелиться, оба молчали. За секунду Феликс наконец увидел ярко блеснувшую искру решительности. Один сантиметр. А затем чужие губы накрыли его в свободном танце, соединившись друг с другом. Мягко, нежно. Ноль. Это безумие длилось всего миг, но за этот миг Феликс успел ощутить не унимающуюся бурю внутри, настоящее цунами, от которого вот-вот крышу снесет окончательно. Он дышал этим моментом, Хваном, растворителем, кофе с цитрусовыми. Легкое касание схожее с ударом тока, проходящим по всему телу, распускающим бутоны самых нежных роз где-то в сердце. И белый шум вокруг.       Неприлично пухлые губы Хенджина, сладкие, с привкусом вишни, казалось, были созданы для того, чтобы целоваться. Вот где в нем все это время прятался тот самый зефир. Феликс не верил в реальность происходящего, хотел остановить время. Он желал коснуться, совсем легонько, чуть-чуть… Хенджин, отстранился, кажется, меньше, чем через секунду. Феликс не хотел открывать глаза, не хотел возвращаться в настоящее, где губ Хвана у него не будет. И не зря.       Он медленно приоткрыл глаза и встретился с полным непонимания, страха и паники взглядом Хенджина. В голове Феликса мелькнула ужасающая, доводящая до истерии мысль: «Ошибка!». И выражение лица брюнета снова скрыла привычная, ненавистная гримаса равнодушия. Один сантиметр, пять, десять… метр. Снова пропасть, снова ничего. Хван отвернулся и молча вышел из комнаты, захлопнув дверь и оставив Феликса наедине с тяжелым грузом невыносимой боли и желанием разрыдаться в подушку.

***

      Холодная вода отрезвляла. Он стоял напротив зеркала, смотря на себя и не мог поверить в случившееся, ему не хватало воздуха. Его черные, слегка намокшие волосы падали на лоб, хотелось разбить свое отражение на тысячу осколков, так, чтобы горячая кровь ручьями текла по рукам. Он злился на себя. Злился, что подошел, что поправил венок, что поцеловал. Но еще больше злился на то, что ушел. Кажется, он простоял в туалете университета вечность, прежде чем наконец вернуться обратно.       Хван шел по коридору. Необоснованная агрессия подкатила к горлу, хотелось оказаться в хвойном лесу, чтобы закричать, срывая голос и, раздирая невидимыми звуковыми волнами глотку, отдаваться эхом в кронах деревьев, чтобы каждая маленькая зверушка, росток, услышали его отчаяние. Чтобы никогда больше ничего не сказать и не сделать. Он даже с девушками так не поступал. Хотя, почему даже? Он уверенным шагом приближался обратно к мастерской, умело маскируя ураган внутри. Лишь дрожь в руках выдавала его с потрохами. Он повернул ручку.       Феликса уже не было. На стуле лежала аккуратно сложенная, белая, шелковая рубашка.