bittersweet symphony

Танцуй, моя радость, танцуй!

Танцуй, полумесяц, на поле тюльпанов

Луна, расцвети самым ярким бутоном Богиня, что с неба упала!

Танцуй, полумесяц, танцуй

Танцуй, полумесяц, танцуй

Уводя за собой в темноту

Веселись, но не плачь

Умоляю, ведь слёзы тебе не к лицу!

      Шли недели. До конкурса оставалось все меньше и меньше времени. В преддверии зимы на улице постепенно холодало. Ноябрь в этом году выдался морозным. Ребята тренировались на износ, проводя каждую свободную минуту в зале, выползая из него по вечерам и, если не было других занятий, приползая утром. Хореограф Э Ри оценила рвение мальчиков, немного внесла коррективы в поставленный танец, предложила им альтернативные варианты некоторых движений. Танец был отточен более, чем на сто процентов, ребята выкладывались на полную и это было видно. Они танцевали повсюду: на обеденных перерывах, у себя дома, на улице. Им нравилось отдаваться цели полностью, позволяя танцу управлять собой, быть важной частью жизни.       Замечая, как на самом деле ребята нервничают, Бан Чан стал снисходительнее. Старший покупал ребятам поесть, лечил мелкие травмы, интересовался тем, что происходит у них в жизни. Он заботился о них, по-своему, но заботился.       Чанбин как обычно отшучивался и устраивал полную вакханалию на пару с Минхо и Джисоном. Бан Чан сначала сердился на него за нарушение спокойствия и репетиций, но заметив, что ребятам, вроде как, становится легче, они расслабляются — уступил и, даже иногда сам стал подливать масла в огонь. Чонин же с Сынмином просто наблюдали за этим цирком и чаще всего оставались где-то в стороне.       Хан Джисон и Ли Минхо в последнее время окончательно растворились друг в друге, кажется, заметили это все. Ненавязчивые комплименты и легкие касания превратились в нечто большее. Им будто бы никто и не нужен был, ведь они уже были друг у друга. Они приходили и уходили вместе, обедали подальше ото всех, вдвоем, двусмысленно касались друг друга, иногда перешучивались. Все видели, что между парнями что-то происходит и никто, конечно, не вмешивался.       Еще команда видела другое. Хенджин… Он, конечно, не мог постоянно избегать Феликса. Он ночевал в комнате, приходил на репетиции, им до сих пор приходилось держаться за руки. Но они не разговаривали. С того эпизода в раздевалке прошло несколько недель. Феликс никому о нем не рассказал, даже гению Сынмину. Но Сынмин понимал — что-то произошло, он все видел и знал. Ким не пытался как-то об этом поговорить, не пытался вывести Ли на чистую воду. По большому счету, он считал, что это не его дело и, если Феликс захочет, он расскажет все сам, а Ким, в свою очередь попытается ему помочь.       Ли и Хван даже не смотрели друг на друга, за исключением тех, едва заметных, озадаченных и сожалеющих взглядов, которыми Хенджин одаривал блондина, пока тот не видел. Феликс был разбит, он был безнаджено влюблен и видеть Хенджина было отчего-то очень больно. Он не знал, что делать дальше. Брюнет же был бодрее бодрого, звонко смеялся, сам шутил, хлопал в ладоши на очередную шутку Чанбина. Он так себя никогда не вел, был сдержанным, а тут… как будто всегда под кайфом. Это заметили все, даже отстраненные Минхо и Джисон.

***

      В тот день Феликс тренировался один. До конкурса оставалось чуть меньше трех недель. Он оттачивал каждый взмах, прыжок и шаг до идеала, прогонял связку в одиночестве, иногда прерывая репетицию импровизацией, чтобы окончательно не сойти с ума. Ему было больно. Ему хотелось кричать, выжимая из себя все соки, разрезать горло неистовыми звуками, рвать на себе одежду. В этой агонии он жил уже несколько недель, он изводил себя каждый день в этом зале, чтобы просто заснуть, он сбросил несколько килограммов, осунулся, почти не ел. Отвлекался только на танец и изредка на книги.        Им обоим сорвало башню и это минутное безумие словно разрушило то призрачное, что они могли бы построить. И Феликс не был в этом виноват, он это понимал, но еще он понимал, что произошедшее никак не изменило того, что Ли все еще бесконечно и безответно влюблен. И все, что ему оставалось, это повторять невесомое «пиздец», сказанное Хваном, смаковать его, разбирать на буквы и слоги, произносить с придыханием. Это простое и лаконичное слово повисло в воздухе тогда и осталось с Феликсом теперь.       Хенджин приходил в общежитие только переночевать. С того эпизода Ли больше не слышал женских стонов, не видел Хвана с девушками, не слышал заигрываний с представительницами прекрасного пола в телефонных разговорах…        И, конечно, тренировки настолько сильно выматывали Феликса, что он засыпал прежде, чем Хенджин приходил в комнату. Прежде, чем брюнет ложился на кровать и разворачивался всем корпусом к австралийцу, подкладывая свои красивые ладони под голову. И, естественно, он был не в состоянии заметить то, как Хван, засыпая, рассматривает скопления галактик на щеках, рассыпанные по подушке серебристые волосы, слегка нахмуренные брови. И как недовольно фыркает, когда Ли поворачивается к нему спиной.       Образ Хвана с членом Феликса во рту мучал блондина. Эта картинка глубоко засела в голове, бесцеремонно врывалась в горячие сны австралийца, доводя тело до агонии. И он не знал, что ему делать, как укрыться от болезненного наваждения, выкинуть Хван Хенджина из головы и просто спокойно жить.       Ли постоянно танцевал в зале, но это едва ли спасало от навязчивых мыслей. Он почти не контролировал себя, ему хотелось подойти к Хвану и, как в самых сопливых мелодрамах: сначала смачно его ударить, а потом притянуть к себе и страстно, чувственно поцеловать. И он действительно мог так сделать, от этого было до невозможности страшно.       Так было и в тот день. Он по обыкновению пришел в пустующий зал, разложил свои вещи, а потом, включив «Here without you», начал танцевать. Дождь барабанил по крыше в такт музыке, небо затянули темные, печальные тучи, яркие вспышки молний отдавались эхом грома.       В тот день Феликсу было отчего-то очень грустно. Он плохо написал тест по философии, Сынмин не смог с ним встретиться, а образ Хвана появлялся перед глазами чаще, чем обычно. В импровизированном танце он обессиленно упал на колени. Он был один и ему так хотелось разрыдаться, так хотелось его увидеть, так хотелось прикоснуться к губам… Это все было невыразимо больно, музыка пульсировала в висках, ливень назойливо стучал по крыше, а Феликс, стоял на коленях и, опустив взгляд на маленькие ладони, наконец позволил себе то, о чем давно мечтал. Он разрыдался в унисон дождю. Раскаты грома поддакивали наиболее громким всхлипам блондина, природа вторила ему. Он отпустил себя, позволил выпустить наружу все, что так давно тяжким грузом лежало на груди. Немой крик подкатил к горлу и со слезами выливался на, цвета березовой коры, паркет.       — Феликс? — послышалось где-то у входа в зал       Феликс поднял голову. Сквозь пелену слез просматривался знакомый силуэт. Бойся своих желаний, Ли Феликс.       — Феликс, что случилось? — осторожный шаг вперед.       Блондин вскочил, отходя дальше, к окнам. Он был напуган, контроль терялся в геометрической прогрессии. Все мысли затянулись в болезненный узел, сказать хотелось так много, но сердце подсказывало молчать. Хван аккуратно, медленно подходил ближе. Феликс истерично засмеялся — после всего произошедшего Хван спрашивает у него «что случилось»? Серьезно?! Австралиец усмехнулся, вытирая слезы, не стал медлить и беззастенчиво ответил:       — Ты случился.       — Феликс… — Хван окинул его обеспокоенным взглядом и сделал еще один шаг.       — Нет, не подходи ко мне, — отрезал Ли.       — Феликс, — только и мог повторять Хван, меняя интонацию на более снисходительную, переходя на полушепот, и блондина прорвало:       — Я чувствую себя ебаным экспериментом. Как будто ты хотел для себя что-то проверить, я больше не могу, серьезно. Захотел меня поцеловать — поцеловал, интересна была реакция на отсос в раздевалке — проверил. Ты доволен? Больше не трогай меня и не подходи ко мне. Достаточно, — слезы, обжигая, текли по щекам с новой силой, дыхание перехватило, сердце болезненно стучало в груди.       Хван не послушал его, он преодолел расстояние между ними, впечатывая Феликса в холодное окно. Его руки легли на подоконник по обе стороны от австралийца, а Феликс смотрел на него затуманенным, уставшим взглядом, смотрел снизу вверх. Взгляд брюнета забегал по лицу Ли, пытаясь зацепиться за нечто сокровенное, скрываемое за маской боли. Музыка закончилась и, в этой тишине они лишь молча дышали в унисон. И Феликс, конечно, все понял. Хван только взял его за руку и, не говоря ни слова, вывел из зала.       На этот раз его хватка была требовательной, властной, он вел его по коридору, затем вышел из университета, провел по тому самому парку, не оборачиваясь, идя быстро, зашел в общежитие. Поднялся на их этаж и снова вел по коридору, и все, что мог лицезреть Ли — спина брюнета. Хван остановился у комнаты, перевел дыхание и, открыв дверь, утянул Феликса внутрь. Когда дверь закрылась, парень накрыл Феликса всем своим телом и, тяжело дыша, наклоняясь ближе — к губам, только и смог полушепотом вымолвить:       — Ты не был экспериментом.       Ли не ответил, Хван провел Феликса в душ, прижал к стене и включил кран. Капли падали на их тела, мочили одежду и все, что они могли себе позволить — смотреть друг на друга, молча, глаза в глаза, компенсируя все то, что не сказали, не прочувствовали. Хван не решался ничего предпринять, вода смывала с них боль, тяжесть прошедших дней, стыд. Волосы Хвана намокли, белая футболка прилипла к телу, очерчивая точеную фигуру. Его грудь вздымалась, мышцы напряглись, руки снова покоились на стене по обе стороны от Феликса, кажется, Хван отчаянно желал отодвинуть эту стену.       — Я так больше не могу, — только и смог сказать брюнет, сокращая дистанцию.       После этих слов Хенджин стремительно накрыл губы Феликса своими. На этот раз поцелуй был требовательным, смелым. Ли и не думал отстраняться, воздуха в маленькой душевой кабине резко стало отчаянно мало. Их языки сплелись в сумасшедшем танце недосказанности, боли и тревоги. Феликс, в иллюзорности момента, до сих пор боялся прикоснуться к брюнету, Ли занес руку над его головой, но невольно одернул себя, и рука бессильно повисла в воздухе.       — Прикоснись ко мне, молю прикоснись ко мне, — отчаянно произнес Хенджин       И он, наконец, прикоснулся. Провел по влажным волосам, не отрывая своих губ от хенджиновых, спустился к шее, слегка надавив. С губ Хвана сорвался сдавленный стон. Казалось, даже их ДНК слились вместе, это было так сладко, так хотелось растянуть этот момент, впечатать его в память, никогда не забывать. Кожа Хвана была горячей, пульс поднялся до ста восьмидесяти ударов в минуту, и Феликс чувствовал это кончиками своих пальцев, ведя рукой по тонкой шее.       — Не плачь больше. Прошу, не плачь, — разрывая поцелуй, обхватывая голову двумя руками, смотря прямо, в глаза, прошептал в губы Хенджин.       — Если ты будешь рядом — не буду, — только и смог ответить Феликс.       И этого было достаточно. С каждой секундой они теряли контроль над своими чувствами все сильнее и сильнее, стоя в маленькой кабинке под обжигающей водой. Пар струйками поднимался вверх, к небу. И не было известно, был ли это пар от воды или от них, безумно сгорающих в это призрачное мгновение, желающих друг друга. Феликс потянул руки к футболке брюнета и, стягивая ее, произнес:       — Я больше не позволю тебе уйти, — и Хван, конечно же, соглашается, он больше никогда не захлопнет дверь и никуда не уйдет.       Он больше никогда не позволит себе увидеть слезы Феликса, больше никогда не позволит себе сделать ему больно. Одному Богу известно, как он раскаивался за то, что заставил Ли ждать такого искреннего Хвана так долго.       Взору Феликса предстала тонкая талия брюнета, подчеркиваемая точенным рельефом сексуальных, крепких мышц. Феликс провел по ним рукой, наконец он позволил себе это. Хван осторожно проследил за движениями блондина, едва заметно улыбаясь. Мог ли Ли представить себе это, когда впервые его увидел в мастерской? Нет. Когда увидел его потного в танцевальном зале? Нет. Когда вел его пьяного домой? Нет.       Он вкушал губы Хвана, как самое экзотическое яство, покусывая их, толкая язык дальше, щекоча небо, сладко постанывая в поцелуе. Ему так хотелось верить в то, что это не очередной горячий сон, что сейчас Хван Хенджин реален. Он боялся, что стоит открыть глаза — и все исчезнет. И он снова останется один, в пустой комнате с закрытыми дверьми. Но все это происходило наяву, и Феликсу было трудно в это поверить. Он снял с себя пропитанную потом и водой футболку, обнажая подтянутое тело. Хенджин властно, до белесых отпечатков пальцев, сжал талию Ли, притягивая к себе, заставляя мокрые тела, наконец, соприкоснуться. Губы накрыли чужие с новой силой, спускаясь ниже — к шее, оставляя едва заметные красные отметины и, возвращаясь снова. По лицу Хенджина потекли слезы счастья, а Феликс прижался губами к щеке и стал нежно зацеловывать каждую недомолвку, открытую рану.       — Если ты меня сейчас не остановишь, я… — промурчал Хенджин.       — Не останавливайся.       Зеленый свет. Хван в момент окончательно раздел их обоих, оставляя их голыми друг перед другом, обнажая не только тела, но и чувства, открывая душу и впуская друг друга. И Феликс ценил это. Его щеки предательски покраснели, и он, притянув брюнета за голову, затянул Хвана в новый отчаянный поцелуй, без слов выговаривая все, что так давно хотел сказать.       Их эрегированные, горячие органы соприкоснулись, и они синхронно, гортанно простонали друг другу в губы. Сладкая мелодия отдавалась в сердце Ли наслаждением. Он промычал что-то невнятное, руки Хенджина опустились ниже, к паху и сердце Феликса засвистело, как чайник. Все сплелось воедино — их тело, слюна, капли смазки, стекающие по возбужденным органам.       Хван потянулся к шкафчику над раковиной и, открыв его, достал лубрикант. Австралиец не стал задавать вопросов о предусмотрительности брюнета. Жар окутал с новой силой, Хенджин обхватил член Феликса и аккуратно, насколько это было возможно, оттянул вниз, попутно вводя в австралийца смазанный палец, не прекращая пылких, жадных поцелуев. Юноша спустился к груди, слегка прикусил набухшую розовую вишенку, отчего Феликс запрокинул голову и громко застонал.       Ему было плевать, услышат ли их, придут ли, пожалуются. Сейчас существовал только этот призрачный момент и вселенная, дышавшая с ними одним воздухом. Хван аккуратно ввел второй палец, случайно задев простату, Феликс нежно заскулил, хмуря брови и до крови закусывая губу. Брюнет аккуратно продолжал его растягивать.       — Не… не церемонься со мной, — только и смог проговорить блондин.       А Хвану и не нужно было, в паху ныло, он едва сдерживался, чтобы в очередной раз не сделать больно австралийцу. Он так боялся спугнуть этот миг. Этого раскрепощенного, нагого, уязвимого Феликса, которого австралиец позволил ему увидеть. Темноволосый дьявол выдавил смазку на свой член и, подхватывая Феликса под бедра, оторвал от кафеля. Мягко насаживая того, он, разорвав поцелуй, сохранял зрительный контакт. И эти взгляды были куда интимнее того, что сейчас происходило в этих крошечных стенах. Черные глаза Феликса смотрели прямо в душу, приоткрытые, зацелованные губы немели, а веснушки горели мириадами звезд на розовых щеках.       Брюнет дал Феликсу привыкнуть к новым ощущением, а потом толкнулся с новой силой, входя уже наполовину. Феликс застонал, умоляя не прекращать, обвил шею Хвана руками и уложил голову ему на плечо. Горячее дыхание блондина будоражило сознание, отдаваясь жаром где-то около уха. Невероятное безумие терпко обвивало их обоих, вода текла по, теперь уже слившимся воедино, телам, и от этого конкретно и окончательно снесло крышу. Воспоминания пролетали перед глазами: мастерская, танцевальный зал, бар, эта самая комната, парк, руки…       Новые, более настойчивые толчки. Новые сладкие, музыкальные стоны. Новые одурманенные взгляды. Новый поцелуй. Развратный, пошлый. Слюна стекает по подбородкам, а им в кайф. Когда есть это, никакие наркотики не нужны. Никакое вещество не сравнится с тем, что сейчас происходит в этой крошечной душевой кабине. Истинный экстаз.       Хван ускорил движения, входя уже на полную длину, не церемонясь, всем телом вжимая Ли в стену, задевая простату до искр перед глазами. И Феликс был не против. Ему было так чертовски хорошо, его член терся о живот брюнета, размазывая предсеменную жидкость по горячим телам, он чувствовал подступающий конец и теперь уже точно не хотел ни о чем думать. Им было недостаточно, никогда не будет достаточно.       — А ты, оказываться, такой бесстыжий, — со сбивчивым дыханием простонал Хенджин.       И Феликсу так приятно было слышать его стоны, он поклялся себе, что готов слушать их вечность, засыпать и просыпаться под них, делать домашнюю работу, танцевать…       — Я… я сейчас…       — Да, я тоже…       Феликс фейерверком чувств запачкал чужой живот и это, кажется, окончательно снесло брюнету крышу. Еще несколько толчков, и нечто теплое, на сдавленном, эротичном стоне, заполнило Феликса изнутри. Узел навязчивых мыслей, наконец, развязался. Все было высказано, все было понято. Оба тяжело дышали и едва заметно дрожали от оргазменных судорог. Хван, мягко обнимая Ли, остался в нем еще на несколько минут, а после, едва стоя, осторожно опустил его на пол. Вместе с водой, что эфемерно стекала в сливное отверстие, унеслись и их переживания, боль, недосказанность фраз. Они очистились, слились в липких стонах этой комнаты. И теперь оба осознавали — это больше, чем оргазм, это больше, чем секс, больше, чем влечение.

***

      Они лежали на одноместной феликсовой кровати, обнаженные, невинные, в обнимку. Ночь, отражаясь звездами в лужах, располагала к откровениям. В комнате было прохладно. И горького кофе больше не было, остался только зефир — мягкий, затрагивающий каждую клетку организма, задействующий каждый вкусовой рецептор, тающий во рту. И Феликс был так жаден до этого зефира…       — Я больше точно никуда тебя не отпущу, — не стесняясь, сказал он.       — А я больше никуда и не уйду… — ответил Хван и, помедлив, продолжил, — прости меня, Феликс. Я так отчаянно желал твоих губ с той самой первой встречи и, что самое страшное, не осознавал этого…       — И что? Не пойдешь трахать очередную Чжи-Хен, чтобы убедить себя в том, что ты не гей? — усмехнулся австралиец.       — А я и не гей. Моя ориентация — Ли Феликс, — засыпая, отшутился Хенджин.