bittersweet symphony

На самом одиноком корабле

Я приду к тебе с клубникой в декабре

Просто верь мне, как ребенок, что так можно

Тогда сможешь ты

Сорвать плоды

Те, что другие не смогли

      Феликс проснулся в теплой постели в холодном поту. Он оглянулся по сторонам и не обнаружил самого главного в этой чертовой комнате. Навязчивая мысль острием копья врезалась в висок и сердце упало куда-то вниз. «Неужели приснилось?» Он прислушался к давящей утренней тишине, услышал включенный в ванной кран и выдохнул. Но все еще не мог поверить в реальность происходящего. Хван вышел через несколько минут и одарил Ли теплым взглядом — не сон. Блондин откинулся на подушки, ему казалось, что все происходящее сейчас нереально, что все-таки нужно объясниться. Брюнет подошел к кровати и ласково чмокнул Феликса в лоб, а потом вернулся к своей и принялся вырисовывать что-то в тетради.       — Ты умеешь красить волосы? — вдруг спросил он.       — Что?       — Я хочу поменять цвет, хочу, чтобы ты меня покрасил, — не отрываясь от наброска, сказал Хван.       — В какой ты хочешь покраситься? — Феликс так любил эти смоляные волосы, с ними Хван напоминал Белоснежку.       — В белый.       Представить это было трудно. Феликс еще раз взвесил все за и против, и отправил Хенджина в ближайший магазин. Он все еще не верил, что они вот так просто все забыли, что, пока еще, брюнет чувствовал к Феликсу тоже самое. Взаимность — приятное чувство, лучшее вообще-то, что может подарить тебе мир. Все вокруг становится таким неважным, вопросы, которые хотелось задать, слова, время года. Говорят, только в весну юности можно искренне и чисто полюбить. Феликс не согласен, настоящая любовь приходит, когда ее не ждешь, снося двери с петель, поселяясь в легких, оседая на полу летними цветами. В самый нужный для души момент. Она распускает бутоны самых прекрасных роз в организме, наполняет его неистовым теплом, таким теплом, что сосредотачивается где-то в сердце. Любовь не приходит весной, она дарует весну даже в самую холодную осень. И все начинает ощущаться по-новому. И Феликс на каком-то подсознательном уровне понимал, что Хван не просто случайный прохожий, иначе как объяснить то, что, будучи знакомыми от силы несколько месяцев, они сразу почувствовали магнитное притяжение, что прошибало током при взгляде друг на друга.

***

      Феликс лениво помешивал эмульсию в тарелке. Хван выжидающе сидел перед зеркалом и через него посматривал на стоящего позади него Ли. Оба молчали и, в этой тишине, прерываемой музыкой с динамика телефона, им было комфортно. Просто хорошо молчать вдвоем. Феликс невольно задался вопросом, чтобы было, если бы он не заплакал вчера, если бы выпустил руку Хвана и ушел, не допустил бы всего произошедшего…       — Ликси, ты чего краску гипнотизируешь? Ты точно умеешь? — новый бутон мягко распустился в груди Феликса, где-то под сердцем.        Он поднял взгляд, прикоснулся к бархатным волосам Хвана и приступил к окрашиванию.       — Ты веришь в теорию параллельных вселенных? — задумчиво спросил австралиец.       — Это там, где каждое наше значимое решение рождает новую, альтернативную реальность?       — Да…       — Утопично, конечно. Но, честно говоря, отчего-то хочется в это верить.       — И ты думаешь, что выбери я, например, другой университет, в какой-нибудь одной из многовариантных вселенных, мы бы не встретились? — с какой-то даже печалью спросил Феликс, он уже, конечно, знал, что ответит Хван.       — Нет, встретились бы. Ты знаешь, мне почему-то кажется, что ты моя потерянная половина, родственная душа. Это не громкие слова, просто то, что я ощутил, когда увидел тебя впервые не похоже на то, что я когда-либо чувствовал. Как будто нашел то, что давно искал, понимаешь?       И Феликс понимал. Хван задумчиво помедлил, а потом продолжил:       — Поэтому да, точно встретились бы. Просто при других обстоятельствах, варианты же, могут быть самыми разными. Я был бы продавцом в магазинчике виниловых пластинок около моря, а ты покупателем. Пришел бы, выбрал бы какой-нибудь альбом Placebo…       — «Sleeping with ghosts», — перебил Феликс       — Да, конечно… — улыбнулся он, — купил бы «Sleeping with ghosts», и я бы сразу влюбился…       — Или ты был бы художником, а я коллекционером картин, — подхватил Ли, — а потом увидел бы тебя и выкрал с аукциона.       — Или так, — засмеялся Хенджин, — получается, какой бы выбор я ни сделал и какими бы ни были бы обстоятельства — любовь — одна на все вселенные.       — Одна на все вселенные… — озадаченно повторил Феликс.       Они провозились с волосами Хвана еще несколько дней, сначала смывая старую черную, затем нанося краску блонд. Вместе с осветлениями волос «осветлялся» и сам Хван. Он приобретал новый, нежный оттенок, распускался самой ранней весной на глазах у Феликса. Юность и любовь. Они разговаривали обо всем на свете. От философии до того, что любят есть на завтрак. Как ни странно, Хван не любил горький кофе по утрам, он отдавал предпочтение успокаивающему ромашковому чаю или наоборот ягодному, дарящему энергию. И Феликсу было стыдно, что за слоем напускного равнодушия, он сразу не разглядел истинную тонкую натуру этого человека.       Хван любил звонко смеяться, рисовать, плакать над слезливыми дорамами, поедая снеки, читать стихи. И не был он никаким темноволосым дьяволом. Он любил запах морского бриза и одуванчиков, по словам Хенджина, это был аромат Феликса. Ли был живым напоминанием о тепле, о лете в эту дождливую, слякотную пору. И Феликс признался ему, что Хван, наоборот, ассоциируется со свежестью ранней, сентябрьской осени, с золотыми листьями, растворителем и масляными красками. И одно всегда неизбежно следует за другим, лето, кротко прощаясь, сменяется осенью, которая, погружая все живое в спячку — ждет его прихода снова. Ждет, когда распустятся гортензии на розовых щеках, когда позеленеет трава, когда солнце, вспыхивая рассветами веснушек, будет светить где-то в необъятном небе… А она придет потом, будет убаюкивать его, укрывая золотыми листьями, будет на закате петь колыбельные, коснется отцветших ромашек, постелет перину из сухой травы. И так они будут всегда рядом, всегда будут встречаться вновь, в самом конце августа…       — Я ведь так и не дописал тебя, — с сожалением произнес Хван       — В любое время, Хван, в любое время, — улыбнулся Феликс, — мне не стоило тогда уходить…       — Мне не стоило терять контроль, — вспомнил Хван       — Нет, нам нужно было его тогда потерять, чтобы обрести то, что имеем сейчас, — бережно смывая краску с волос, ответил Феликс.       И сколько бы ни было сложено лирических поэм, написано романов, пропето песен о любви — никто никогда не сможет подобрать подходящих слов, потому что их недостаточно. И никогда их не будет. Вот так, заблудившись однажды, Феликс нашел гораздо большее, чем просто дорогу к выходу из университета. И каждый день, проведенный рядом с этим человеком окрасится выбросами эндорфина и окситоцина, превратив зиму в лето, горький кофе в успокаивающий чай, темноволосого дьявола в ласкового блондина.       Феликс смыл краску, бережно высушил волосы Хвана и поразился. Блонд был Хвану к лицу, его черты лица смягчились, стали более нежными, чистая кожа засияла ярче, а Феликс… Феликс влюбился еще сильнее.       — Я не думал, что тебе так пойдет!       — Нравится?       — Очень! — Ли счастливо улыбнулся.       Он все еще боялся прикасаться к Хвану, но Хенджин сам крепко обнял его и поцеловал в веснушчатый нос. Феликс покраснел. Новый цвет волос открыл Феликсу нового Хенджина, такого, которым он всегда был. На этих прекрасных пепельных волосах хотелось заплетать маленькие косички, вплетая в них летние полевые цветы, украшать их диковинными разноцветными заколками или веточками спелых крошечных ягод. Хван никогда не был осенью. Он — весна, романтика, освежающее море, рассветы, невесомая юность. И все это для Феликса.

***

      Следующие недели парни провели в своей комнате, соединив вместе кровати, выбираясь из-под теплых одеял и объятий только на тренировки и изредка на пары. На занятиях они, конечно, успевали соскучиться друг по другу. Лежа в мягкой постели, они смотрели фильмы-ретроспективы, пили согревающее какао, спали в обнимку, целовались до онемения губ, читали друг другу стихи собственного сочинения и иногда великих классиков, занимались любовью по ночам… Сказка. Сказка, так внезапно ставшая явью. Быть может, они и вправду потерянные половины единой души, которые наконец отыскали друг друга.       В тот день Ли отсыпался на сдвоенной кровати, у него был выходной. Хван ушел на пары рано. Встал с кровати, стараясь не тревожить белокурое счастье, едва дыша тихо закрыл за собой дверь. Он знал, что Феликс спит крепко, но так сильно боялся его спугнуть, боялся, что все, происходящее между ними, окажется сном. Он боялся, что стоит ему покинуть комнату, как это все развеется прахом по ветру, окажется иллюзией, что, когда он вернется, не будет веснушек — поцелуев солнца, не будет копны белых волос, торчащих из-под одеяла, не будет теплого сладкого какао. Все это — очень хрупкое, хрустальное, невидимое. Вернее, видимое только им.              Хван сидел на последней парте, рядом с пожирающим взглядом свой конспект Минхо, и наблюдал в окно. Было пасмурно, тоскливо, холодно. Ему срочно требовалась подзарядка в виде маленького солнышка на сдвоенной кровати, обжигающих поцелуев, теплых слов и звонкого смеха. В кабинете философии было душно, противный желтый свет освещал еще более противного цвета парты и головы только-только проснувшихся студентов. С другого конца кабинета доносился убаюкивающий голос преподавателя, вещавший что-то про солипсизм. И Хван думал о том, что если его мозг и создал Феликса, то он готов жить в этой проекции вечность. Хотя сомневался в том, что его голова могла спроецировать такое милейшее создание с самой теплой улыбкой на свете и горящими бездонными глазами. Он усмехнулся, вау, они и вправду любили. Искренне любили.       Хван любил его, так, как никого и ничего до, и никого и ничего после. И, конечно, он свято верил и надеялся, что после — не будет. Ницше, Канту и Гегелю видимо не удалось, вся философия — необычная, сложная, но не все необычное — сумасшедшее. Хотя, эта наука — неоспоримо да. Хенджин ненавидел ее, она, до невозможного интересная, но очень любит вгонять в тоску, озадачиваться экзистенциальными проблемами, вопросами мироздания. Хотя иногда можно просто жить. Например, в маленькой уютной комнате на третьем этаже общежития, где сейчас спит его félicité.       — Ты пропал куда-то, не выбираешься с нами больше в бары, не звонишь, не заезжаешь в гости, — буднично начал Минхо, перебивая успокаивающее радио, на котором крутили монотонную речь преподавателя, — у тебя все хорошо?       — Да, в последнее время просто слишком занят…       — Надеюсь, это что-то очень важное. Иначе я не смогу тебя понять, — сказал Минхо и снова опустил взгляд на конспект.       Кто-то, вообще-то. Очень.       Конечно все догадывались, но сказать не решались. На тренировках ребята теперь улыбались друг другу украдкой. Хван и Феликс теперь приходили вместе и уходили. Они не скрывали, но и ничего не говорили. Но Минхо, если вспомнить, живет с Сынмином, который уже давным-давно все понял и они, конечно, это обсуждали. Ким тогда не раскололся, но подтолкнул Минхо к размышлениям на тему неоднозначных отношений ребят. Все стало ясно, как белый день.        Спустя неопределенную паузу Минхо снова заговорил:       — Если вы стесняетесь, думаете, что мы вас не поймем или вообще отвергнем — вы идиоты. Хватит скрываться.       — Мы не стесняемся и не скрываемся, просто не кричим об этом на каждом углу, — буднично пояснил Хван, — как вы с Джисоном.       — Да, вот только у нас с Джисоном с самого начала были теплые дружеские отношения, да, мы, конечно, ссорились, но никогда не молчали, как вы раньше… там и прояснять нечего было.       Вот он, удар ниже пояса. Хван помнил, как изводился сам, когда только впервые увидел веснушчатого милого парня в дверном проеме мастерской. Как потом наблюдал за ним исподтишка, а сердце ёкало, пока тот с восторгом оглядывал танцевальный зал. Как потом переживал кризис и боролся с навязчивыми мыслями, с самим собой. Как не справился и отсосал парню в раздевалке. Как потом себя ненавидел. Как увидел его рыдающим на полу. И как это стало последней каплей. И как он себя за это до сих пор винит. Он уже, кажется, больше ста раз извинился перед Феликсом и тот его, разумеется, простил. Но чувство вины никуда не делось. И все, что ему оставалось, это готовить спящему Феликсу завтрак, заваривать чай, пока тот делает домашнюю работу, обнимать и целовать, зализывая каждую рану, нанесенную им же. Ему было невероятно стыдно и больно.       — Пошел ты, Минхо. — только и смог беззлобно ответить Хенджин, — Мы скажем, просто еще не время.       — А когда будет?       — Когда я буду уверен, что между нами все точно хорошо.       — А что, что-то не так? — Ли обеспокоенно повернул голову в сторону Хвана.       — Нет, все вообще-то невероятно, я будто в космосе последние недели. Просто тревога никуда не уходит.       — И не уйдет. Мы не можем привыкнуть к хорошему.       Минхо мог сперва показаться высокомерным, агрессивным юношей. Их давнюю дружбу с Хенджином можно было сравнить с пресловутым кнутом и пряником. Но, вообще-то, Ли очень сильно за него переживал, хотя никогда этого не показывал. Он любил Хвана, по-своему, иногда злобно, но любил. Они могли шуточно подраться, а потом по-настоящему поссориться, потом засмеяться и пойти смотреть глупые американские комедии, прихватив с собой кучу еды. Они могли часами обсуждать несущественные вещи, могли и просто молчать, могли ворчать друг на друга. Такую дружбу люди проносят сквозь года, такая дружба редко встречается. Но если вы вдруг такую нашли — ни в коем случае не теряйте ее. И именно поэтому Минхо обеспокоился, когда Хван, в присутствии Феликса, внезапно замолкал и только пялился на австралийца. Беспокоился и из-за того, что Хван ничего ему не говорил, хотя обычно у них не было секретов друг от друга. Беспокоился, но с расспросами не лез, не в его это стиле.       Пары длились нестерпимо долго, болезненно и мучительно выжимая все соки из студентов так, что под конец занятий Хенджин находился в некоей прострации, он с трудом концентрировался, ему было тяжело говорить, глаза непроизвольно слипались. Темнело теперь раньше, поэтому, когда Хван шел домой, сумерки уже постепенно опускались на город, легкий морозец неприятно щекотал нос, покалывал щеки и резал глаза. Маленькие хрусталики — слезы покатились по его щеке, юноша сильнее укутался в шерстяной белый шарф. Погружаясь в темноту, небо утопало во всевозможных оттенках розового и красного. Что-то обжигающе холодное приземлилось на нос, затем на бровь, на ресницы. Хван спешил, ему не терпелось показать эту холодную, бесчувственную красоту своему Счастью.       Феликс до сих пор спал в своей кровати, на часах было около пяти часов вечера. Интересно, он вообще просыпался? В последнее время Феликс еще сильнее изнурял себя, он делал домашнее задание по ночам, потом, если просыпался — отправлялся на первые пары, потом в зал, танцевать, даже если тренировки по расписанию не было. И Хенджин. Ему Ли посвящал всего себя без остатка, каждый день и каждую ночь, смотря с ним фильмы, читая книги, разговаривая. Австралиец сбил режим окончательно, засыпая только под утро и просыпаясь к вечеру. Хвану это не нравилось.       Он подошел к кровати и нежно растолкал своего возлюбленного. Сначала поцеловал в висок, потом в нос, нежно погладил большим пальцем по щеке. Он так по нему скучал. Тот устало приоткрыл глаза, не сразу понимая, где находится, сколько времени сейчас, ночь ли или раннее темное противное утро…       — Пойдем! — вдохновенно начал Хван.       — Куда? — невнятно промычал заспанный Феликс.       — Смотреть на первый снег!

***

      Первое декабря. Небо утонуло в холодном мраке. Удивительно, но зимой оно еще темнее, чем летом. Наверное, это из-за снега, что, отражаясь в звездах и преломляясь в перифериях галактик, делает черноту ярче, насыщеннее. Небо затянули тучи, из которых медленно падал первый снег. Две фигуры стояли в глубине парка, там, где не светили фонари, задрав головы и держась за руки. Пушистый снег ватой падал на землю, одевал в белые шубы голые деревья, оседал на крышах домов. А они смотрели. Смотрели, как природа погружается в глубокий сон, как крупные хлопья энергично кружатся под далеким фонарем. Феликс, укутанный в огромный шарф, одетый в плюшевую куртку, похожую на воздушное безе, в белой шапке с помпоном, игриво открыл рот и высунул язык. Он старался поймать невесомые холодные снежинки, мелодично смеялся. Сейчас он напоминал маленького наивного ребенка, который впервые видит снег. Их первый снег. Хенджин повернул голову на создание рядом с собой и любовался. Любовался ресницами, на которые от мороза осел иней, любовался едва заметными в кромешной темноте веснушками, румяными от холода щеками, лучезарной улыбкой от уха до уха.       Феликс больше не ловил снег ртом. Теперь он смотрел на Хвана, держал его руку и умиротворенно улыбался. Такие моменты дарят призрачный покой, ради таких моментов стоит будить Феликса по вечерам, ради таких моментов стоит читать ему стихи, ради таких моментов стоит жить. Сердце метрономом бьется в такт завывающему ветру, разгоняющему тучи, открывая вид на маленькие огоньки где-то за несколько световых лет от них. И для них.       Снег заканчивается. Первые звезды, вежливо здороваясь, уже появляются на небе, они кротко мерцают, подмигивая и переливаются разными цветами. Это сияние заметно даже обычному человеческому глазу. Они наблюдали за постепенно вырисовывающимися созвездиями, которые было трудно различить в свете городских огней, вдыхали морозный воздух, наслаждались каждой секундой рядом, любили. Феликс отводит взгляд снова всматриваясь в черный небосвод.       — Как ты думаешь, Джинни, мы есть где-то там? — указывает он пальцем на неопределенный участок неба.       — Я не знаю. Надеюсь есть, надеюсь там я уже нашел тебя, потому что иначе зачем тогда жить? — внезапно грустнеет Хван.       — Не говори ерунды, — негодует Феликс, — жить нужно ради картин, танца, растворителя и масла, а не ради меня, — улыбается он, а потом серьезно продолжает, — пообещай мне — что бы с нами ни случилось, со мной… ты будешь жить дальше, жить для меня.       — Может там, — игнорируя последнюю реплику юноши, Хван указывает на маленькую, едва видимую звездочку, где-то около полумесяца, — я даже не умею рисовать.       — Умеешь, я уверен, — он снова одаряет Хенджина самой лучезарной улыбкой на свете и, краснея уже не от зимней свежести, нежно льнет к губам.       За то время, что они вместе, они, конечно, целовались уже много раз. Но этот поцелуй особенный — он чувственный, спокойный, сладкий. Феликс — лето холодной зимой, приятная тоска в счастливую пору, лилии, распускающиеся в душе, полевые цветы и теплые закаты. Этот поцелуй — прогулки под дождем, гроза в мае, запах асфальта и солнечных одуванчиков. Они вместе — костер в хвойном лесу, согревающий, играющий с потрескивающими поленьями, что искрами восходит к небу. Невероятно.       Хенджин отстраняется и произносит нежно, едва слышно, где-то около щеки Феликса.       — Ты знал… зимой твои веснушки светятся ярче и греют меня еще сильнее.       А Феликс заливается счастливым смехом, крепко обнимает Хенджина и оставляет на его лице россыпь поцелуев. На щеках, лбу, подбородке, родинке под глазом. Теперь Хван переливается сиянием самых прекрасных звезд. Он мерцает, он знает — его félicité никогда не даст ему угаснуть.