bittersweet symphony

И если в небе красный закат, то бесспорно Значит перерезал небу кто-нибудь горло И так сложно что-нибудь сказать, помоги, Но нам нечего и некого спасать, ты пойми

      Конкурс приближался. Парни впахивали еще сильнее, иногда позволяя себе прогуливать занятия, жертвуя сном и едой. Они похудели. За лидера переживали больше всего. Он, был как на иголках: стал еще критичнее, мог прикрикнуть, потом сразу же извинялся. Его уставший взгляд с темными кругами под глазами не внушал доверия. Ребята ненавидели это, ненавидели, потому что понимали — Чан винит себя во всех их ошибках, считает, что он плохой капитан, что где-то не углядел за ними. Такой уж Чан.       В один из таких напряженных дней пришла хореограф Э Ри, она пристально рассмотрела изможденные лица парней, на которых читались недосып, отсутствие сбалансированного питания, усердные тренировки… Парни сидели кто-как, на полу.       Феликс прижал колени к груди, обнимая себя за лодыжки, пытаясь унять дрожь в икрах. Сынмин привалился рядом, тяжело дыша, положил голову Ли на плечо. Хенджин скатился по зеркалу и вытянул ноги, растягивая связки коленных суставов. Бан Чан сидел на скамье поодаль ото всех, пустым взглядом смотря в пол. Минхо лежал на полу, раскинув руки, в ногах Джисона, который сидел по-турецки. Чонин стоял около балетного станка и пил воду. Забавно, сейчас они все были похожи на Стоунхендж.       Э Ри тяжело вздохнула, уперев руки в бока, обошла зал несколько раз. Вернулась обратно, надула губы и еще раз осмотрела парней. Феликс невольно подумал о том, что она похожа на маленькую девочку в теле почти сорокалетней женщины. Ему стало смешно.       — Чан, что ты с ними сделал? — серьезным тоном проговорила она.       Это был риторический вопрос, немного помедлив, хореограф продолжила:       — Парни, вы можете себя изводить, можете тренироваться до посинения, можете хоть убиться, — тон ее голоса становился серьезнее и громче, — но правда в том, что ни к чему хорошему это не приведет.       — Но… — хотел было что-то сказать Чан       — Никаких но! Я вижу огонь, — она обвела пальцем Стоунхендж. — в каждом из вас. Вы, ребята, очень сильные. Но вы не сможете показать себя, если продолжите в таком духе. Конкурс через неделю, и всю эту неделю я запрещаю вам так усердно тренироваться. Вам нужно отдохнуть.       — Э Ри… — не унимался Бан Чан.       — Помимо идеально отточенной хореографии вам нужно показать на сцене свою харизму и энергию. Поверьте, перфекционистов будет много, а ярких, горящих танцем мальчиков — единицы. Это в вас есть, но, если вы будете изнурять себя — никто этого не увидит. На сегодня ваша тренировка окончена, прогуляйтесь в зимнем парке, вкусно поешьте, отоспитесь хорошенько. Увижу, что кто-то танцует, голову откручу! — женщина угрожающе улыбнулась.       Парни устало покинули зал, сегодня точно никто из них больше не готов танцевать.

***

      Раннее утро, пасмурная холодная погода, автобус, везущий их на одну из самых больших арен Пусана. Сегодня там сразятся сотни талантливых, трудолюбивых студентов за право назвать себя в будущем лучшими среди лучших. И они, ребята, что сегодня едут туда в этом заказном автобусе — не исключение. Они могут сколько угодно переживать, нервничать, допускать ошибки и ссориться, но стоит им выйти на сцену, Феликс уверен, они сделают все в совершенстве, с присущим им обжигающим огнем, что будет перекидываться на каждого зрителя, зажигать и согревать. У них будет только три минуты и один шанс. Но они смогут.       В холле стадиона витает нервозность, переживания и разбившиеся о реальность мечты. Разглядывая высокий потолок, что ехидно переливается сотней ламп, Феликс наощупь находит знакомую, родную руку. Она теплая, мягкая, сжимает в ответ с любовью, поглаживает большим пальцем, успокаивая, заставляя окончательно отбросить все сомнения прочь.       Ли поворачивает голову и встречается с понимающим взглядом Хенджина, тот лишь нежно улыбается, смотря на объект своей всеобъемлющей, необъятной симпатии.       Парни проходят в гримерки, где Джисон, притащивший невесть откуда тонну косметики, прихорашивает ребят.       — Где ты этому научился? — спрашивает удивленный Минхо.       — Знаешь, когда хочешь зацепить понравившегося тебе парня и не на такое пойдешь, — язвя отвечает Джисон и кротко подмигивает старшему.       — Ты мне и без макияжа нравишься…       Феликс, сидящий напротив Хана, только искренне смеется, подмечая про себя едва различимый румянец Джисона после этих слов. Он рад, что у ребят все хорошо. Ли не знает, точно ли они вместе, но надеется на это всей душой. Потому что, ну если не Минхо и Джисон, то кто?       — Готово, — наконец подытожил Хан.       Феликс развернулся к зеркалу и не узнал себя. На нем была надета красная шляпа с неширокими полями, а торчащие из-под нее длинные накладные пряди невесомо обрамляли лицо, делая его визуально острее. Легкий макияж выразительно подчеркивал черты лица. Костюм кровавого цвета добавлял Феликсу страсти и огня. Он повернулся к Хенджину, тот уже давно был готов выходить на сцену, в гримерке они остались только вдвоем, остальные ребята ушли купить чего-нибудь перекусить.              Волосы Хвана были собраны в тугой, с выпущенными спереди прядями, хвост. Для выступления одну из них пришлось покрасить в красный. Он был одет в кожаный комбинезон, который сексуально подчеркивал его изящную, стройную фигуру. Феликс потерял дар речи от такого Хвана, влюблялся сильнее и каждый раз удивлялся тому, что это еще возможно.       Хван встал с дивана, на котором все это время сидел, подошел к Ли и обхватил лицо двумя руками, с нескрываемым обожанием заглядывая прямо в глаза, в душу.       — Феликс, ты такой красивый! Никогда не смей думать обратное, — новая нежная улыбка ослепила австралийца.       — Я люблю тебя.       После этих слов волна обжигающей страсти накатила на Хенджина. Ему так захотелось расцеловать Феликса, даря ему весь мир, показывая все свои чувства. Но Хван лишь нежно и аккуратно, стараясь не размазать грим, поцеловал блондина в губы, вызывая столпотворения мурашек по всему телу.       По приданиям, любовь — хрупкое эфемерное чувство, что способно преодолеть все. Так ли это на самом деле? Феликс не знает. Он слишком молод, поэтому для него она похожа на юную цветущую весну. Он не знает, что будет дальше, завтра, через месяц, через год, десять лет. Но кое в чем он уверен, он доверяет Хвану, а любви без доверия не существует. В самые тяжелые времена, в самые холодные зимы он будет искать его руку, будет, подобно слепому котенку следовать за ним. Он — его первая, единственная любовь и, если будущее разлучит их, он никогда его не забудет, никогда не разлюбит.       Ребята возвращаются минут через двадцать, Феликс задремал на диване, положив голову на колени Хвана, пока тот читал ему стихи. У них еще было полтора часа до начала, поэтому они могли позволить себе немного передохнуть, предварительно еще раз все проверив, прорепетировав. Искушающий запах гамбургеров стоял на всю комнату. Ли открыл глаза, Сынмин с доброй полуулыбкой протянул ему картофель фри и чизбургер, Феликс благодарно кивнул. После пищи ребята ушли разминаться.       Бан Чан, не спеша выходить, окликнул Феликса.       — С тобой все в порядке?       — А, да. Почему ты спрашиваешь?       — Я переживаю, Феликс, отпусти себя на сцене. Когда ты расслаблен — танцуешь лучше, чем кто-либо.       — Спасибо, я постараюсь, — удивленно ответил Феликс       — Вы для меня не просто команда, вы — братья, — начал Бан Чан, — я волнуюсь за каждого из вас и, если быть честным, в начале нашего знакомства ты показался мне несчастным… Но сейчас вроде светишься, не знаю, что случилось, но надеюсь, что так дальше и будет. Когда счастливы вы — счастлив и я, — закончил Бан и покинул комнату.

***

      Софиты, переливающиеся разными цветами — ослепляют, крики с разных сторон — оглушают. Они стоят на сцене в ожидании музыки, ноги Феликса подкашиваются от волнения, которое почему-то нахлынуло на него сейчас. Он чувствует руку на своем плече, Чанбин дружелюбно подмигивает ему и одними только губами, беззвучно произносит:       — Мы справимся.       Начинает играть энергичная мелодия и они расходятся в разные стороны в преддверии показа хореографии. Опускают головы вниз. Всё. Нет никого, нет ничего, есть только танец и команда. Его команда, его хорошие друзья, его любовь и страсть, его творчество.       Энергичные движения сменяются более плавными, затем рука Хенджина накрывает его руку. Уводит в угол. Смотрит исподлобья, влюбленно. На периферии — сотни людей, визжащих, болеющих за них. Громкая музыка в висках. Тень падает на него.       Шаг влево, назад, вправо, прыжок, поворот. Падебуре, крисс-кросс, шаффл. Волнения нет. Есть одержимость процессом, танцем, человеком, что теперь сзади. Спина к спине. Тяжело дышат. В унисон.              Любовь. Синхронность. Восемь человек. Единый организм.             Победа. Такое сладкое слово. Такое нужное сейчас.       Вокруг конфетти, они игриво летают по огромному концертному залу, опускаясь на головы, сцену, пол, покрывая все подобно снегу. А на сцене стоят восемь парней, восемь самых счастливых парней, потому что теперь их ждет интернациональный уровень, потому что теперь нужно работать усерднее, потому что они наконец заслужили признание.        Аплодисменты людей вокруг, награда из рук ведущего, мотивационные речи Э Ри. Все кажется сном, с трудом верится, что они пережили этот день и все закончилось победой. Дальше — новые горизонты, более серьезные конкурсы, внушительные призы, еще более усердные репетиции. И Ли уже не терпится начать.

***

      Парни расположились в маленьком отеле неподалеку от арены. Вернувшись поздно, все разбрелись по своим комнатам, решив привести себя в порядок перед тем, как пойти отмечать. Чонин настоял. Сказал, что знает хороший бар, про который слышал еще школьником, но до отъезда в Сеул не успел его посетить.       Хенджин с Феликсом заранее забронировали номер на двоих. Маленькое уютное помещение в пастельных тонах. Мягкий белый ковролин на полу приятно щекотит ноги. Две одноместные кровати приветливо стояли у правой от входа стены. Конечно, они их сдвинут и осквернят. Но чуть позже. Сейчас надо было готовиться к празднованию. Хенджин собирался принять душ.       — Пока ты моешься, я схожу куплю еду, — утвердил Ли       — Не подождешь меня?       — Я очень голоден, поэтому не будем тратить время, сбегаю, возьму нам поесть, а ты пока приводи себя в порядок. В баре, скорее всего, будет скудная закуска. А ты же знаешь, пить на голодный желудок — вредно, мне потом за тобой еще следить, — усмехается Ли.       Хенджин краснеет и заливается смехом, который так нежно целует уши, который хочется слушать вечно.       Он уже подходит к двери, когда Хван напоследок окликает его.       — Феликс… я тоже.       — Что тоже?       — Тоже тебя люблю.       В груди распускается новый бутон, затмевая своим цветением не пойми откуда взявшиеся тревожные мысли, заглушая внутренний голос, который буквально кричит никуда не ходить, пытаясь отчаянно достучаться до Феликса.

***

      Феликс шел вприпрыжку, ступая ногами по мокрому асфальту, в котором отражался свет уличных фонарей, размахивал пакетами с раменом быстрого приготовления, парой бутылок воды, зефиром и мороженым. Красная шляпа, которую он еще не успел снять, чудом не слетала. Макияж немного потек. Он так и не успел переодеться. Окрыленный любовью, совсем не чувствующий усталости после выступления, он вдыхал морозный, слегка обжигающий нос, воздух, разглядывал лужи под ногами. Звезды в слякоти сегодня мерцали обеспокоенно.             Дорога к его любимому вела через проезжую часть, тусовочный квартал и пару узких переулков. Он подумывал о том, чтобы отказаться от предложения Чонина и провести вечер со своим Хенджином. Ощущение счастья разливалось по телу. Наконец все хорошо, они вместе, они выиграли в конкурсе, они любят, Феликс нашел своих людей — преданных друзей. Теперь Корея не кажется недружелюбной, не кажется злой. Теперь у него и здесь есть семья, у него есть маленькая комната в общежитии, где он живет с родным человеком, у него есть любимое дело, которым он дышит, с которым, может быть, хочет связать жизнь.             Подходя к отелю, он остановился около автомата с газированными напитками. Захотелось купить еще несколько банок колы. В маленьком переулке было безлюдно, за исключением нескольких зевак, изредка проходящих мимо. Небо затянули тучи. На Пусан окончательно опустилась мгла, пошел противный мокрый снег, затуманивая обзор, размывая фонари вдалеке. Над автоматом тускло мигала одинокая лампа, едва освещая его. Он начал суматошно вытаскивать мелочь из кармана, попутно выбирая желаемый напиток. Сзади послышалось противное, тошнотворное:       — Эй, принцесса!       Феликс обернулся. Трое мужчин, выбрасывая на ходу бычки, смачно харкая и немного пошатываясь, шли в его сторону. Из-за тумана он мог разглядеть только силуэты. В центре — явно главарь. Плечистый, высокий, жирный мужлан был гораздо крупнее остальных двух.       Ли мысленно прикидывал пути отступления в этом маленьком недружелюбном переулке, у него еще было несколько секунд в запасе. Он сделал шаг назад, врезаясь в чью-то крепкую, широкую грудь.       «Не витай в облаках, Феликс.» — вдруг отчетливо вспомнились слова матери, когда он, несколько лет назад, случайно обжегся готовя ужин для всей своей семьи.       Не показывать страх. Ни в коем случае нельзя показывать страх. Взгляд Ли становится звериным, он оборачивается на мужчину, чьи руки уже с минуту бесцеремонно лежат на его плечах. Он широко улыбается, но в ночном мраке эта улыбка походит скорее на оскал, явно не сулящий ничего хорошего.       Мужчина с издевкой произносит:       — Детка, не купишь и нам попить?             Кажется, сейчас даже черный пояс по тхэквондо и двенадцать лет жизни, потраченные на этот спорт, его не спасут. Но он ни в коем случае этого не покажет. Четверо вонючих, потных мужиков обступили Феликса со всех сторон, отрезая все пути к отступлению. Он развернулся к ним корпусом, вжимаясь спиной в автомат с напитками, сжимая в руке пакеты с едой, словно это был его спасательный круг, а он находился один посреди Тихого океана.       — Вы бы, ребята, шли дальше по своим делам, — без злобы, насколько это возможно, произнес Феликс.       — Ребята?! — возмутилось самое толстое нечто, стоящее напротив австралийца.       — А принцесса с зубками, — шепеляво подхватил другой, у него недоставало нескольких передних зубов, отчего в Феликса полетели салюты мерзких слюней.       Стоящий напротив отброс вплотную подошел к Ли, смыкая на тонкой шее свою громадную ладонь с пальцами-сосисками, впечатывая Феликса в автомат с напитками окончательно. Мужчина с засаленными, свисающими неаккуратными сосульками — волосами, наклонился ближе и прокуренным голосом произнес:       — Ты чего так вырядился, а? Знаешь, мы таких как ты терпеть не можем.              Отводя голову блондина в сторону, мужчина провел носом по шее Феликса, втягивая его сладкий клубничный аромат. Феликс зажмурился, сдерживая рвотный позыв. В нос ударил запах стойкого перегара, спирта, дешевых сигарет и тухлятины. Мерзость.       — Но вообще-то, — продолжило существо, — сегодня сойдешь и ты. Ты кажешься таким сладким, — он высунул язык и тошнотворно облизал мочку уха Ли. Парень почувствовал, как в бедро упирается нечто отвратительное больших размеров. — так хочется тебя попробовать…       Иногда агрессия и адреналин могут стать твоими лучшими друзьями. Спасением. Феликс начал терять контроль, глаза загорелись недобрым огнем, зубы были стиснуты, желваки заиграли на скулах. Он вспомнил Хенджина, вспомнил его, стараясь не думать о том, что сейчас спасительные двери хостела буквально в минуте ходьбы, а он, как беспомощный котенок стоит здесь, облепленный четырьмя подонками, отожравшимися беззубыми зэками с подбитыми глазами и звериными, нечеловеческими оскалами. Они гадко хохочут, пока их главный уже расстёгивает штаны Феликсу.       Инстинкт самосохранения берет вверх, злость вселенских масштабов накатывает на парня, давая сделать глоток свежего воздуха. Он окончательно выходит из себя.       — Ублюдок, — только и успевает произнести Феликс, прежде чем схватиться за автомат, поднять ноги и со всей силы ударить ими в живот отвратной, воняющей гнилью, туши.              Мужчина отлетает назад, но удерживается на ногах. Феликс разворачивается к стоящему справа опешившему мудаку и со всей силы бьет того в челюсть. Собирается бежать, как вдруг чья-то рука хватает его за капюшон куртки, притягивая и заламывая предплечья, наклоняя.       — Не так быстро, красавица, — раздается за спиной приторный голос.             Феликс заносит ногу, ударяя мудака в пах. Тот, согнувшись пополам, начинает скулить. Ли разворачивается и со всей силы бьет мужика ногой по голове. Мужчина падает на асфальт без сознания. В ответ ему прилетает от кого-то в скулу. Они втроем валят Феликса на землю и начинают безжалостно избивать ногами.       — Не любишь нежно, котенок? Что ж, мы можем и грубо.       Феликса воротит. Удары становятся сильнее, он отчаянно пытается встать, в позвоночнике невыносимо больно колит. Когда тебя избивают три пары ног, сделать что-то, чтобы спастись — невозможно. Глаза начинают слезиться. Прикрывая голову руками, он пытается кричать, но из горла, что теперь наполнено бордовой соленой жидкостью, вырываются только едва слышные хрипы.       Самый толстый наклоняется и разворачивает испачканного Феликса, лежащего на мокром, холодном тротуаре, к себе. Наваливается на него всем телом, заламывает руки, обнажая лицо. Феликс открывает глаза. Сквозь пелену слез и туман едва ли видно силуэты. От веса на себе тяжело дышать, вообще тяжело дышать. Обед, кажется, давно просится наружу. Невыносимая боль пронзает все тело, Феликс плохо видит и слышит. Сознание начинает путаться. Зато он отчетливо чувствует. Чувствует каждый новый синяк, ссадину и рану на своем теле. Скорее всего останутся шрамы, если останется Феликс.       А мразота, сидящая на нем, ехидно хихикая, продолжает:       — Знаешь, малыш, а у тебя красивое личико. Может, мы его еще сильнее украсим?       И, естественно, не дожидаясь ответа наносит несколько ударов в лицо Феликса под едкий хохот своих товарищей, рассекая брови, ломая нос. С несвойственной нормальным людям ненавистью. Феликса тошнит, он не сдерживается. Рвота стала неожиданностью для мужика, он ослабил хватку, австралийцу удалось перевернуться на бок и закрыть лицо руками. Но это не спасло. Сильные удары в корпус и в голову снова градом посыпались на него. Теперь он ощущает себя куском мяса, которое постепенно превращают в фарш. Парень уже не уверен, останется ли от него что-то, кроме мокрого пятна крови, смешанного с рвотой. Красное марево застилает глаза.              Зима. Холодный снег, плача, падает на лицо, пытаясь привести парня в чувство. Теряя сознание, он постепенно обмякает на холодном асфальте в городе Пусан, десятого декабря в одиннадцать двадцать три. 23:23. Красивое число, можно загадывать желание.       Его внезапно перестают трогать, он кое-как открывает заплывшие глаза. Мужчина, сидящий на нем, корчит ядовитую гримасу, а после опускается руками к штанам юноши…             Глаза снова предательски закрываются. Ничего не видно. Хочется рыдать, хочется убить этих нелюдей, перед этим долго пытая каждого. Оставшиеся крупицы сознания подсказывают что он собирается сделать. Становится жутко страшно. Теперь Феликс надеется только на то, что умрет раньше, чем успеет это почувствовать.                   Внезапно знакомый голос, такой родной, о котором Феликс уже начал забывать, прерывает оглушающий гогот гиен, собравшихся вокруг едва живого тела, пульсацию в висках и свист в ушах.       Он должен открыть глаза, должен взглянуть на него. Не получается.       — Эй, вы что делаете? — парень пытается различить едва видимые силуэты около отеля.       И через секунду он осознает увиденное.       — Феликс!!! — истошный, душераздирающий рев.       Голос не его.       — Джинни, — без звука двигает губами Феликс, изгибая их в вымученной улыбке, задыхаясь от собственной крови, что постепенно заполоняет всю слизистую.       «Спасибо. Спасибо, Господи или кто бы ты ни был, что напоследок дал мне его услышать. Я не забуду.»       Последняя чистая мысль в выпотрошенном мозгу.             И он проваливается в кромешную, бесчувственную темноту.