regalis.

О, что же могут те, кто дальше собственного носа не видит? Что же могут те, кто выходит в люди раз в сотню лет, но с пьедестала своего вещает о справедливости и сложности бытия, будучи выращенным в теплице уродливым цветком? У Джека не было ответов на все эти вопросы, ведь никогда он не был близок с местной знатью. Простолюдин, не имевший за плечами сундуков с драгоценными камнями или поместий, где работали бы десятки людей, он понятия не имел, чем отличалось хорошее вино с запада от плохого или, быть может, почему серебряные украшения вместе с золотыми смотрелись несуразно. Чужды ему были разговоры мужчин о политике, подкрепленные не фактами, а попытками привлечь внимание, странным ему казалось обсуждение платьев от лучших портных и вопрос, почему не стоит увлекаться жемчугом. В родном городе, который, в общем-то, городом было сложно назвать, даже одежд таких не носили: женщины всегда длинным пышным платьям предпочитали что-то менее сковывающее движения и собирали прически, удобные для работы на фермах, а штаны мужчин были вечно запачканы удобрениями, землей и грязью. Джек, при всей его манерности и принципиальности, характер работяги за несколько дней из себя изгнать так и не смог. Хотя, признаться, неоднократно пытался, до последнего веря в то, что жившие в столице люди все-таки перестанут видеть в нем простака.

***

Розфорд, за неделю до убийства Серги.

Что такое счастье? Счастье — это когда карманы старых, еще отцовских, штанов пустые, перед глазами — обвитые лозой двухэтажные дома, а дальше. . .дальше только неизвестность, сопровождаемая авантюрами. Улочки в Розфорде, несмотря на узкое пространство, были светлыми и приятными: по обеим сторонам дороги на брусчатке стояли горшки с пестрящими красками цветками. Помнится, у матери часть из них росли: нарциссы и лаванда, которую она обожала так, что всегда тщательно ухаживала и с самого утра пропадала на улице, тихо-тихо напевая под нос уже заученные Джеком песни. Впрочем, здесь, помимо известных ему цветков, а также роз, которые, в общем-то, распространены были по всему королевству, он увидел нечто незнакомое: фиолетовые растения, напоминающие ромашки из-за количества лепестков, вот только странные, как будто бы нарисованные каким-то заядлым фантазером. Они чуть качнулись от легкого дуновения прохладного ветра с реки, а после качнулись еще раз, когда Джек решил присесть рядом. Глянув по сторонам и убедившись, что на него особо никто не смотрит из занятых, иногда бегущих куда-то людей, он покрутил один цветок в руке. Думать долго не пришлось: уже через секунду Джек поднялся вместе с одним бутоном, аккуратно сжав его пальцами и удивившись мягкости лепестков. Они почему-то напоминали ему облака, которых на небе сегодня не было. Напоминали мечту, ту, еще только-только зародившуюся в голове, но обязательную к исполнению. Такая мечта должна была стать предвестницей хорошей жизни. Джек отшатнулся от коричневых горшков, чуть не влетев спиной в мужчину, несшего ящик с деревянными кружками, наполненными чем-то сладко-горьким на запах. — Прошу прощения, — тут же произнес Джек. Правда, в ответ получил не заветное “да, ничего”, а язвительное “тебе б глаза на спину, парень”. Впрочем, близко к сердцу эти слова он не воспринял, разжав пальцы и приняв занятное решение: загадать желание и, отрывая от цветка по лепестку, понять, сбудется оно или нет. Дорога обещала быть дальней и крайне интересной: он шел среди белых домов с деревянными вставками, в сухих и мозолистых от вечной работы руках крутя лепестки, и наблюдал за тем, как красиво расстилаются перед ним улочки на поворотах. Что-то умиротворенно-прекрасное — несмотря на всю красноречивость подобного сочетания слов — селилось на душе, глуша извечно преследовавшее его волнение и помогая забыть о том, как, если честно, тяжело было расставаться с родным домом. “Исполнится” — шаги почти не слышно среди разговоров двух женщин в красивых платьях, которым пытался угодить мужчина во фраке. Они живо обсуждали недавний праздник и платье принцессы, похожее на море в штиль. Мужчина лишь поддакивал им, надеясь позвать на конную прогулку, а дамы, переглядываясь загадочно между собой, все переводили и переводили темы. “Не исполнится” — Джек завернул за угол, жмурясь от яркого солнца на чистом, идеально голубом небе. Он отбросил на брусчатку резкую тень и чуть быстрее шагнул, усмехнувшись, что темный силуэт в точности повторил его действие. “Исполнится” — Джек обернулся на лай золотистой большой собаки, рассматривая то, как ее шерсть поблескивала в светлых лучах. Пес игриво наклонил голову в бок и приветливо замахал пушистым хвостом. Джек на секунду задумался, что следовало раздобыть где-нибудь косточку или кусочек мяса в качестве благодарности за такой радушный прием. Он остановился и присел, подозвав пса к себе, тот же побежал так быстро, будто бы сидел и ждал кого-то, кто сможет погладить и почесать живот. Собак Джек не особо любил, но этот огромный пес напрочь растопил его сердце, нежась в лучах солнца и подставляясь под руки. На мгновение, скользя ладонью по шелковистой шерсти, он задумался, что действительно не особо понимает, куда идти. Разумеется, он был наслышан о вкусе местного эля и приятной компании красивых женщин, однако перед тем, как отправиться в такое довольно занятное путешествие, нужно было все-таки обойти город. Хотя бы немного. В конце-концов ему тут еще жить. — Друг мой, Вы, должно быть, гуляете? — Джек вздрогнул, когда позади раздался голос. Пес же, как по указке, вскочил и тут же оказался около ног высокого мужчины, рассматривать которого Джек невольно начал с темных, идеально отполированных ботинок. Его новый собеседник был одет в плотный темно-серый костюм с серебряной вышивкой, черные перчатки — удивительно, не жарко ли ему в такой день в коже? — цилиндр и монокль, который Джеку ранее доводилось видеть лишь на страницах книг в виде чернил поверх контура чужого лица. Пес смягчал столь строгий образ, доверчиво глядя коричневыми глазами на хозяина, и довольно, громко гавкнул, когда тот выудил из кармана бумажный пакет с маленькой косточкой. — Знаете, да. Я как раз раздумывал, куда здесь можно пойти, — не сразу поднявшись с корточек, Джек недоуменно глядел на незнакомца, казавшегося черным вороном среди розовых, синих, желтых и красных цветов. От солнечных лучей вышивка словно горела золотом на его костюме, ложась изящными перьями по бокам. — Тогда Вы по адресу. В первую очередь я бы посоветовал Вам посетить путь Белых роз. Аллею, заполненную этими прекрасными цветами. Так любят гулять парочки, а еще туда часто приходят люди знатные, которые смогут Вам помочь, если Вы понимаете о чем я, — мужчина хмыкнул, приметив на Джеке грязную от долгой дороги рубашку, однако сделал это крайне ненавязчиво. — Знаете, почему розы — королевский символ, мой друг? А я расскажу Вам столь красиво и кратко, что Вы непременно поймете, — с этими словами он “театрально”, как сказал бы Джек, положил руку на сердце и самым томным голосом, которым только мог говорить, произнес: “Розы в ночи шепчут о любви, Как пламя в душе ярко горят, Сердца, сплетенные нитью мечты, Навеки друг в друге секреты хранят.” — Теперь понимаете? Только запомните, третий поворот направо, — он тут же улыбнулся, прочистив горло, и по-птичьи наклонил голову в бок, но Джек ответил лишь кратким кивком, решив все-таки подняться с земли и дать коленям немного отдохнуть. Впрочем, когда он встал, ни незнакомца, ни его пса уже не было. Джек осмотрелся по сторонам в надежде увидеть хотя бы серый, удаляющийся силуэт, или заметить пушистый хвост, но загадочный джентльмен уже успел скрыться из виду, словно его никогда и не было. “Третий поворот направо” — повторил он про себя так, будто это был какой-то неимоверно важный шифр. Вздохнул и отряхнулся, решив все-таки последовать совету. Идти-то все еще особо некуда было, потому выбор был невелик. Правда, почему-то все еще надеясь встретить его и снова услышать что-то поэтичное, он все еще глядел по сторонам, а не под ноги. Рассматривал дорожки, небольшие балконы и каменные ограждения, пока, наконец, с всплеском не впечатался во что-то вязкое и липкое. К тому же оно прогремело на всю улицу так, будто по ней проскакал табун лошадей! И при любой попытке двинуть правой ногой гремело снова. Да, и запахло уже секунд через десять омерзительно! — Ты хоть под ноги смотри, а! Шпала! — Громким голосом, похожим на скрежет старой двери, закричала, судя по всему, женщина. И чтобы убедиться в этом, Джеку с новым грохотом пришлось развернуться. К нему приближалась, топая ногами в старых ботинках, старуха. Она хмурила брови и на ходу закатывала рукава белой рубашки, не прекращая вопить. — Что я теперь им скажу, ну, что теперь скажу?! Оно же прям перед домом будет вонять хуже дохлых гадюк! А ну, вылезай давай! — Она осыпала его проклятиями, и морщины на ее лице с каждым новым вылетевшим ругательством расплывались все больше и больше. Опешивший от таких внезапных криков Джек, на мгновение даже забыл, куда шел, но ногу из гремучей смеси все-таки вытащил, наблюдая, как его и без того сотню раз зашитый ботинок теперь вместо поддельно-благородного черного стал коричневым. — Прошу прощен-, — было начал он, но дама даже не стала слушать. — Иди куда шел, уже! Давай, брысь отсюда! — Она тут же схватила ведро и зашипела, как шипят недовольные жизнью кошки. Впрочем, Джек и тут не успел толком ничего сказать в ответ. Не привыкший к ритму столицы, он только минут через пять вспомнил о повороте и понадеялся, что где-то по дороге найдет какую-нибудь лужу. Впрочем, сегодня ему очень не везло: жаркое солнце гостило на столичном небе вот уже третий день.

***

Простолюдин простолюдином, а вонять на три дома вперед так, что отшатывались прохожие и отбегали животные — такое себе дело. Потому последние золотые ушли на костюм. Впрочем, со столичными ценами денег хватило только на приторно-кремовый, с алыми деталями. Продавец — мужчина лет двадцати пяти с темными волосами, забавно собранными в короткий хвост — назвал его “старомодным”. Впрочем, Джек, даже если и был знаком с понятием моды, в жизни ее мало применял. Что же. . .С покупкой костюма он будто бы купил уверенность: теперь даже та старуха не посмела бы сказать хоть слово, а уж тем более грубить, и определенно извинилась бы за свою выходку! Ну, по крайней мере так он думал минут десять назад, крутясь перед старым, потрескавшимся по углам зеркалом среди ящиков с тканями. С этой мыслью он закрыл деревянную дверь с бренчащим колокольчиком наверху и направился назад: на, как выяснилось у все того же портного, главную улицу старого города, чтобы все-таки увидеть путь Белых Роз. Впрочем, от этого приятного джентльмена он, помимо дороги, узнал еще множество слухов, всего лишь спросив, что интересного есть в городе. Доверять ему или нет — Джек пока не решил, задумчиво почесывая щеку и рассматривая зеленую вывеску. Подозрительно громко говорил портной о том, о чем люди обычно шептаться боятся: Джек помнил, как он подхватил бордовую подушечку с булавками и, собирая одну из штанин на два подворота, начал: “Знаете, вот они зря говорят, что стало лучше. Вот зря, говорю я Вам, потому что все это — бред! И действия ихние бредовые. У меня вот друг был, знаете. Хороший такой друг, вон, обувную лавку держал. Во-от такие ботинки делал! И не понравился он отцу своей невесты.” В этот момент он прервался, глуша возмущения булавкой между зубов, пока одной из рук держал штанину, а второй — аккуратно, но четко прокалывал ткань, собирая ровную складку. “Не, ну Вы представляете? Видите ли, простой работяга он, каких тут куча, и, видите ли, не может себе позволить задаривать ее платьями и всякими блестяшками. Ну, он в итоге под руку ее взял, да и сбежали они. Ну, так я думал, а в итоге оказалось, что однажды он просто пропал, а ей сообщили, что он помер! Ну, как так можно, а. Ну, не богатый, ну, да, и что? Теперь помирать что ли?” Между словами он периодически шмыгал носом. На вопрос “почему?” ответил, что проклятая болезнь не отпускает уже месяц и что нет у него знакомых-лекарей, которые бы сказали, как от нее избавиться. Хотя у королевской семьи, например, был свой, придворный. “Впрочем, это еще не все. Мне тогда соседка рассказала, знаете, такая женщина, которая все про всех знает. Элли, да. Загляните к ней, кстати. Так вот, о чем я? Ах, да. Рассказала она мне, что видела людей в масках в черном. Таких, каких никто никогда не видел. И вот что я думаю, дорогой мой друг. Мне кажется, что врут они все. Врут-врут-врут! Ну, не могут они распустить офицеров и чувствовать себя в безопасности. Ихние семьи себе столько врагов уже нажили, что нельзя тут не чувствовать опасность.” Он все говорил и говорил, а Джек его внимательно слушал, то вытягивая руку по просьбе между спутанным рассказом, то переодевая рубашку или брюки, потому что предыдущие не сочетаются с остальными элементами костюма. Джерри, как впоследствии узнал Джек, все вещал и вещал, пока собеседник его имел достаточно терпения, чтобы слушать историю за историей. Он рассказал и о том, что резко распустили всех офицеров, и о том, что принцесса Наяда — любимица народа именно за красивую улыбку и о том, что суды, несмотря на то, что корона их отменила, все еще проводятся по слухам, вот только теперь вместо открытых процессов — закрытые, куда приглашают лишь избранных, кто заплатил достаточно, чтобы иметь возможность взглянуть на человека, отрекшегося от своих слов. Последнее противоречило законам Богини. Самому яркому из них: “не солги”. К тому же именно с роспуском офицеров город время от времени стал заполнять странный туман, который король назвал “происками с севера”, виня во всем лес, раскинувшийся на половину соседнего королевства. Слишком много всего не ложилось в голове Джека, потому первую половину он запомнил краткими фактами, а вторую не смог уложить в черепной коробке хотя бы на четверть. Единственным, что помнил дословно, было пожелание быть осторожным. А еще то, что предыдущие правители действительно чтили законы Богини, в отличие от нынешних. Джеку казалось, что портной был пьян, но кружек на его столе не было. А еще казалось, что он бредил, хотя у него не дрожали даже руки. Слишком несуразно и странно он все нес, хотя в самом конце попросил никому не рассказывать об услышанном, что показалось Джеку вдвойне странным, ведь обычно. . .такое не говорят первому встречному, верно? В любом случае, он принял решение воспринимать слова Джерри всерьез лишь наполовину. Да, и вовсе решил от них отвлечься, вновь вернувшись на улочку и обратив внимание, что небо по-прежнему идеально чистое, а солнце, несмотря на поздний час, даже не спешит уходить с неба. От Джека пахло цветами и темным шоколадом, пара долек которого достались от Джерри, а еще образ “кремового джентльмена”, каким его окрестили в мастерской, в конце-концов дополнил еще и цилиндр, доставшийся совершенно бесплатно из-за небольшой вмятины позади. Насвистывая пришедшую на ум мелодию и выудив из кармана цветок, Джек вновь принялся за игру: “Исполнится” — мило улыбались на пути три дамы, одна из которых застенчиво частично прикрыла ладонью покрасневшие щеки, когда взглянула на Джека. Ее голубые глазки обрамляли пушистые ресницы, а светлые, похожие на россыпь золотых нитей, кудри нежно лежали на вздымающейся груди. Джек не сводил с нее взгляда до неприличного долго, пока, наконец, не настало время нового поворота. “Не исполнится” — он уже заметил длинный мост, украшенный большими бутонами цветов и, постукивая каблуками новых светлых ботинок, было направился к столь прекрасному явлению. “Исполнится” — все же обернулся, решаясь вернуться к этим медленно уплывающим фигурам: одна в лазурно-синем, вторая в кораллово-рыжем, третья — в изумрудно-зеленом. И поговорить, блеснув недавно полученными знаниями. После себя вновь оставил фиолетовый лепесток, а почти выщипанный цветок небрежно бросил в карман брюк. Догнав дам и даже обогнав их, он вновь взглянул на нежные, алые щеки, и позволил себе очередную наглость, как выяснилось потом, довольно нахальную. — Знали ли Вы, что сердце Ваше подобно розам? — Произнес Джек, нежно взяв хрупкую ладошку дамы в светло-голубом, и коснулся ее губами, задержавшись сильно дольше положенного. — А Вы чудак, — хихикнула она, медленно убирая руку и поправляя перчатку. Засмущалась, как подумал Джек, после чего начал: “Розы в ночи шепчут о любви, Как пламя в душе ярко горят, Сердца, сплетенные нитью мечты, Навеки друг в друге секреты хранят.” — Вы прекрасны также, как и они, — он вытянулся, поправив цилиндр, и уже было ожидал ответный комплимент или, ну, хотя бы нежный, полный чувств поцелуй. Вот только дама в ответ засмеялась вскинув брови, и в громком хохоте ее звонкий голос подхватили голоса подруг. — Вы случаем не тот сумасшедший, кто вчера напился и танцевал у статуи Змеи? Ах, да, это ведь определенно Вы! К тому же в таком старом костюме. Прямо как белая ворона! — Хихикнула она, нежно поддев тонкими пальцами перчатку и бросив ее на землю с какой-то необъятной брезгливостью. — Неужели Вы и правда, как утверждали тогда, выступаете за интересы другой семьи? В этом случае нам с Вами не по пути, но, раз уж Вы так любезны, подскажите мне, где еще Вас можно найти? — Ее острый язык никак не сходился с тем нежным, тонким образом. Джек аж опешил, ведя плечами, но дамы на одном только сравнении не остановились. Рыжая подруга с щеками, перемазанными пудрой, аккурат как та, что лежала на столе у Джерри, подхватила: — Верно-верно! Что же Вы, начитались дешевых романов и думаете, что так легко можете к кому угодно подходить? Ваш шелк, должно быть, из соседней страны, а наш — с Южных островов. Мы с Вами разные, понимаете. Вы выглядите как самый обычный сорт роз на фоне поистине королевских цветков. Прошу меня простить, однако Вам лучше попросту улыбаться и не раскрывать своего рта, — каркнула она, а Джек задумался о том, что поднимать руку на даму, пусть даже такую, будет крайне невежливо. Что-то странное, мерзкое засело на душе. Что-то до неприятного отвратительное теплилось в ней гнойным пузырем при мысли, что столичные дамы ведут себя хуже городских. И мало того, что ругаются, так еще и позволяют себе разбрасывать вещи. Избалованные девицы. И куда только смотрят их родители?

***

Розфорд, за пять дней до убийства Серги.

— И говорю я ему, друг мой, а не пошел бы ты? А? Да что ты меня тычешь! — Врешь ты все. Ты молчал, как тряпка, пока он тебя ругал. И называешь себя еще защитником короны. — Да че ты такое говоришь? Я — человек смелый! Давайте же выпьем за смелость! Джек устало глядел на радостных пьянчуг. Подпер полусонно голову рукой и посматривал иногда на пустую кружку, надеясь, что там появится хоть что-то. Впрочем, ничего, кроме разочарования, в ней не добавлялось. А первого, ну, хоть отбавляй. Особенно когда за соседним столом в такой ярко-вычурно-грязной манере позволяли себе обсуждать дела короны и принцессу. Джек бы с радостью не слушал бы их, с виду приятных богачей, вот только идти было особо некуда, да и в общем-то уже не хотелось. Он вспомнил совет одной из дам: улыбаться и молчать. За пару дней скитаний по Розфорду им приходилось неоднократно пользоваться: то бывший офицер ткнул бы шпагой между ребер за колкое слово или просьбу слезть в таверне со стола, то дама бы обиделась, если бы Джек назвал ее “дурой” из-за вопроса о цене костюма вместо вопроса о значении вышивки. Оказалось, что народ Розфорда — сброд лентяев и завистников. Змеиный клубок, идеально обрамленный золотыми цепями. Именно потому все они, не заслуживающие и капли милости Богини, по ночам боялись оставаться в темных местах, а от тумана бежали, как от огня, свято веря, что это Она прокляла их на вечные муки. За столь короткий промежуток времени Джек пришел к нехитрому выводу, что совет тот был универсальным и подошел бы как того мужчины, который снова предложил выпить, так и для старика, норовящего его заткнуть всевозможными способами. Джек думал, что Розфорд — столица грамотных и красивых людей, но с горем пополам получил лишь второе. Здесь не говорили о стихах и не обсуждали труды прошлых лет. Лишь хвастались: камнями, шелками, выдуманными “подвигами”. И боготворили корону за безделье. Почему? Хотя бы потому что Белый Король убрал ограничение на продажу выпивки и позволил всем вокруг вместо воды хлестать эль в одно горло. А еще потому что, если человек здесь и болел, в большинстве случаев он был обречен. Только у короны имелся личный лекарь, а остальным — как везло. Нужно было дружить с человеком, разбирающемся худо-бедно в медицине, чтобы перелом не закончился осложнениями, а температура не обернулась хлопком крышки гроба. Улицы, засаженные розами, рано или поздно начинали гнить. Нанятые работницы в богатые дома зачастую выполняли все не на совесть, а так, чтобы скорее заплатили и отпустили. Придворные же разговаривали хуже, чем сапожники в Фэллоуфилде. И Джек в этом убедился буквально час назад, когда пьяный вдрызг мужчина в дорогом костюме, чуть не упав, всевозможными проклятиями стал покрывать не себя и свою чрезмерную тягу к элю, а того, кто делал в этой “забегаловке” пол. Значение слова “забегаловка”, к слову, Джек первоначально тоже не знал. Все, от чего отучали родители Джека, содержалось в этих людях: похабщина, дороговизна и кричащее желание привлечь как можно больше внимания через сплетни и ложь. Разочарованно он достал измятый цветок. “Исполнится” — прищурившись, вырвал лепесток. И понял, что если никто не возьмется за этих несчастных, все они сгинут. Последний же лепесток трогать не стал. Кинул цветок в кружку, приняв гордое решение не верить в эти пустяки.

***

Розфорд, настоящее время.

Перед глазами — огромный зал, и внимание к себе отчаянно желает привлечь худой мужчина с тонкой козлиной бородкой. Задрав голову, он глядит на узника сверху вниз и то и дело оттянуть пытается накрепко застегнутое жабо. Все его попытки выглядеть “статно” у Джека, человека необразованного по мнению таких же напыщенных индюков, как этот, вызывают лишь смех. — Перед Его Величеством принято склонить голову, — пищит министр, артистично прочистив перед этим горло. Джек в ответ лишь скалится, улыбку тянет сквозь трещины на губах. “Его Величество”, получивший власть в свои руки по “случайному стечению обстоятельств”. “Его Величество”, обобравший и бедняков и богачей, чтобы устраивать дочери балы. Он сидит на самом верхнем ярусе, наблюдая за мельтешанием людишек внизу, и наверняка забавляется тем, как все эти “гости”, собравшиеся вокруг, боготворят его за просто так. Лицемерие — одна из любимых черт жителей Розфорда — столицы всего этого змеевства. Признаться, Джек за последние несколько лет — с тех пор, как у власти снова оказался Белый Король — сотню раз пожалел, что перебрался сюда из любимого, тихого Фэллоуфилда. В молодости — вернее, как только ему исполнилось двадцать, он покинул дом родной под недовольные возгласы отца и напоминания об обязательствах и с попутчиками — а были это люди как знатные, так и не очень — решил во что бы то ни стало добраться до Розфорда — сердца, как он думал тогда, великих деяний и решений. Этот город, наполненный огнями ярмарок и возгласами толпы, казался ему несбыточной мечтой: чем-то несказанно большим в сравнении с кучкой домиков у реки, представлявших собой Фэллоуфилд. Проезжая несметное количество дорог, он думал о том, как с идеями своими выступит среди таких же знатоков, кто последний кусок хлеба готов променять на хорошую книгу. Однако все мечты разбились о насмешки вот таких вот незаурядных личностей, как выплясывающий перед королем министр. В горле нещадно свербит от отвращения и презрения. Джек поднимает голову, противясь чужим словам с особым упрямством. В глазах мутнеет от бесконечных темно-зеленых арок с людскими лицами, больше напоминающими пятна краски на полотне сумасшедшего. Джеку довелось видеть картины стоимостью с несколько тысяч золотых, и было в них что-то эдакое, не поддающееся логике обычного человека. Вот только на картины он мог глядеть часами, в отличие от того месива, которое происходило на его глазах сейчас: на нижнем ярусе, куда Джека и вывели, сидят писари с перьями в руках. Все они — как один: короткие волосы, забавные шапки на манер “Белых роз” и слишком сосредоточенные взгляды на пустых листах. Справа — по свече. Видимо, чтобы грехи свои замолить перед Богиней, которая не одобряет “отречения от слов” и явно зашипит, если хоть кто-то посягнет на чужую честность. Позади писарей сидят зеваки. Все те, кто желает взглянуть на великое “отречение” и увидеть, как “преобразится человек ровно за пару минут”, что всегда обещал король. Они шепчутся друг с другом, создавая в круглом зале фоновый шум. Все в обносках, с почерневшими от работы пальцами. Некоторые — с язвами, потому что Джек был прав: развития в стране нет никакого, а жителям следует надеяться не на Богиню, а на себя. Они стоят в полутьме, и Джек едва ли может разглядеть задние ряды. Над сельчанами же — богачи. Приглашенные люди, включая вдову Марго с нарисованными черными слезами. Их гораздо-гораздо меньше и выглядят они как обвешанные золотом статуэтки среди зеленых, будто бы изумрудных колонн. Джек не задерживает на них взгляд, скользит выше, к бледно-желтым витражам и куполу с причудливыми рисунками. Говорят, что все эти рисунки — проповедь самой Богини, которая оберегает эти земли. Змеиные чешуйки, забавные люди с искаженными пропорциями. Вот только все они покрыты трещинами — или, может, у виновника торжества все попросту плывет от ярких огней и рябит от собранных на окнах картин? — Джон Сикерт, — один из мужчин на нижнем ярусе встает, прокашливаясь. — Были ли вы в здравом уме и трезвой памяти, когда пришли к нашим Господам зачитывать свои речи? — Он поправляет монокль в золотой оправе и отсчитывает ровно десять секунд прежде чем едва заметно кивнуть стражникам, которых по-простому всегда называли королевскими помощниками и которых, в общем-то увидеть можно было исключительно на подобных судах. Пожалуй, Джек в ответ на это промолчит. Даже при всем “дружелюбии” ему к чертям язык отрежут за одно “брехня” — непозволительно едкое и омерзительное слово в этих “святых” стенах, где люди якобы обретают новую жизнь. — Джон Сикерт, были ли вы в здравом уме и трезвой памяти, когда пришли к нашим Господам зачитывать свои речи? — Повторяют более громким голосом, и эхо вопроса этого отражается в тонких стеклах. И Джек молчал бы дальше, гордо следуя заветам Богини, в которую едва ли верит, но удар по ребрам заставляет его подавиться собственным вздохом. Один из королевских “служащих”, наклонившись и схватив его за сухие, черные волосы, раньше всех теряет терпение. Его хмурое, морщинистое лицо похоже на засохший фрукт, а глаза, темные, с красными витиеватыми сосудами, пылают ненавистью к, казалось бы, едва знакомому человеку — Отвечай, — цедит он сквозь желтые зубы, и Джек давит в горле тошноту от всей этой мерзкой картины перед глазами и болью от удара. — Отвечай, я сказал, — рычит он снова и резко тянет за волосы вверх, пока Джек, отчаянно гремя кандалами, пытается хоть как-то высвободиться из этой мертвой хватки. Жмурясь, он кусает губы в кровь, но молчит из последних сил. Принципы — то, ради чего и умереть не стыдно, даже если и очень глупо. Секунды тянутся вечно, кожа головы нещадно болит, а этот обиженный всем миром старик только плюется, повторяя одно и то же так, словно они говорят на разных языках. Джек не слышит изумленных вздохов, не видит удивления на лицах — все вокруг сливается в одно тошнотворное пятно, пока, наконец, этого грандиозного представления, похожего на дешевую театральную пьесу, не выдерживает король. — Довольно, — хриплый голос его прерывает череду действий стражника. Джека отпускают также резко, как схватили, и едва ли он может нормально сидеть, а не валиться на пол от бессилия. — Спасибо, — шепчет он сквозь окровавленную улыбку, пусть голоса его не услышат, а “спасителя” своего, пусть и крайне странного, он не увидит. Где-то там, внутри, что-то ликует при мысли, что хоть кто-то из королевской семьи решил отречься от подобных показательных судов, а впрочем, все мысли, хрупкие как витражи на последнем ярусе, бьются о слепоту людей вокруг: — Джон Сикерт, вы приговариваетесь к казни, однако прежде вынуждены будете провести ровно двадцать дней в темнице, дабы осознать, что мысли ваши — от черствости собственного разума. Отныне Вы получите ту жизнь, которую так жаждали лицезреть, и покажется она Вам самым ужасным явлением на материке.