regalis.

“Состояние человека после грехопадения таково, что он не может, собственной волею и делами, обратиться к Божественным вере и призванию.”

От ледяных каменных полов ужасно ныли ноги, а рубашка у него, измученного попытками сопротивления, в нескольких местах порвалась, разрушив окончательно образ обходительного и даже излишне манерного — ну, почти — мужчины. Камера, а вернее, “комната для пути истинного”, как навязывали ему помощники короны, пока волокли его по длинным коридорам замка, представляла собой помещение, которое можно было измерить семи шагами в ширину и девятью в длину. Окна не было — здесь, в этом пропахшем плесенью и гнилью месте, напрочь терялось чувство времени. Сюда не доносились звуки города, изредка проходившие здесь стражники — Джек, чтобы различать эту массу одинаковых людей, решил называть их именно так — почти не издавали шума. Кажется, они специально едва уловимо шагали и, единственное, чем гремели — тарелками на завтрак и ужин. Время здесь словно остановилось, заставляя в миг задуматься обо всем, что удалось пережить. Тишина невыносимо давила на уши, и Джек в мгновение начал думать, что каждый внезапный звук — бредни из его собственной головы. Двадцать дней — короткий срок для того, чтобы увидеть мир, но слишком длинный для человека, который живет в клетушке наедине с собой. Первые несколько суток он не мог спать. Совершенно. Лишенный гула пьянчуг на первом этаже таверны, лишенный скрипов дверей и стучащих капель дождя, он ненадолго смыкал глаза под собственное мычание или бурчание, вырывающееся странно-скрипучими звуками из сухих, обкусанных губ, а, как только затихал, просыпался снова.

***

— Есть только одна живая и истинная Богиня, присносущная, бесплотная, нераздельная, бесстрастная, обладающая бесконечными силой, премудростью и благостию. Она есть Создатель и Хранитель всех видимых и невидимых творений, — эти строки он слышал множество раз, ровно как и все остальные 38 статей. Их он мог произнести по памяти среди ночи, с одним закрытым от сонливости глазом, а еще мог пересказать так, чтобы преподнести суть в том единственном, своем собственном понимании. Матушка часто ходила сюда, в особенности в последнее время. Она стала молчалива и нелюдима, перестала так часто улыбаться и разговаривать с соседями. Все что-то шептала о том, что отца побрали змеи и что ему тоже неплохо было бы поговорить с человеком, называющим себя посланником Богини. Впрочем, Джон так не считал. Честно? Джон вообще не считал, что хоть кто-то из живущих здесь, среди пропахших ладаном залов, хотя бы близко имел представление о том, кто такая эта Богиня и чего она желает. Множество разных чинов — и духовенство, и главы их городишки, которому все еще больше подходило название “деревня” — теснились на деревянных скамьях и уже привычно оглядывали витражи со эпизодами из священных писаний. И пока они трепетали перед идентичными строками, сам же Джон, поглядывая то на опустивших головы женщин в самых разных нарядах, то на мужчин, большинство из которых были с крепкими, но грязными от работы руками, думал о том, как же все-таки неудобно в тонких штанах сидеть на этом покрытом лаком дереве.  Когда речь заходила о “Символах веры”, он всегда уходил. Ну, как уходил. Постыдно сбегал, будучи “невоспитанным юнцом”, как говорили женщины в длинных, темных платьях, когда-то раньше окружавшие матушку. Не то, чтобы Джону было до них дело, но выслушивал он от последней нотации абсолютно каждый раз, стоило им сказать хоть слово. Может, потому, покидая храм, он прятался за деревом, на лавке, окруженной белыми нарциссами, а, когда только приходил туда, забивался в самый угол, поближе к балкам, так хорошо закрывавшим ему алтарь? Обычно единственным, кого там иногда можно было встретить, был старик Фрэнсис или моряк-Тамблти, как его прозвали люди, вечно рассказывающий о Южных островах так, словно он провел там всю свою юность. Лгун, не более, хотя бы потому что даже дети, немного знакомые с кораблями, знают, что в одиночку нельзя справиться со всеми парусами. Однако сегодня ни его странно выстриженных усов, ни его самого там не оказалось. Вместо этой неприятной, хвастливой компании там сидел юноша с белыми, как лепестки нарциссов волосами и бледной кожей. Он прятался от падающих с неба капель и серых туч, иногда поднимая голову на шорох темно-зеленых листьев. Молчал, прикрыв глаза в остальное время, как думал Джон. Вернее, почти, как убедился он, осторожно подобравшись. Юноша тихо-тихо напевал своим мелодичным, с непривычным говором голосом: “В ночи, когда уснет тревога, И город скроется во мгле — О, сколько музыки у бога, Какие звуки на земле.” Он словно рычал каждый раз, когда произносил звук “р”. Часть ударений смещал на первый слог, выдавая, что не был из этих краев. Впрочем, Джон не спешил ловить незнакомца на этом, но уже успел сравнить его мимику и поведение с кошачьим. Чем-то несказанно расслабленным и спокойным, а еще несколько безразличным, словно ему было все равно на то, где он находился сейчас ровно также, как самому Джону все равно на проповеди, на которые его стабильно в выходные вытаскивала матушка. Строки Джон узнал по первым четырем. Пару дней назад там, наверху, под протекающей крышей у старины Томаса он наткнулся на пыльный сборник с поэзией. Вот только до сегодняшнего дня думал, что все написанное в нем — фантазии хозяина дома. “Что? буря жизни, если розы Твои цветут и мне горят. Что? человеческие слезы, Когда румянится закат.” “Сахарок” — это первое забавное, что пришло в голову при виде прячущегося от едва капающего дождя бледного человека — наклонил голову, и одна из прядей упала с тонкого плеча на кружевную, блестящую рубашку. Слова едва красными то ли от прохлады, то ли от неизвестной Джону болезни он произносил совершенно спокойно, словно убирая эмоциональную окраску, которую когда-то на бумаге оставил автор. Решив впечатлить незнакомца, который наверняка был путешественником и проделал несказанно долгий путь, Джон, прокашлявшись, шагнул в сторону цветов и дерева по вымощенной кирпичом дорожке: “Прими, Владычица вселенной, Сквозь кровь, сквозь муки, сквозь гроба — Последней страсти кубок пенный От недостойного раба!” Его слова звучали гораздо яснее и громче, чем песнь “Сахарка”. Однако же тот даже не дернулся, позволив себе лишь мимолетное раздражение. — Когда матушка узнала, что я люблю и чту поэзию, она решила, что в меня вселились Ее последовательницы. Знаешь, такие, черные с языками, по цвету напоминающими не то уголь, не то свернувшуюся кровь, — Джон улыбнулся, любезно протянув руку после той небольшой сцены, которую устроил, и ожидал в ответ получить либо удивление, либо признание, но юноша лишь безэмоционально смотрел на него леденящими душу глазами. — “Вы”. К тому, кто выше по статусу, обычно обращаются на “Вы”, — он безынтересно поднялся с места, вновь наклонив голову, но на этот раз глядел не на нарушившего его покой Джона, а на цветы. — Они прекрасны. На моей земле их нет. — Ты странный. — “Вы”. И Вы совершенно меня не знаете. Джон почти было закатил глаза в ответ на подобное высокомерие, но обратил внимание на то, насколько чистыми были чужие кисти рук. Под аккуратными, ровными ногтями не было и кусочка грязи, какая всегда копилась у здешних людей. К тому же, как ранее ему удалось увидеть, они были бледными, словно их обладатель очень давно не видел солнца, а выглядел он так болезненно не от холода, а, скорее, наоборот: на блестящий лоб налипла пара прядей, которые незнакомец достаточно быстро заправил за уши. Осознав всю грубость и нежелание вновь слушать нотации, он быстро наклонился к одной из небольших клумб и сорвал ровно семь цветков. — Богиня считает это число удачным. Возьмите. Не думаю, что от них “Вы” растаете, — усмехнулся Джон, сжимая тонкие стебли. Сахарок едва улыбнулся и вновь поднял голову на шум листвы. Вздохнув, он печально произнес: — Поговорите со мной. — Что? — Поговорите. Вам же не с кем. Ведь еще совсем немного, и Вы навсегда останетесь здесь, — его синие глаза сверкнули, и все вокруг резко погрузилось во тьму. Больше не было ни этого юноши, ни дерева, ни нарциссов, ни проповедей за стеной.

***

Джек протер глаза, морщась от ощущения, будто их засыпали песком, и огляделся. — М-м! М! — Прозвучало уже явно не во сне, но слова были больше похожи на мычание, нежели на складную речь. Джек вытянулся, проронив непонятливое “Чего?” и убедился, что спать надо в следующий раз на полу, а не на этой странной койке. — М-м! — Пронеслось тут же в ответ с радостным шумом, похожим на грохот. Джек снова подумал, что ему показалось. Однако вместо непонятных звуков и возни он отчетливо услышал ритмичный стук. Он вскочил, затаив дыхание. Казалось бы, шагов стражи не было слышно, а здесь, в подземельях королевского дворца, не должно было быть никого, кроме них. По крайней мере так он думал, пока не услышал новый характерный стук: два раза, затишье, потом три раза, вновь затишье, потом один раз и затем пять. Через небольшие временные промежутки стуки издавались снова и снова: Джеку заняло несколько минут вспомнить, как в одной из книг, еще давно украденной у богачей в родном городе, была описана таблица с буквами: первая серия стуков — строка, вторая — столбец. Джек бросился к валявшимся на полу листам бумаги и куску угля, судорожно по памяти выводя линии строк и столбцов. Слава Богине, эти листы выдавались всем. Единственное, судя по всему, после таких записей их определенно надо будет либо хорошо спрятать, либо, на крайний случай, съесть. Сердце бешено стучало, когда он неровными буквами выводил получившееся слово. Вернее, его часть. “З” “Д” “Е” “С” Получилось нехитрым путем. Недолго думая, он сорвал с рубашки пуговицу и принялся в ответ постукивать по каркасу койки: Два, три, один, пять, два, один, четыре, два. Чутко прислушиваясь к каждому звуку, он наготове держал и уголь, и пуговицу, где-то глубоко в душе надеясь, что это не дойдет до ушей охранников.

***

Странный незнакомец не рассказал многого: спросил только, как Джек оказался здесь и почему вообще решился откровенно выступить. О себе почти не говорил: назвал лишь имя и упомянул, что своей вины не отрицает. Джеку же это стоило очередной бессонной ночи. Под утро он проснулся от стук жестяных тарелок, протирая глаза, в которые снова будто насыпали песок. Еду приносили в обшарпанных мисках с одной только ложкой. Подавали только кашу, на воде, без грамма соли или сахара. Проваливалась в желудок она за какие-то несчастные минут двадцать, поэтому большую часть дня Джек голодно поглядывал на бумажные листы. Камера казалась ему тесной клеткой, а Джек, приобщившийся в высоким сравнениям — всеми брошенной птицей. Впрочем, обобщать не стоило: один “друг” все-таки остался, пусть и через каменную стену. Начинал тот, кто назвался Наибом, всегда одинаково: два и три, один и пять, два и один, четыре и два. Говорил кратко, потому что выстукивать полные выражения и речевых оборотов предложения не было ни времени, ни сил. Сегодня он рассказал о своем наказании. Вернее о том, как его получил. Джек на протяжении часа записывал его душевные истязания, постоянно сверяясь с нарисованной таблицей. Наиб говорил о городе, тихом-тихом, о стариках, которых навещал изо дня в день, и о самом близком, родном человеке, которого пришлось оставить. Порой, звонкие стуки прекращались, сменяясь краткими вздохами сожаления. Порой, замолкать приходилось, когда мимо проходила стража с серой массой, именуемой едой. Джек слушал его с упоением, забавляясь с того раскаяния, до которого вообще можно довести человека. Впрочем, в ответ изредка постукивал, выражая сожаление, и, на минуточку, абсолютно искреннее, ведь, в отличие от Наиба, теперь, как ему казалось, давнего друга, в темницу угодил он за собственный длинный язык и высокомерие, позволившее оборвать чужую жизнь самым что ни на есть негуманным способом. Об этом, впрочем, умолчал, сказав, что перешел дорогу близкому к короне министру, а после продолжил слушать чужой рассказ. Он не знал, как выглядел Наиб, но знал, что было у него на душе. Таблица спустя сутки уже была выучена, поэтому Джек, следующим утром пожевывая кашу, похожую больше на перемешанные с водой и старыми ботинками листы бумаги, вновь слушал рассказы о тех краях. В той деревушке, где Наиб провел детство, выращивали розы для ближних городов. Когда-то их теплицы были одними из самых популярных, ведь красные розы — цветы капризные, а выводить новые виды — отдельное искусство, однако с приходом на престол Белых Роз ситуация переменилась. Теплицы пришли в убыток, денег вскоре не осталось, а старые дома, требующие ремонта, так и остались нетронутыми. Потому Наибу пришлось приехать в столицу. Он долго искал, где можно заработать хотя бы жалкие пару монет. Бывал в кабаках, работал на господ, убирая их дома, да и готовил тоже сносно, вот только нигде так и не прижился, осознав, что столица, пусть и являлась городом поистине красивым, новым лицам рада не была. В конце-концов, чтобы было, на что есть, он пошел на неправильный, омерзительный поступок: ограбил одну из семей, на которую когда-то работал. Кларки — это он прочитал на обратной стороне одного из колец — от подобного жеста бы явно не обеднели, а вот на пару проданных сережек Миссис Кларк он смог позволить себе прожить неделю и кое-что даже послать матери, аккурат к ее дню рождения. Впрочем, виновника быстро поймали и бросили в темницу в общую камеру, где находился с десяток людей таких же, как он. Выпустили при стандартной клятве у статуи Богини с обещанием, что такого не повторится, а после — поймали снова. Только дела обстояли гораздо хуже, чем в первый раз. Джеку было его жаль, пусть подобное чувство в себе он отрицал с самого детства. Что-то мерзкое было в том, чтобы уметь разделять чужую судьбу.

***

— Джон! Джо-он! — Звонким голосом Миссис Сикерт звала сына, выжимая белую тряпку, за годы успевшую покрыться всевозможными пятнами. — Джон, давай спускайся! — Скомандовала она спустя полминуты, когда не услышала скрип половиц. Элизабет Сикерт — статная дама лет сорока, чьим достоянием были только половая тряпка и удобрения для сада, всегда говорила чуть звонче, чем хотела. Может, потому юнец, наскоро надевающий рубашку и брюки — и едва ли не путавшийся в них, ведь нитки снова оторвались, и штанины вновь оказались в половину длиннее, чем были — так недовольно на нее взглянул, когда спустился. Ее темные волосы, немногим отличавшиеся от волос Джона, были собраны в пучок, а пальцы от долгой работы на кухне и в саду успели огрубеть и похожи были не на что-то мягкое и приятное, а на точильный камень, с которым Джона учил управляться отец. “Терпи, если больно. Молчи, если сложно.” — Она была предана этим словам и почти удачно прятала синяки на руках под длинные рукава платьев. Впрочем, от зорких глаз ребенка и это не ускользало, хотя с годами Джон понял, что некоторых вещей лучше вовсе не замечать. Он вздрогнул, когда хлопнула массивная входная дверь. Отец вернулся из сада, бросив на пол мешок с мясом. Мальчишка старался не подавать виду, что едкий мясной запах ему жутко не нравился, потому перевел взгляд на стоптанные тапочки матери, наблюдая, что в них за эту неделю появились две новые потертости. — Джон, тебя не дозваться, когда нужно. Помоги отцу все разделать, пока я занимаюсь столом, — хмыкнула она, мельком бросив на мужа недовольный взгляд, и отвернулась к ножам и овощам. Джек повел плечом. Почти устало, несмотря на то, что только недавно проснулся, и нехотя побрел к мешку, чтобы поддеть самый край двумя пальцами, едва ли не короткими ногтями. — Ну, чего ты. Смелее давай, — седой мужчина, ростом под два метра, скрестил на груди грязные руки, марая только недавно выстиранную рубашку и жилет.  — Может, я лучше воды принесу? — Джон прочистил горло, вытянувшись, и старался звучать как можно более убедительно, осторожно шагнув к двери. Огромных усилий стоило ему задержать взгляд на серьезном лице отца, однако тот ничего не ответил. Только пожал плечами и махнул рукой в сторону двери, самым что ни на есть доброжелательным жестом. Сказать, что Джон мчался к источнику, не оборачиваясь — ничего не сказать.

***

Джек очнулся, когда стражник окликнул его в третий раз. Испуганно вскочив с пола, он таращился на мужчину поодаль, и только сейчас осознал, что спрятать пуговицу не успел. — Чего это у тебя там? А ну, дай сюда! — Крикнул рослый мужчина, прятавший свое лицо под маской, и пригрозил Джеку небольшим ножом — такие всегда держали при себе королевские “помощники” на случай, если их, прекрасных, кто-то решит тронуть. Делать было особо нечего. Джек нехотя вытянул руку, вложив пуговицу в черную перчатку. Разве что не ожидал, что с него рывками начнут сдирать остальные. — Голый ходить будешь, если решил, что самый умный, понял? Я слышал, как ты по ночам тут бренчишь, — хамовато отозвался стражник, прищурив коричневые глаза. Джеку на мгновение показалось, что в их отражении он выглядит как-то слишком отвратительно и измученно. Впрочем, отвечать он не захотел. Мало ли, вдруг язык отрежут. Когда стражник ушел, Джек попросту рухнул на кровать. Думать не хотелось, что-то делать — тоже. Листы бумаги и уголь для признания так и остались нетронутыми. Он опять протер глаза, в которые будто засыпали песок, и попытался уснуть. До казни оставалось не так много. Быть может, неделя. А может, и того меньше.