Ария Малевича

      Остаток школьного дня прошёл для Антона относительно спокойно. Учителя только привыкали к новому ученику, поэтому заваливать его не торопились.       Скучая на устных уроках вроде истории или литературы, Петров иногда осторожно засматривался на спину Полины, на которую ниспадали волны её тёмных шелковистых волос. Она не болтала на уроках с соседями по парте или ряду, не оборачивалась, чтобы потешиться над новыми трюками Пятифанова с его любимым ножом-бабочкой или неприличными рисунками Забудаева — только прилежно записывала конспекты вслед за учителями в аккуратные тетради с однотонными обложками. Полина ощущалась как глоток свежей воды в жаркой пустыне или как таблетка успокоительного: стоило лишь взглянуть на неё — и тело будто охватывала нездоровая эйфория, как от укола морфина¹. Все тревожные мысли вмиг отпадали, заставляя мысленно переместиться в спокойный мелодичный мирок без эпидемий, войн и Пятифановых, где журчанию чистейшего ручейка аккомпанировала музыка Полининой скрипки. Петров с удовольствием слушал бы игру Морозовой часами напролёт, пусть даже никогда и не слышал её: он был уверен, что девушка играет прекрасно, ровно как и выглядит, разговаривает, двигается. Будто вся она была написана рукой Шарля Перро, будто это ей под окном и покровом ночи давал клятвы в любви и верности Ромео в трагедии Шекспира, и это она летела, умирая, вместе с Мастером и свитой Воланда навстречу покою в излюбленном Антоном романе Булгакова.       Но всё хорошее заканчивается: Ромео и Джульетта убивают себя, Мастер и Маргарита выпивают яд Азазелло, а Шарль Перро умирает.       Антона хлестнул холодно обжигающий светлый взгляд совсем не светлых намерений Пятифанова.       «Фёдня пофле уроков ва фколой, на. Один приходи»       Весь успокоившийся поток сознания вновь смешался в бурю. Ладони вспотели, а желудок болезненно скрутился.       «Вмавут фёдня те нафы парни, оцькарик»       Никакие мысли о Полине в надежде успокоиться уже не помогали, наоборот: что скажет Полина? И действительно ли его новые одноклассники собирались избить Антона или же просто раскидывались угрозами, чтобы парень в новом коллективе, так сказать, не расслаблялся?       «За то, фто к Ромкиной тёлке катаеф, на!»       К Ромкиной тёлке... С какими же людьми связалась Полина? Сначала Катя, теперь Рома — неужели в её окружении не нашлось более спокойных людей, похожих на неё? Или Антон её совсем не знает? И почему тогда Полина с такой осторожностью говорила о Роме, раз они встречаются? А вдруг Рома её бьёт?       «Полин, он тебя тронул?» — Рома не выглядел будущим примерным семьянином, однако те его слова, адресованные Полине в коридоре, звучали чуть аккуратнее его обычных реплик. Может быть, Антон его совсем не знает: конечно, они не знакомы и половины дня.       Не знакомы и половины дня, а уже успели поссориться.       «Я же тебе говорила!» — набатом прозвучали слова Морозовой в голове, когда она вдруг увидит его, всего в синяках и ссадинах, с выпотрошенным портфелем и разбитыми очками. А что скажет мама? Папа? Оля?       Оля. В голове возник тёплый образ его младшей сестрёнки с белоснежными, как и у него, волосами. Отец Петровых в детстве говорил, что когда Оля смеётся, то прямо светится от счастья. Безусловно, маленький Антон ему не верил: как это человек может светиться? А один раз, взяв Олю на руки и поднеся её к закатному свету окна, действительно увидел, как она прямо-таки искрится в разливающемся на ней закате, словно вся девочка была соткана из лучей летнего солнца.       Один раз Антона уже избивали: в шестом классе после того, как он дал ответную пощёчину задиравшему его хулигану. Сам Петров драться не любил и не умел, а потому очевидно не смог одержать в том поединке громкую победу. Тогда его продолжали задирать вплоть до седьмого класса, пока родители наконец не перевели его в другую школу.       Антону совсем не хотелось снова строить себе репутацию груши для битья. Хотя, наверно, он был уже на грани этого.       — Антон! — знакомый голос, перебиваемый ненавистной трелью звонка и громкими шуршанием и болтовнёй одноклассников. — Ну что, подождёшь?       — Да, да, конечно, — неуклюже пробормотал Петров в ответ на это. Полина наверняка не догадывалась о его предстоящей потасовке с Пятифановым, тем беззубым бурятом с выбритыми висками, имя которого он благополучно забыл, и Семёном, а может, ещё с кем-нибудь. Наверняка у этих парней были похожие на них приятели и из других классов.       Полина дружелюбно улыбнулась ему, что Антон счёл поддержкой и эдаким пожеланием на удачу в предстоящей драке, о которой она и знать не знала, а затем, элегантно развернувшись на пятках, выпорхнула из душного кабинета, сжимая в правой руке небольшой чёрный футляр для скрипки.       Угрюмые одноклассники время от времени, пока он сидел на уроках, бросали на него косые и насмешливые взгляды, дав понять, что о сценке, устроенной Катей в коридоре, уже знал весь класс. Наверное, так неловко и подавленно Антон не чувствовал себя ещё с шестого класса.       — Ой, а что это у вас там намечается, мальчики? — протянула Смирнова, изящно наклонившись чуть ближе к парте Пятифанова. По скромным наблюдениям Антона, эти двое выглядели самыми недружелюбными из всех одноклассников, так что даже Семён на их фоне казался просто нюней.       — Да по-пацански с Антошкой поговорим и разойдёмся. Окуляры свои таскает — значит, башковитый: сам всё поймёт, — отозвался усмехающийся голос Пятифанова, содержащий в себе тихую угрозу. Антону отвратительно не понравилось, с какой насмешливой интонацией, да ещё и в такой унизительной уменьшительно-ласкательной форме было сказано его имя. — Не поймёт — так я ему кулаками всю дурь из кумпола² его раздутого и выбью, — и шуршание чёрного полиэтиленового пакета, в который парень складывал немногочисленные учебники.       У Петрова внутри всё похолодело. Неужто он сейчас идёт на верную смерть?       В ответ на это до ушей донёсся лишь звонкий смех Смирновой. Он не был переливающимся, как у Полины, не был хрюкающим, как у Семёна, или визжащим, как у Забудаева. Скорее, что-то между всем этим.       — Ну-ну, удачи, мальчики. Перескажешь мне потом до мелочей, как всё прошло, мм-хм?       — Ой, да ну, Катька, тебе лишь бы нос свой длиннющий везде присунуть.       — Он у меня хоть и длиннющий, но зато не прыщавый и не раздутый, как у некоторых, — вполголоса промолвила девушка, приставив чуть согнутую ладонь к наружной стороне рта и стрельнув глазками влево. В сторону неохотно собирающего потрёпанные учебники Семёна.       Бурятёнок не сдержался и чуть прыснул в кулак, получив хлыстом грозный взгляд Пятифанова, заставляя того заткнуться.       Неприятная компания наконец уползла из класса под осторожным взглядом Петрова. Они напоминали Антону канаву с ядовитыми змеями, в которую он по велению судьбы должен был хотя бы шагнуть, а если не отобьётся хоть от одной и получит жгучий укус в голень — значит, придётся лезть в этот омут с головой.       Прохлада пустеющего коридора слегка остудила разгорячённые мысли. Антон, видимо, впервые в жизни поверил в чудеса и понадеялся решить конфликт мирно и быстро, а после спокойно идти гулять с Полиной, но только что услышанный мерзкий разговор пошатнул его убеждения, однако девушке он всё равно ничего не стал говорить: не хватало ещё, чтобы первая и единственная знакомая увидела его позорящегося под кулаками одноклассников, что были больше его раза в два. Разве что кроме Бяши.       Часы показывали чуть больше двух.       Мороз и острый запах где-то дымящейся бани больно хлестнули по щекам, защипали. Антон вяло поправил свою тёмно-синюю шапку, вдоль которой были вышиты несколько смелых слов «Спорт» — ужасный позор, но никакой другой зимней шапки у него не было.       Ступеньки у школьного входа были немного занесены мелкой порошей. Тяжело спускаясь, оттягивая момент встречи с одноклассниками, Петров наугад пошёл вдоль здания, пытаясь отыскать то самое место «за школой», где, судя по всему, проходили местные стрелы³.       Тишину зимней улицы и негреющего солнца, изредка нарушающуся выкриками играющих вдалеке первоклашек, разбавила еле слышная мелодичная скрипка откуда-то сверху.       Тонкие-тонкие, чуть дрожащие нотки, скользящие под длинным смычком, аккуратно удерживаемым нежными руками, то вверх, то вниз. Так люди касаются мягких макушек головы тёплых котов, в ответ получая тихое благодарное мурчание; так библиотекари склеивают бедные разорванные книги — осторожно-осторожно, чтобы музыка в этих книгах не потерялась, не оборвалась; так папа раньше касался маминых рук. Аккуратно, стараясь не спугнуть неправильным выдохом такую, казалось бы, хрупкую, точно хрустальную маму, что с возрастом будто бы начала твердеть, оставив от прежнего хрусталя только маленькие осколочки, застрявшие где-то глубоко в мамином сердце.       Вместе с любящими друг друга родителями вспомнился старый солнечный город, первый наивный школьный день с такими же растерянными одноклассниками, совсем крошечная Оля, вся красная и сморщенная, сладко сопящая в той аккуратной деревянной кроватке, любимый Антоном Новый год с кучей всяких вкусностей на столе, наготовленными златорукой мамой, и молодыми родственниками с подарками, мечты о Диснейленде: родители даже обещали свозить Антона и Олю туда в скором времени, однако вскоре упоминания о Диснейленде в доме становились всё реже и реже, пока Антон наконец не услышал твёрдое мамино «Нет».       Темп музыки, как и мама с годами, начал тревожно ускоряться, становясь всё более угрюмым, чёрствым, грозным. Погасло весеннее солнце из родного окна старой спальни, ушли родственники с подарками, родители в первый раз поссорились, а потом ещё, ещё и ещё, пока в маму не полетела первая тарелка из рук отца.       Лай. Петров испуганно обернулся.       Прямо у его ног тёрлась маленькая исхудавшая собачонка, смотревшая невинными глазами, будто ещё не испробовав реальный мир на вкус, прямо в потускневшие глаза Антона.       — Ты есть хочешь? — собачка встрепенулась, нетерпеливо виляя хвостиком, похожим на размокшую ниточку, из стороны в сторону. — Счас, погоди.       Трясущимися руками мальчик открыл портфель, достал оттуда приготовленный утром бутерброд с колбасой и кинул прямо под лапки собачке. Животное жадно набросилось на еду, смачно обгладывая каждую хлебную крошку. Не успел Антон моргнуть, как от бутерброда остался только маленький кусочек варёной колбасы. Наевшаяся собачка вызвала у Петрова тихую, радостную улыбку. Он поднёс ладонь к лохматой макушке головы и аккуратно её потрепал.       — Чё, Петров, нормальные люди с тобой не корешатся — так ты с собаками якшаешься? — мерзкий, хрипловатый голос прямо за спиной.       Антон резко обернулся. Перед ним выросла ничего хорошего не предвещающая компания, состоявшая из фыркающего Забудаева где-то сзади, грозного Пятифанова чуть ближе и, конечно, гордого Семёна во главе, затмевающего любую возможность обзора своим животом.       Антон торопливо поднялся на ноги, натянув на плечо рюкзак.       Ромка, не обратив на это действие никакого внимания, присел на корточки, взглянув чуть дальше фигуры Петрова.       — Ой ты ба-а-атюшки... — протянул он. — Жулька? — голос его стал чуть более наигранно ласковым, а сам Пятифанов выставил правую руку вперёд и с характерными цокающими звуками продолжил: — Жулька, сюда. Иди, иди.       Собачонка чуть встрепенулась. Внимательно проследя за небрежными движениями пальцев Ромы, она вытянула мокрую от снега мордочку вперёд и сделала маленький шажок.       — Ко мне, сучка блохастая... — раздалось внизу, и голос этот, как подсказывала Антону интуиция, не предвещал ничего хорошего.       Осторожно протопав прямо навстречу скалящемуся Пятифанову, Жулька уже почти подошла к нему вплотную, и Антон был готов сделать шаг вперёд, как услышал резкий звук удара ботинком и отлетающего в сугроб тела маленькой собачки. Внутри всё сжалось.       Омерзительные хохоты от всех троих ещё больше спугнули быстро отряхнувшуюся Жульку, вмиг умчавшуюся прочь.       — Ромка, — сквозь хрюкающий смех начал Семён. — Она ж теперь срать не сможет!       По лбу из-под тёплой шапки Антона стекла струйка пота. Перед ним стояли самые настоящие живодёры, которые и глазом не поведут, если понадобится точно так же, как и Жульку, пнуть Петрова в сугроб.       Постепенно смешки утихли, и фокус всеобщего внимания перешёл с собачки на не сильно от неё отличающегося беспомощностью и слабостью Антона.       — Чё, сразу в челюсть давать или сначала по ногам? — рассмеялся Семён. Антона, стоявшего на таком незначительном расстоянии от всех троих, обдало кариозной вонью и удушливым запахом дешёвых сигарет, а щекастое лицо Семёна, на которое была натянута дурно пахнущая чёрная шапка-ушанка, стало ещё более отвратительным, омерзительным, чем было до этого.       — Погоди ты, — Семёна вдруг тронули за плечо, легко, но настойчиво отодвигая его всего в сторону. Контраст стоявших вместе большого неторопливого Семёна и быстрого, скрытного Ромки напоминал Антону ленивого медведя и резвого волка. — Сначала потрепаться надо.       Семён услужливо уступил дорогу горбатому парню в потрёпанной кожанке и простой чёрной шапке, держащейся только на макушке. Бяша молчал, но наблюдал за всем этим с зажимающей наблюдательностью.       — Ты чё, растлитель, с Полинкой делал? — прямой стальной взгляд светлых глаз будто приковывал Антона ногами к земле, приклеивая язык к нёбу и придерживая веки щипцами. — Слышь? — Ромка слегка тряхнул Антона за плечо, заставляя его прийти в себя.       — Н-Ничего... — промямлил Петров, но, неловко откашлявшись, тут же повторил: — Ничего, — следующие строки зазвучали более уверенно. — Меня Катя толкнула в спину.       — Счас я тя в сугроб толкну, — заскрежетал голос Пятифанова, и Антон краем глаза увидел его зажимающуюся в кулаке голую обмёрзшую руку. — Катька, может, — крыса ещё та, но ты ж пацан: так возьми ся в руки и признай свой поступок по-пацански. — голос Ромы с последующими словами зазвучал всё громче и резче, как неожиданно сменившийся темп мелодии скрипки из окна.       Антон мысленно устало вздохнул: чего они от него хотят? Выжидающая тишина оглушала. Пятифанов, видимо, уловив то самое недоумённое выражение на лице Петрова, принял ещё более агрессивный вид:       — Не догоняешь, смотрю, — и мир вспыхнул белым.       Тупая, жгучая боль тяжёлым молотом впечаталась в левую щёку, разливаясь горячей жидкостью по всему лицу. Щека горела, а перед глазами заплясали чёрные точки. Петров оказался глубоко в сугробе, и мир перестал видеться чёткой картинкой. Закружились перед глазами голые угрюмые стволы кедра и лип, свой полёт в причудливом оркестре, состоящего из плохо настроенной скрипки, продолжали сотни видевшихся чёрными точками птиц.       Внезапно светлое небо перегородило несколько чудовищно огромных туловищ чернющих птиц, как-то неестественно двигавшихся для семейства пернатых. Под звуки неправильной игры скрипки, то доносящейся где-то вдалеке, то режущей прямо у уха, пел ещё более громкий язвительный хохот Забудаева, которому аккомпанировало грубое хрюканье Семёна.       Неожиданно шею туго сжало, а огромные птицы резко приблизились. Это Ромка взял бедного Антона за воротник.       — Терь догнал, гунявый⁴? — оглушительно бросил Пятифанов, заглядывая прямо в рассеянные глаза Петрова. Сигаретный душок и мужской одеколон резанули ноздри.       Выражение Ромкиного лица, хоть и полуразмытого, не выражало ничего, кроме чистой злости. Глаза, уже не кажущиеся такими светлыми, прожигали лучами-лазерами распухшее лицо.       — Дай-ка я ему ещё по другой щеке бабкой⁵ своей заряжу, — захрюкал рядом Семён, чей голос бесстыдно срывался на смех. — Из другой стороны мозги вылетят.       Огромные птицы наконец превратились в одного огромного (по крайней мере, так казалось) Ромку, а рядом с ним — в ещё более огромного Семёна.       Пятифанов молчаливо скалился, а Семён улыбался точно во все тридцать два.       — Эй! — высокий женский голос донёсся вдалеке.       Хватка на воротнике ослабла, и Петров снова упал в сугроб, создав своим падением ворох искрящихся перед глазами снежинок.       Вяло поправляя съехавшие с носа очки и пытаясь хоть как-то подняться, Петров заметил, как фигуры сверху поспешно удалились куда-то вне поля зрения парня.       — Полин, ну... уйди, пожалуйста, — зазвучала неловкая, но отрывистая речь, будто пытающаяся оставаться брутальной и грубой, судя по голосу, Пятифанова.       — Ага, вы тут человека избиваете, а я буду гулять где-нибудь! — это была Полина.       Её нежный мелодичный голос, сейчас более звонкий, восклицательный, недовольный, ощущался, как приложенный к опухшей щеке лёд. Отчего-то Антон почувствовал себя в безопасности.       — Ну, Полин, это...       — Знаешь что, Пятифанов? — пауза, а затем негромкий, но внушительный хлопок по чьей-то щеке.       Семён неловко хрюкнул, а перед глазами Антона белый круг солнца затмила чья-то рука. Ноздри защекотал ненавязчивый запах ежевики.       — Ну, поднимайся, — чуть более мягко, чем до этого с парнями.       Антон с трудом поднял правую руку, уже успевшую достаточно замёрзнуть и затечь, а затем почувствовал лёгкое щекотание красных щёк мягкими шелковистыми волосами. Перед глазами возникла Полина.       Какой позор.       Неловко вложив свою ладонь в Полинину, хватаясь за неё, как утопающий — за соломинку, он сжал её чуть крепче, а затем почти рывком встал на ноги. Голова закружилась, в глазах потемнело, поплыли чёрные точки, как и несколько минут назад.       Просветы тепла, разлитые в Антона Полининой ладонью, постепенно начали утекать, однако оставив после себя один большой просвет большого тепла, стоявший прямо перед глазами.       Петров вдруг ощутил скользящий хлопок по шапке, затем по капюшону, по куртке, рукавам. Словно мама — маленького ребёнка, Морозова бесстыдно отряхивала Антона от снега, что наверняка до того неловко смотрелось на пятнадцатилетних подростках, что Петров покраснел ещё больше, но теперь уже от стыда.       — Ну, Полин, мы же это... по-мужски... — неловкий, даже обиженный лепет Пятифанова за спиной, потиравшего ушибленную щёку.       — По-мужски будешь с дружками своими разбираться, — Полина, резко развернувшись, рывком указала подбородком на стоявших в стороне Бяшу и Семёна, глядя Пятифанову строго в глаза. — Антон только пришёл, а вы уже его успели оплеухой одарить.       — Да этот извращенец тя лапал на глазах у всех, а ты его ещё защищаешь! — голос Ромки стал чуть смелее, наглее, но не терял в себе нотки нежной заботливости.       Полина оскорблённо вспыхнула, а затем, взяв измотанного Антона за руку, с быстрым «Пойдём!» потянула его следом за собой.       Стоило только подумать, что всё закончилось, и облегчённо вздохнуть, как Петров ощутил где-то в области капюшона резкую, стальную хватку и лёгкую боль в шее. Антон на автомате развернулся назад, увидев за спиной холодное лицо Ромки, перебившее весь спасительный аромат знакомой ежевики табаком.       — Баба тя спасла, очкарик, — грозно вымолвил он почти сдавленным шёпотом.       — Рома! — недовольный выкрик сзади.       — Завтра в то же время, на том же месте. Не договорили мы, — и так же резко, как и схватил, отпустил. — И попробуй только Полинку с собой взять. Всё время у тя за бабью юбку прятаться не прокатит.       Задержав на Роме долгий, изучающий взгляд, Антон молча отвернулся к ожидавшей его Полине, не дав ни согласия, ни отказа на Ромкину встречу.

***

      Уже выйдя вместе с Полиной с территории школы в удушающем молчании, Антон позволил себе облегчённо выдохнуть.       По бокам от идущей парочки грозно стояли голые склонившиеся вниз деревья, жутко крючившие костлявые ветви-пальцы. При свете дня деревья казались обычными деревьями, но ночью здесь наверняка было жутко.       Где-то вдалеке послышался кряхтящий звук старого трактора. Наряду с ним — отдалённое пение чижей.       Красота природы оставалась красотой, и можно было разглядеть прелесть даже раздевающей зимой в глухом посёлке, как это любил делать Антон, но скрипящий под ногами снег был интереснее. Голова упрямо не поднималась, даже при всём желании Антона, горбив спину и зажимая уставшие от ноши портфеля плечи.       Полина, судя по всему, не чувствовала такой неловкости, идя в комфортном молчании и, видимо, думая, что сейчас Антону лучше поразмыслить в тишине — наконец, очнуться от шока и адекватно оценить ситуацию.       — Полин... — голос Антона всё же первым нарушил неопределённое молчание.       — М? — Полина словно тоже о чём-то думала, ибо отозвалась не сразу. Фокус внимания её взгляда продолжал оставаться где-то впереди.       — А ты... с Ромой серьёзно встречаешься?       Пауза. Теперь уже не в разговоре, а во всём окружающем Антона.       Полина резко остановилась, отчего Антону тоже пришлось замереть, сделав несколько мелких шагов назад и поравнявшись с Морозовой.       Девушка чуть распахнутыми голубыми глазами, сливающимися с цветом предзакатного неба, посмотрела прямо на Антона, сжав и искривив губы то ли в насмешливой улыбке, то ли в наступающей ярости. Антон постарался повторить её выражение лица, что очевидно получалось не так умело, как у неё, и ответил на недоумённый взгляд. Несколько долгих секунд прошли в полном молчании, пока Полинины глаза наконец не сщурились в предстоящей улыбке, а сама она еле слышно фыркнула. Антон фыркнул в ответ.       Глаза Морозовой сщурились ещё сильнее, грудная клетка вжалась, а заалевшие губы искривились ещё больше.       Смешок.       Ответный смешок.       Полина начала тихонько смеяться, не отрывая взгляда от поблёскивающих на солнце зелёных глаз Петрова, заставляя аккуратный помпончик на шапке забавно дёргаться.       Антон несдержанно фыркнул, что получилось чуть более громко, чем планировалось, а затем, после секундной паузы, они оба разразились приступом хохота. Морозова закинула голову назад, Петров — вперёд, легонько упираясь рукой в плечо Полины, пытаясь устоять на ногах.       — Антон! — девушка продолжала заливисто смеяться. — Ты подумал... — из глаз брызнули слёзы, и Полина рассмеялась ещё сильнее. — ...что я... мы...       Антон, судя по всему, понимая, что снова ляпнул что-то до ужаса глупое, захохотал с новой силой. Смех его был чуть ниже, тише, чем у Полины, больше напоминающий жадные глотки воздуха ртом, но от этого не терял своей искренности.       — Боже, Антон! — сквозь слёзы воскликнула Полина. — Как ты вообще подумал, что мы...       — Так мне Забудаев сказал!       — Ага, слушай его больше! — Полина играючи пихнула Антона в плечо и, склонив голову вниз, отчего её распущенные чёрные волосы закрыли собой всё лицо, качнулась куда-то влево, судя по всему, теряя опору в ногах.       Спустя несколько минут заливистого смеха, разбавляемого подкрепляющими шутку фразами, одноклассники наконец успокоились.       — Ну Гоша даёт! — вздохнула Полина, вытирая выступившие на глазах слёзы. — Как-как он, ещё раз, сказал? — Морозова приподняла подбородок, любопытно взглянув на Антона. Улыбка не сползала с её обсохших, как и у Антона, губ.       Петров, прочистив горло, ссутулился, засунул руки в карманы брюк и, выставив верхнюю челюсть вперёд, заговорил нарочито с беззубым акцентом, имитируя Забудаева:       — За то, фто к Ромкиной тёлке катаеф, на!       Его актёрская игра до того нелепо выглядела, что Полина взорвалась новым приступом смеха, напоминающего теперь уже огромную поляну сотен, тысяч колокольчиков, не столько от самой фразы Бяши, сколько от имитации его речи рук Антона.       — Ах! — внезапный вдох Полины загнал Петрова в ступор, остановив марафон внезапно накативших приступов хохота. — Подожди-подожди, у тебя здесь такой синяк... — девушка обеспокоенно посмотрела на щёку Антона, куда пришёлся недавний удар. Воспоминание о прошедшей стреле неприятно кольнуло в грудь, будто поставив с небес на твёрдую землю. — Надо чем-нибудь холодным...       — Да нет, до дома дотерплю, — небрежно бросил Петров.       — Ты представляешь, как у тебя распухнет щека, когда ты дойдёшь до дома?       — А где мы здесь найдём что-нибудь холодное? — парень чуть раскинул руки в стороны, как бы показывая, что ничего холодного кроме снега тут нет.       Недалеко послышался знакомый лай. Полина едва заметно дёрнулась, скривив лицо, как её глаза тут же загорелись.       — Да вот же, смотри: лёд!       Петров бросил взгляд туда, куда показывала Полина, и увидел Жульку, радостно вилявшую хвостом, будто никакой сцены с Ромой несколько минут назад не было. А под её лапами — кусок льда на снегу.       Каштанового цвета собачонка нетерпеливо побежала прямо в ноги Антона, принявшись вставать на задние лапки и просить ласки. Или ещё бутербродов.       Полина резко отпрянула от севшего на корточки, чтобы почесать собачку за ухом, Антона и отошла на незначительное расстояние, буравя Жульку взглядом.       — Что такое? — буднично спросил Антон.       — Ничего, — бросила Морозова. — Я за льдом.       Полина вернулась через несколько секунд с куском льда, соразмерного примерно её кулаку, и протянула его вниз к Антону, оставляя какое-то расстояние между ними. Тот протянул руку в ответ, но до льда не дотянулся, бросив на девушку вопросительный взгляд. Между тем, Полина не собиралась двигаться дальше, словно приклеившись к земле ногами.       — М... — она поджала губы и отвела хмурый взгляд в сторону. — Можешь пса убрать?       Реплика показалась Антону грубоватой, но виду он не подал. Парень встал, в последний раз чеснув Жульку за ухо, и, чуть подойдя ближе к Полине, взял из её рук лёд. Наградой ему послужила благодарная улыбка Морозовой.       Как только кусок льда был приложен Антоном к красной щеке, девушка требовательно взяла его за запястье и повела в сторону от места, где они только что остановились.       — Давай скорее, я тебе ещё посёлок обещала показать, а мне скоро уже дома надо быть, — сбивчиво пролепетала Полина, бросив секундный взгляд на небо, будто прикидывая в голове, через сколько времени начнёт темнеть.       — Что такое, Полин?       Она вздохнула, сбавив темп ходьбы и отпустив крепко сжатую руку Петрова.       — Три года назад... — глаза её приняли какой-то страдальческий оттенок. — ...на моего дедушку напала стая собак, — при слове «собак» она еле заметно скривилась. — У него парализовало ноги, и с тех пор он больше не ходит — и никогда не сможет.       На последних словах Полинин голос чуть надорвался, будто она вот-вот заплачет.       Антон прошагал в растерянности чуть больше положенного, но, переварив услышанное, дружески коснулся плеча Полины, выражая ей безмолвную поддержку.       — Я очень люблю дедушку, и потерять его правда боюсь. Я тогда так переживала.       — Мне очень жаль, — наконец выдавил из себя Антон. — Как сейчас твой дедушка?       Морозова немного встрепенулась, будто выйдя из транса, и ответила прежним высоким голосом:       — Всё хорошо, спасибо. Теперь за ним нужен постоянный уход... поэтому давай-ка побыстрее пойдём, — словно вспомнив что-то, девушка взяла Антона за руку, сплетая пальцы. Уже ставшее привычным Полинино тепло приятно разлилось по ладони. — И извини, если сейчас тебя как-то обидела. Это твоя собака?       — Нет, я её сегодня возле школы увидел, — поспешил ответить Петров. — Дворняжка, наверно: Пятифанов, по крайней мере, её знает, — случайное упоминание Пятифанова зародило новую порцию непрошенной тревоги в груди.       — Смотри: это, кстати, его дом, — Полинин взгляд переместился за левое плечо Антона, указывая на довольно простой, даже типичный для посёлка одноэтажный деревянный дом. Около тёмно-зелёных ворот стояла старая маленькая скамеечка, состоявшая из доски на двух пеньках, а рядом с ней — гордо поблёскивающая на предзакатном солнце красная «Ява»⁶.       — Ого, его мотоцикл?       — Вроде, отцовский, но Рома сам на нём часто катается, — Полина улыбнулась, погружаясь в приятные воспоминания. — И меня тоже катал. Я тогда так боялась!       — Вы хоть не врезались никуда? — усмехнулся Антон.       — Антон! — Морозова мягко пихнула его в плечо под тихий смех Петрова. — Вот сельмаг, — внимание Полины перевелось с дома Пятифановых на скудную, явно старую деревянную постройку. — Там всё сразу продаётся, это как торговый центр.       — А у нас в Москве так небольшие продуктовые магазинчики выглядели, — Антон снова усмехнулся.       — Ну, это и есть небольшой продуктовый магази... Подожди, ты приехал из Москвы?! — глаза Полины широко распахнулись, и она тряхнула Антона за плечо, ошеломлённо глядя на его лицо.       — Ну, да, — неловко промямлил парень, явно не ожидая такой бурной реакции на его бывшее место жительства.       — Подожди, то есть... — девушка даже усмехнулась. — То есть, вы приехали из Москвы сюда, в глухую тайгу?! — она отчеканивала каждый слог, стараясь во всех подробностях передать степень своего удивления.       Петров устало вздохнул, собираясь сказать выученные слова, уже порядком надоевшие ему:       — У отца здесь новая работа.       — Ни за что не поверю, чтобы здесь, в посёлке, жилось лучше, чем в Москве! — слово «Москва» она отчётливо выделяла, будто Антон говорил про другую планету.       — Ну... — Антон горько улыбнулся. — Стиль жизни, в общем-то, практически не поменялся.       — Значит, вы хорошо живёте, — с ноткой завидного восхищения протянула Полина.       — С чего ты взяла?       — В Москве ведь все хорошо живут.       Петров насмешливо усмехнулся, явно не ожидая увидеть в такой, казалось бы, умной девушке столь наивное видение мира.       — А ты был на Красной площади? — глаза Полины вновь загорелись.       — Был, конечно.       — И как там?       — Очень красиво. Но мне больше ВДНХ и Патриаршие пруды нравились. А ты куда-нибудь ездила?       — Нет, — девушка обречённо вздохнула. — Но очень хотела бы! Хочу, когда вырасту, начать путешествовать. Ты представляешь, сколько всего есть в мире, что мы никогда не видели?       — В смысле?       — Ну вот смотри: ты за границей был когда-нибудь?       — Нет.       — А за пределами нашей страны есть столько всего интересного! Испания, Франция, Германия... — она начала с придыханием перечислять названия европейских стран с расплывшейся на губах мечтательной улыбке. — Вена — моя мечта!       — Вена?       — Да, Италия! Я очень хочу увидеть вживую известный Венский театр оперы, Хофбург, Собор святого Стефана... — Полина начала загибать пальцы, чуть прикрыв глаза, будто мысленно уже путешествуя по называемым ею достопримечательностям. — Ты просто представь, насколько там красиво, сколько интересных людей!       Петров перенимал Полинину мечтательную улыбку, умиляясь её романтизированному видению мира.       — Я никогда не выезжала из посёлка, а ведь мне уже целых пятнадцать лет! — Антон усмехнулся: для Полины её возраст казался действительно большим, в то время, как его родители постоянно использовали этот аргумент в спорах, повторяя из раза в раз, что ему всего пятнадцать лет, и у него не должно быть ни собственного мнения, ни собственных желаний; все его мечты и цели родители высмеивали, списывая всё на возраст. — Представляешь, сколько за пятнадцать лет можно объездить стран и городов?       Антон лишь обречённо вздохнул.       — А ты о чём-нибудь мечтаешь? — Полина с любопытством заглянула ему в глаза.       — Мечтаю, чтобы родители перестали ссориться.       Морозова неловко отпрянула и обеспокоенно, будто сожалея о сказанном, положила руку Антону на плечо.       — Я тебе очень сочувствую, — слова прозвучали намного тише, чем восторженная речь Полины считанные секунды назад. — Надеюсь, они помирятся.       — И я надеюсь.       Полина оказалась очень эрудированной и действительно умной девушкой. За время прогулки Антон узнал столько интересных вещей о Франции и Вене, что к подходу к Полининому дому у него уже кружилась голова.       — Ну, до завтра? — Полина, словно никак не утомившись с того, сколько всего она рассказала, обернулась к Петрову.       — До завтра.       Морозова изящно помахала ему на прощание и зашагала в сторону дома.       По дороге к своему дому, под предстоящими сумерками, Антон чувствовал облегчение, словно Полина вколола ему в вену противоядие от мерзкого яда остальных окружающих, с которым пришло, хоть и ненадолго, но желание жить. Угрюмые деревенские дома по обе стороны от широкой дороги, по которой шёл парень, уже не казались такими неприветливыми, и даже красный Ромкин мотоцикл, застывший в ожидании поздней весны, почудился Петрову не таким грозным, как и сам Ромка. Птицы будто запели изящнее, громче, а тишина сельской безлюдной улицы уже не настораживала, а успокаивала, словно в этой тишине была какая-то своя, особенная музыка, услышать которую можно гуляя только в полном, свободном одиночестве.       Искрящийся на садящемся солнце снег неторопливо скрипел под ногами.

***

      ¹Морфин — сильный обезболивающий препарат, использующийся в медицине, и серьёзный наркотик, обладающий седативной активностью.       ²Кумпол — голова.       ³Стрела — назначенная встреча, подразумевающая под собой разборки, выяснение отношений, часто заканчивающиеся драками.       ⁴Гунявый — здесь: мерзкий, отвратительный человек.       ⁵Бабка — здесь: печатка, кольцо.       ⁶«Ява» — марка дорожных мотоциклов, производимых в Тинец-над-Сазавоу одноимённым концерном. Мотоциклы были доступны в продаже на территории СССР.