Ария Малевича

      В запутавшихся мыслях прошла вся дорога к дому. Неохотно к Антону начало приближаться знакомое двухэтажное деревянное здание — старый дом покойной бабушки, в который семья переехала около недели назад. Соседних домов рядом не было, и постройка стояла одна среди небольшого леса. Там наверняка уже ждали ругающиеся родители и плачущая Оля, что делало это место ещё более жутким, чем внешний вид.       Тихо скрипнули старые деревянные ступеньки на крыльце. Из небольшого окна на кухне лился отвратительно некомфортный жёлтый свет: Антон сам не заметил, как уже начало смеркаться.       Туго щёлкнул замок, и тяжело отворилась массивная дверь. Ноздри защекотал запах свежих щей, а щёки обдало приятным теплом отапливаемого дома. Прихожая замерла в кромешной тьме, чуть разбавляемой светом с кухни. Петров потянулся к старому выключателю, как до ушей донёсся приглушённый звук разбитой тарелки и громкая родительская ругань. Выключатель волновать уже не стал, а в груди поднялось гадкое, хлюпкое чувство тревожной безнадёги. Парень буквально выплыл из ботинок и осторожно прошёл в сторону кухни, стараясь не наступать на скрипящие досочки. Едва-едва отворил удачно не заскрипевшую дверь, просунув в образовавшуюся щель замёрзший нос.       — Сколько раз тебе повторять, — силуэт отца, будто рыча, отчеканивал каждый слог. — Разберусь с проблемами — и уедем отсюда к чёртовой матери!       — Твои проблемы ставят под угрозу всю семью! — срываясь, закричала мама, бросив в пол ещё одну тарелку.       В ответ на это папа ударил по кухонному столу так, что вся его рука наверняка начала больно ныть, а затем не менее громко выдал:       — Это всё ради семьи!       — Не ври! — рявкнула растрёпанная мама, раскидывая растопыренные в ярости руки в стороны и чуть согнув корпус, став похожей на горбатую старуху. — И зачем ты только с ними спутался! Жить надоело?! — брошенная фраза прозвучала более уверенно и громко, чем до этого. — Если бы не твой эгоизм... — она чуть понизила голос, теперь походивший на полусдавленный шёпот, и, выставив перед собой указательный палец, направленный в грудь отца, начала приближаться к нему. — Ты всегда думаешь только о себе! — мама распрямилась, не спуская дикого взгляда с отца и хлопнув по оконной раме.       — КАРИНА! — оглушительно зарычал отец, сметя тяжёлой рукой всё стоявшее на скатерти и буквально впечатав в пол маленькую разукрашенную тарелочку. Это, кажется, была любимая тарелка Оли.       Глаза защипали предательские слёзы — признак слабости, как отец говорил, и Антон, захлопнув приоткрытую дверь покрепче, начал снимать верхнюю одежду на ходу, после чего в охапку схватил рюкзак, лежавший на полу рядом с семейной обувью, и по скрипучей лестнице, перешагивая через каждую вторую ступеньку, поднялся наверх.       Нараспашку отворив дверь в комнату Оли, как при пожаре, Антон принялся судорожно искать глазами сестру. Долго искать не пришлось: она сидела на своей кровати, запутавшись в толстом одеяле по голову так, что точно половины лица её вовсе не было видно. Свет не горел, и небольшую комнатку освещал только приглушённый свет телевизора, из которого буквально кричали на чуть ли не максимальной громкости герои из «Русалочки», да еле попадавший в комнату свет сумерек из окна.       Бросив портфель куда-то в сторону, к Олиным старым разбросанным игрушкам, с которыми она даже в таком возрасте не хотела расставаться, Петров пулей пронёсся к кровати девочки и, чуть откинув одеяло, прижал к себе тихонько дёргающуюся от слёз голову сестры. Школьная рубашка вмиг сделалась мокрой. Девочка заметно встрепенулась, крепко-накрепко обхватив дрожащими ручонками школьную жилетку Антона со спины.       — Тоша... — чуть ли не машинально пролепетала задыхающаяся сестра. — Почему ты так долго?       — Меня задержали. Ты как? — он немного отпрянул и коснулся тыльной стороной ладони Олиного горячего лба. Температура не спадала со вчерашнего дня.       — Почему они опять ругаются? — сморщенное, красное лицо сестрёнки со слепой надеждой уставилось в обеспокоенные глаза Антона, будто надеясь, что мальчик знает причину.       — Не знаю. Это взрослые, — небрежно бросил Петров, касаясь подбородком мягких белых волос Оли. — Взрослые всегда ругаются, — в голове вспыхнуло воспоминание о сегодняшней его стычке с хулиганами. «Взрослые всегда ругаются»... Фраза не являлась чистой правдой и была брошена, чтобы заполнить глумящуюся над детьми тишину, но действительно: неужели постоянные ссоры — часть взросления?       Сестра ничего не ответила.       Они просидели так ещё несколько минут, пока крики внизу не стали тише. Оля с силой утёрла кулачком заплаканный глаз, поджимая маленькие губки, и громко шмыгнула носом. Антон торопливо достал из кармана школьных брюк чистый носовой платочек и протянул его сестре. Дождавшись, пока она сморкнётся, Петров буднично спросил, будто никакой сцены только что и не было:       — Ты пила лекарства сегодня?       — Пила.       — Лучше не стало?       Девочка отрицательно мотнула головой. Конечно, как же станет лучше, сидя целыми днями дома с такими родителями? Грудную клетку туго сжало, и парень сделал тяжёлый, глубокий вдох, бросив обозлённый взгляд на дверь комнаты.       Внезапный приступ ярости от злости на родителей подействовал на Антона, как пощёчина. Он никогда вот так не злился на самых близких ему людей, а если и злился, то прощал их уже через считанные минуты. Оля вздрогнула, почувствовав, как хватка на её спине стала чуть крепче:       — Тош? — девочка подняла на Петрова большие зелёные глаза, цветом напоминающие скошенную траву летом. Вместе с забавным сравнением в голову пришёл и запах, словно облегчив ношу груза внутри души.       — Прости, — парень чуть отпрянул, и представляемый в голове аромат начал растворяться в запахе повседневности, старых игрушек, пыльного телевизора и едва уловимого — топлённого молока и мыла для рук — от Оли. — Давай я сейчас быстренько сделаю уроки, а потом мы с тобой в приставку поиграем? или мультики посмотрим? Хочешь? — он бросил мимолётный взгляд на горящий телевизор напротив Олиной кровати.       Сестра утёрла последние капельки слёз, а выражение её лица заметно сделалось более облегчённым. Наградой Антону послужила её тихая улыбка, когда она подняла голову навстречу его взгляду.       — Ой! — девочка слегка отпрянула, а её распахнутые глаза уставились в правую щёку Петрова. — А почему у тебя щека красная?       — Где? — парень легко коснулся места, на которое глазками указывала Оля.       — Левая! — он перенёс руку к другой щеке. — Ой, то есть, ну... Для тебя — правая, — и вернулся к прежней.       — А, это... — неприятное воспоминание затмило взор. Рассказывать, как Олиного старшего брата сегодня отдубасили его же одноклассники, у Антона не было никакого желания. — Я упал сегодня. Поскользнулся.       Девочка издала робкий смешок, заметно повеселев.       — У тебя теперь одна щека больше другой! — она засмеялась чуть смелее. — Но ходи аккуратнее, — а затем заботливо взглянула в глаза Антону.       — Постараюсь, — в ответ он лишь усмехнулся.       Брат и сестра просидели в успокаивающей тишине, нарушаемой разве что только орущим телевизором, чуть больше минуты. Петров глубоко вздохнул, отчего в груди его поднялась волна облегчения от того, что ещё один родительский скандал наконец закончился.       Лестница заскрипела под чьими-то тяжёлыми, усталыми шагами. Оля вся сжалась.       Антон было подумал, что это идёт папа, и готов был успокоиться, как в дверном проёме показалась фигура мамы: вся растрёпанная, уставшая, будто постаревшая. Красные от слёз щёки опухли, и погасшие её светло-зелёные глаза глядели на детей с толикой глубокого сожаления. Однако, на радость Антона, сейчас она не выглядела так, словно готова была снова ругать их за каждую мелочь.       Образ родной матери не вызвал в Антоне практически ничего, кроме сильнейшего отвращения, и он крепче сжал тёплые пальцы Оли, в то время, как она облегчённо встрепенулась.       — Вы простите нас... — сейчас мамин голос звучал не так, как всегда — грозно, упрямо, попрекающе. Он был наполнен усталостью, сожалением и тихой безысходностью, но не терял в себе несколько уверенной быстроты речи. — Не сильно напугались?       — Мам, где папа?       Заданный Антоном вопрос повис в воздухе. Парень вдруг почувствовал вину за то, что, пока мама стоит в дверях, вся измотанная, помятая, и просит прощения, он спрашивает её о местонахождении отца, не удосужившегося даже подойти и, так же, как и мама, извиниться хотя бы перед до смерти напуганной Олей.       — Уехал куда-то, — лицо мамы резко помрачнело. — Идите есть.       Мама сделала усталый шаг назад, а затем растворилась в темноте коридора, оставив после себя ворох недосказанных ответов.

***

      Ужин проходил в полной тишине, изредка нарушаемой случайными репликами болтливой Оли. Антон любил беззвучность и полную тишину, ибо именно в тишине зарождалось большинство идей для его рисунков или бессмысленных фантазий о лучшей жизни, но сегодняшняя тишина была не такой: она удушала, стягивала воротником рубашки шею, как поднимающий с земли позорно выглядящего Петрова Пятифанов.       Антон спешно доедал остатки подостывшего супа, низко склонившись над тарелкой, чтобы мама не увидела опухшую щёку, и хотел уже вылететь из кухни с быстрым «Спасибо!», как услышал её голос:       — А ты чего не разделся? — под вопросом она имела в виду школьную форму, которую Петров действительно забыл снять.       — Забыл.       — Забыл... — передразнив, вздохнула мама. — Сейчас испачкаешь так, что потом не отстирается.       — Мам, не начинай.       — Что «не начинай»? — интонация в голосе мамы резко сменилась на привычную — недовольную, ругающую, и Оля, уже управившаяся с супом и принявшаяся за чай с печеньем, едва заметно вжала голову в плечи. Дискуссию Антон решил не продолжать.       — Спасибо, — пролепетал он, пулей вылетая из-за стола к умывальнику.       — Противовирусное выпей, а то от Оли заразишься, — вздохнув, вымолвила мама, садясь на место Антона и скрестив руки на локтях перед собой.       — Счас, — Антон сполоснул тарелку, ложку и открыл настенный шкафчик, машинально протянув руку к быстро нашедшейся пачке таблеток.       — Мам, а завтра я в школу опять не пойду? — постаравшись сохранить будничную интонацию, спросила Оля.       Мама тронула Олин лоб так, что та слегка качнулась назад, а затем отрезала:       — Не пойдёшь, конечно. Кстати, таблетки... — она торопливо встала из-за стола, выйдя из кухни в прихожую в поисках лекарств.       Сестра вздохнула. В отличие от Антона, Оля была достаточно социальной и человеколюбивой девочкой, а потому ей не терпелось скорее пойти в школу здесь. Петров умилялся слепым амбициям сестры и лишь надеялся, что в её классе не будет подобных Пятифанову и его банде хулиганов. Своим наивным видением мира маленькая Оля слегка напоминала Антону его новую знакомую, так удачно оказавшуюся здесь, Полину.       Запив таблетки стаканом мерзкой на вкус воды из-под крана с осадком на дне, Антон поднялся в свою комнату.

***

      Уравнения упрямо не хотели решаться, превращая ровные строки в безобразные хороводы кривых чисел и латинских букв. У Антона никогда не было проблем с математикой, да и с остальными предметами тоже, ибо учёба — это, наверное, единственное, в чём он преуспевал, но сегодняшним вечером вся математика казалась ему кошмарным сном, авторами которого являлись Пифагор и Эвклид, теперь напоминавшие Петрову изображения на адописных иконах¹.       Шарик ручки в синей пасте выводил на черновике чей-то очередной правый глаз, когда Антон понял, что сил делать уроки у него сегодня попросту нет. Из головы упорно не вылезали, прицепившись клеем-моментом, слова Ромки о завтрашней встрече. И из-за чего? Полина ведь ясно сказала Антону, что между ними ничего нет, так почему же Рома так активно бережёт Морозову — или его поступок больше был вдохновлён чувством справедливости и нетерпения в школе извращенцев, как ему почудилось, вроде Антона? Но на отважного рыцаря-героя он похож не был.       А может быть, Полина соврала.       Конечно, может быть: они познакомились только сегодня, и у Петрова нет стопроцентной гарантии того, что все слова девушки — правда. Однако ему хотелось верить.       У Полины была особенная аура. Будь Антон музыкантом, он бы назвал это музыкой. Несмотря на непродолжительный период времени с того момента, как они встретились, парню показалось, что они уже успели сдружиться: с Полиной он почему-то не чувствовал такой зажатости, как с окружающими, с ней было проще смеяться, и казалось, что даже если пошутишь над Полиной — она не обидится и засмеётся вместе с тобой. В ушах колокольчиками зазвенел её звонкий переливающийся смех, заставляющий переместиться в какое-нибудь тихое, уютное место. Вроде деревни, в которую в детстве так любил ездить Антон. Обязательно летом. И чтобы там обязательно пахло ежевикой. И чтобы птицы не переставали петь под аккомпанемент мелодии Полининой скрипки, чтобы бабушкины цветы не увядали даже суровой зимой и чтобы ночь длилась не больше получаса.       Полина отбрасывала все сомнения Антона о вопросе доверия к людям, потому он машинально слепо верил всем её словам, в глубине души однако зная, что доверять всему, что услышишь, не стоит.       Петров остановил выводящую ручкой линию и взглянул на лист черновика. С клетчатой бумаги на него беззаботно смотрела застывшая в смеющейся улыбке Полина: с большими выразительными глазами, длинными-предлинными завитыми ресницами, тонкими умилительными губами и аккуратными, нежными чертами лица. Почудилось, что носа легко коснулся знакомый аромат ежевики. Петров неожиданно усмехнулся и добавил на щёки девушки с едва заметными ямочками плотный ряд полосок наискосок, имитируя румянец.       Дурачеству однако вскоре был положен конец, и вместе с уравнениями нерешённым оставался конфликт с хулиганами. Как правильно объяснить Пятифанову, что это Смирнова действительно была виновницей произошедшего сегодня неприятного события, а не он?       «Катька, может, — крыса ещё та, но ты ж пацан: так возьми ся в руки и признай свой поступок по-пацански»       Однако Рома был прав. Как бы ни упрямился Антон, он действительно, хоть и не трогал Полину, но грубо вмешался в её личное пространство; а ведь на тот момент они были знакомы всего несколько минут. Отец точно сказал бы, что за свои поступки нужно отвечать, поэтому завтрашняя стычка уже не казалась Антону столь бессмысленной. Он понадеялся на быстрое решение конфликта, примирение и публичное извинение перед Полиной, полагаясь на своё умение говорить (хотя и оно было не очень), но оставалась также вгоняющая тревогу в сердце возможность драки — теперь уже настоящей.       Петров коснулся щеки, на которую пришёлся удар, и подошёл к зеркалу. Щека уже не казалась слишком огромной и красной — наутро точно будет в порядке. В отражении, в полумраке комнаты, чуть освещаемой настольной лампой, стоял белобрысый парень с обыкновенными, чуть хмурящимися зелёными глазами. Они не напоминали самому Антону ни цвет летней травы, как у Оли, ни солнечный океан или васильки, как у Полины. Они были просто обычными.       Немного поразглядывав собственное отражение в грязноватом зеркале, Петров неожиданно пришёл к выводу, что в его лице и лице Полины есть какая-то схожесть: глаза его были чуть меньше, чем у Морозовой, но аккуратный нос, поджатые губы и впалые щёки отчаянно напоминали девушку. Приятное сравнение, словно Антону сделали комплимент, тепло разлилось по груди.       Затем от скуки парень начал представлять наряду с опухшей щекой другие подарки от хулиганов, что, возможно, могли появиться на его бледном лице завтра: фингал под глазом — допустим, правым (Пятифанов, кажется, — левша), царапина на щеке, ссадина на лбу. Ни одна из этих вещей, как казалось, не украшала Антона, и он, поймав себя на мысли, что готовится к будущим синякам, чуть усмехнулся. Сразу вспомнились слова отца, которые он, улыбаясь, говорил с насмешкой в лице: «Готовься к худшему, надейся на лучшее».       Все бессмысленные размышления Петрова прервал тихий звук отпирающейся двери.       На пороге стояла Оля, выглядящая гораздо лучше, чем полчаса назад, но всё ещё с красноватыми глазами и шмыгающим носом от простуды.       — Тоша, ты скоро? — она заулыбалась, а Антон бросил беглый взгляд на открытые на столе учебники и тетради, вспомнив про своё обещание провести время с Олей после выполнения домашнего задания.       — А... Да, почти, сейчас, — он торопливо бросился за стол, схватив ручку и отбросив случайный рисунок Полины куда-то в сторону, будто его поймали на чём-то постыдном.       Сестрёнка довольно кивнула и ушла, заперев дверь.       Уравнения теперь решались гораздо быстрее, вытеснив из мыслей рассуждения о его новых одноклассниках, как семечки. Щёлк — математика сделана. Ещё щёлк — русский тоже. Вслед за ними последовали физика, история, химия...

***

      На следующий день о вчерашнем конфликте, казалось, знала вся школа.       Забудаев уже с утра успел растрепать всему классу о вчерашней стычке, добавляя, что сегодня будет ещё одна, «пожёстче». Откровенно говоря, не все его слова являлись правдой: по его версиям, вчера Антону так сильно досталось, что он «кровью плевался и домой едва дошёл».       — Ага, на! Цють рёбра ему не поломали! — слышался восторженный полушёпот Бяши с одного конца класса. — Я ему, прикиньте, в глаз заехал, бля, а Ромыць с другой стороны, а потом есё Сёма прифол и ка-а-ак... — слышалось уже с другой.       Его глупые выдуманные истории, кажущиеся до того абсурдными, что даже при желании поверить в них было бы сложно, активно подхватывались остальными зеваками. Особенно главной сплетницей класса, Катей Смирновой.       — Ага, да! Представляете, девочки, этому новенькому губу разбили и во-о-от такой... — Катя расширила глаза и растопырила руки на одном уровне с подбородком, как бы показывая весь масштаб конфликта. — ...фингал под глазом оставили! Ха-ха-ха!       — Я слышала, сегодня ещё стрелу забили. Пойдём посмотреть?       — Да ну! И где?       — Ой, девочки, жалко мне бедного Антошу...       — Точно-точно, от него сегодня ж мокрого места не останется!       — Кстати, Бяша ещё — слышите? — рассказывал, что...       Стоило только запыхавшемуся Петрову, по его меркам сильно опоздавшего, зайти в кабинет физики, в котором должен был проходить первый урок, где освещение было не таким резким и чуть более приятным, чем в их классе, все оживлённые взгляды устремились на него.       Непривычная тишина, резко сменившаяся с громкого галдёжа, резанула слух. Антон чувствовал на себе прицепившиеся взгляды ехидного Забудаева, Кати — с лисьей насмешкой на лице, усмехающегося Семёна, заинтересованной Юдинцевой, растерянного Мартынова, скучающей Симурзиной, время от времени бросающей беглые взгляды на третью парту среднего ряда, и — в этот момент ему хотелось провалиться под землю и больше никогда ни с кем не пересекаться — мрачного Пятифанова. Кто-то буквально раздевал бедного мальчишку взглядом, кто-то не обращал на него никакого внимания, а чьи-то глаза умели прямо-таки пробирать до костей. К последней группе Антон точно отнёс бы Рому.       Пятифанов сидел, раскинувшись на стуле и широко расставив ноги, в окружении взбудораженных мальчиков и флиртующих девочек, не прекращающих поток бесконечных вопросов о вчерашнем конфликте. Руки его были спрятаны глубоко в карманы, а наверняка растянувшиеся в злорадной ухмылке губы, скрытые под высоким воротником спортивной ветровки, не предвещали ничего хорошего.       Петров простоял в проходе чуть больше положенного, стараясь собраться с мыслями и пытаться продолжать идти под десятками устремлённых на его рассеянную физиономию глаз. Наконец очнувшись от транса, более-менее собрав бессвязные мысли в какой-никакой клубок, Антон подкосившимися ногами прошёл к пятой парте третьего ряда от окна, на которую, словно здесь его никто и не ждал, были привычно помещены приборы, склянки, провода и механизмы, необходимые для лабораторных работ и демонстрации опытов из рук преподавателя. Одноклассники почти в полном молчании излишне активно уступали ему дорогу, будто шарахаясь от него, словно невидимые синяки на его лице, как зараза, передадутся и им.       Садиться за полную приборов парту было бы абсолютно бестолково и, поскольку приступ насмешек у класса Антон, и так еле державший репутацию только на вчерашних ответах на уроках, провоцировать точно не хотел, он принялся как можно быстрее искать растерянными глазами свободное место.       Из свободных парт, словно матушка-судьба решила поиздеваться, была только четвёртая на среднем ряду. Третью же занимали собственными персонами Забудаев и Пятифанов.       Делать было нечего.       Под пристальными взглядами, изредка перебрасывающимися между собой неслышными Антону репликами, парень уселся за парту, начав раскладывать учебники.       — Не забыл? — из-за спины обратился к нему Рома, грозный, как туча, пока Петров доставал учебник физики. Рука так и застыла в воздухе.       — Чего? — голос вышел слегка осипшим, но повторить вопрос парень не успел, потому как Пятифанов машинально, словно репетировал заученную речь, ответил:       — Ждём тя сёдня, очкарик. Или от вчерашнего всю память отшибло?       Над ухом прошёлся прокат злорадного смеха одноклассников.       — Не то слово: как тебя увидел — отшибло. Люди часто так реагируют на что-то отвратное, — реплика вышла сама по себе, на огромное удивление Антона, привыкшего сначала думать, а потом говорить, но желание уколоть Ромку в ответ было столь сильным, что сегодня его голосовые связки, видимо, решили взять ситуацию в свои руки.       Реакция вышла ожидаемой: Рома даже не успел переварить сказанное в его адрес Антоном — он резко встал и с громким «Слышь, ты чё, охуел?» схватил Петрова за воротник, заставляя того буквально взлететь над стулом. Нос уловил запах табака и морозной свежести, словно Ромка только недавно пришёл в школу. Вмиг ожившие зеваки кинулись разнимать парней с быстрыми фразами вроде:       — Ну-ну, мужики, давайте опосля уроков.       Или:       — Спокойно, Ром, он же белый.²       Петров, уже почувствовав, как резко ослабла хватка на его воротнике, сцепился глазами с Пятифановым, намереваясь выдержать его угрожающий взгляд, как бы говорящий: «Мы ещё не закончили». Того несколькими парами рук легко отталкивали назад от Антона, а шум и гам среди одноклассников стал заметно сильнее.       Поправив очки на носу и чуть помятый воротник, что был специально не застёгнут на первой пуговице, Петров сел обратно, поправляя случайно раскиданные Пятифановым учебники и тетради на парте.       — Антон! — донеслось откуда-то сверху. Высокий нежный голос, хоть сейчас звучавший несколько беспокойно, и тёплый аромат ежевики вмиг выдали пришедшую. Полина.       Она без лишних расспросов взяла его за руку и нежно, но настойчиво увела из класса. Петрову было страшно даже оборачиваться, дабы ненароком не наткнуться на удушающий взгляд Пятифанова, наверняка увидевшего их с Полиной и теперь пребывающего в настоящей ярости.       Полина остановилась у окна напротив класса. Её голубые глаза, точно два сапфира, бегали по лицу Антона совершенно растерянно. Она не отпустила его руку, а лишь сжала крепче, отчего в груди Антона что-то приятно зашевелилось.       — Это правда? Сегодня вы опять будете драться? — наконец чуть сдавленным, тихим голосом, словно девушка готова расплакаться, пролепетала Полина.       — Не по моей инициативе, — вздохнул Петров.       — Антон! Я же просила тебя с ними не ссориться! — её голос стал чуть твёрже и ещё сильнее задрожал.       — Полин...       — Они тебя убьют! — машинально выдала Морозова, тут же замолчав, словно выдала какую-то тайну, доступ к которой Петров получать был не должен. Затем, резко выдохнув, продолжила чуть тише: — Ты видел Грохольского? — не сразу в памяти Антона всплыло боязливое лицо дёрганного, сжатого паренька с явным недовесом. — Видел, как они всей толпой на него набрасываются? — под словом «толпой» Полина очевидно имела в виду банду Пятифанова. — У этих придурков нет ни чести, ни идеалов, и они и из тебя собираются сделать такую же грушу для битья!       — Полин, успокойся, пожалуйста. Всё будет хорошо, — одними губами прошептал Петров, словно пытаясь успокоить этой очевидной ложью не только Полину, но и себя.       — Послушай, я не хочу смотреть, как они набрасываются на тебя, но, пожалуйста, пообещай, что всё действительно будет хорошо, и вы все уйдёте оттуда целыми и невредимыми. М-хм? — интонацией Морозова теперь напоминала ему маму, словно Петров был маленьким мальчиком, отчитывающимся перед родителями, прежде чем идти к друзьям на ночёвку.       Антон вымученно вздохнул, словно этот день, ещё не успевший начаться, успел выжать из него все соки, а затем ответил:       — Обещаю.       — И ещё! — Полина быстро подняла указательный палец вверх. — Обязательно позвони мне, как только придёшь домой, ладно? Я буду переживать, — она одними подушечками коснулась костяшек пальцев Антона, осторожно-осторожно, и искривила брови «домиком» вверх. Что-то в этом жесте показалось Петрову несколько наигранным. — Мой номер — три, двадцать четыре, девяносто два. Запомнил?       — Запомнил, — задумчиво отрезал Антон, увлечённый внезапным всплеском раздумий насчёт искренности Полины.       То, о чём он вчера размышлял, — не все слова Морозовой могут быть правдой — могло быть правильной догадкой. А может, ему просто показалось. Да, наверное, показалось.       Произнесённое слово «запомнил» оказалось ложью: Петров попросту не услышал две последние цифры, однако переспрашивать не стал.       Все размышления, догадки, страсти, переживания и угрозы отложились на следующую перемену: прозвенел звонок.       Под подозревающими неуютными взглядами Антон вслед за Полиной прошёл к своему месту, быстро начиркав на первом попавшемся листочке Полинин номер — три, двадцать... нет, пятнадцать, восемьдесят семь. Так, кажется.       — Я те сказал, сука, к Полинке не приближаться, — сдавленный шёпот спереди.       Пятифанов не обернулся, но вся его спина напряглась, да так, что казалось, будто бы шесть белых полосок на рукавах ветровки — по три на каждую руку — сейчас точно порвутся.       — Цё? — полушёпотом спросил Забудаев, развернув голову вправо и, видимо, решив, что фраза была адресована ему.       — Хуй через плечо, — отрезал Ромка, пихнув приятеля в плечо, как бы говоря: «Не лезь не в своё дело».       Откровенно говоря, уроки физики в прошлой школе Петрова проходили чуть интереснее. Предмет в этой школе вёл зрелый, почти пожилой мужчина с плотной чёрной щетиной над поджатыми губами. Дикция у него была крайне неважная, а сам он путался в формулах и значениях латинских букв. На вопросы о том, что у него было налито в пластиковый белый стаканчик на столе, преподаватель отвечал, что там кофе, чем вызывал приступ робких смешков у всего класса. По терпкому запаху же даже Антону всё было понятно.       Прилежно выводя уже два раза перечёркнутую формулу по вине преподавателя, к Петрову в тетрадь прилетел скомканный клочок бумажки. Послышались два тихих смешка спереди, выдавая авторов записки. Антон, недовольно хмыкнув, развернул листочек, небрежно вырванный из чьей-то тетради, на котором большими, корявыми буквами, игнорируя все строки и клетки, было написано:       «физик на тя похож, очкарик (вместо точки был нарисован кривой подмигивающий смайлик) это батя твой?»       Нахмурившись ещё больше, Петров ровным почерком приписал ниже:       «Скорее твой.» — и, обратно скомкав, кинул бумажку вперёд.       Написанное Ромке явно не понравилось: он весь подобрался, обхватив ручку так, что казалось, что ещё чуть-чуть — и она сломается под напором его пальцев, и принялся чуть ли не рвать несчастную бумажку шариком ручки, не удостоив Бяшу даже взглядом на ответ Петрова.       Спустя несколько долгих секунд ещё больше скомканная бумажка прилетела назад.       «АХУЕЛ???? МОЙ БАТЯ В АФГАНИСТАНЕ ВОЕВАЛ СУКА, А ТВОЙ ТОЛЬКО ХУИ СИДЕЛ ГЛОТАЛ ТЫ БЛЯТЬКОНЧЕННЫЙ»       «И что?? Мой тоже.»       «как тогда у него такой педик вырос, сопля.... и в каких войсках у тя батя воевал интересно»       Вопрос застал Антона врасплох. На самом деле, Петров не имел ни малейшего понятия, где конкретно воевал его отец, а сказанное им ранее было только затем, чтобы утихомирить явно не на шутку взбесившегося Пятифанова.       — Говорит, что у него тоже батя воевал. В Афганистане, — послышался недовольный шёпот склонившегося влево, к навострившему уши Бяше, Ромки.       Забудаев недоверчиво обернулся назад, уловив недоумённый взгляд Петрова, отчаянно пытавшегося вспомнить хоть какие-то военные термины.       — Да он фуфло гонит, Ромыць, — ответно прошептал Бяша.       Наконец придумав (как ему казалось) достойный ответ, Петров кинул бумажку вперёд.       «Не помню. Но попробуй только ещё раз моего батю с физиком сравнить. У тебя самого отец не лучше, я уверен.»       Рома задержал на тексте взгляд чуть дольше обычного. Антон уже было подумал, что смог заткнуть Пятифанова, как почувствовал на щеке горящий след от чьей-то сухой руки.       Ромка быстро встал, заставив обернуться весь класс и наконец оживить вялого преподавателя, схватив Антона за шиворот, как и несколько минут назад, и грубо тряхнув его с громкими восклицаниями вроде: «Охуел, падла?» и «Я тя счас урою, сучонок, чтоб про батю моего много не пиздел, блядь».       Зажав в правой руке ручку и уперевшись в грудную клетку взбесившегося Ромки, силясь оттолкнуть его, Антон почувствовал себя зажатым в оковы, ибо его подкосившиеся ноги почти болтались в воздухе, а шею туго сжимало. Пятифанов был не намного выше Петрова, но сейчас разница в росте ощущалась особенно сильно.       Уши словно заложило, оставив в радиусе слышимости только обрывки отрывистых фраз Ромы, и нос перестал ощущать другие запахи, кроме резкого табака, поэтому Петров не заметил, как озверевшее лицо Пятифанова потихоньку от него отдалялось чьими-то руками, а до этого почти бесшумный класс становился всё громче и громче.       — Парни, мальчики, ну... Ну, успокойтесь, ну, на перемене разберётесь, давайте?.. — небрежно бросал внезапно подошедший учитель, и к неприятному запаху табака от Ромки добавился ещё и сильнейший перегар. Лицо его не выражало ни удивления, ни паники, только бесконечную усталость, а нахмурившиеся вверх брови будто бы видели подобное каждый день.       Забудаев и ещё несколько одноклассников вместе с учителем пытались усадить Пятифанова, вцепившегося взглядом в поправляющего съехавшие очки Петрова, на место. Спустя несколько долгих секунд это всё же получилось, и у Ромы, всего красного и дрожащего, наконец нашлись силы повернуться обратно к доске.       Катя вовсю хохотала, учитель бормотал какие-то бессвязные фразы, пытаясь утихомирить парней, а Забудаев дружески касался активно двигающегося вверх и вниз плеча Пятифанова. Наконец все рассосались к своим местам, и учитель, одарив ещё одним усталым предупреждающим взглядом Пятифанова с Петровым, сел за свой стол, сделав большой глоток из стаканчика с «кофе».       — Вот если бы вашего отца сравнили с Вами же, Михаил Иваныч, Вы бы как отреагировали? — неожиданно бросил Ромка в сторону учителя, сильно сгорбившись и теребя двумя руками ручку.       Михаил Иванович поставил стаканчик на стол, недоумённо глядя на Пятифанова, а затем спросил:       — В смысле?       — Вот и я думаю, что он бы оскорбился, — отрезал Рома, а затем, внезапно встав и склонившись к своему пакету, в котором таскал учебники, быстрым шагом направился к выходу. — Короче, всё нахер, я ухожу.       После громкого хлопка дверью класс замер в непривычной тишине, что уже через долю секунды разбавил шепелявый голос Забудаева:       — Ну не, я тогда товэ ухову, на, — так же, как и Ромка, он взял свой портфель и вышел из класса.       Подобные представления здесь, судя по всему, были не редкостью. Удивительно, как Полина смогла сохранить в этом омуте человечность.

***

      Оставшаяся часть урока прошла относительно спокойно, не считая одноклассников, что после Ромкиного и Бяшиного уходов ещё долго не могли перестать шептаться.       На следующем уроке этих двух снова не было, и Семён вёл себя намного тише, чем обычно, что не могло не радовать. На третьем же уроке куда-то пропал и он.       — Где Бабурин? и Забудаев с Пятифановым? — сверяясь с журналом, строго спрашивала Лилия Павловна.       — Пятифанов с Забудаевым ещё на первом ушли, а Бабурин — вот только что, — скучающе отвечала Катя.       — Просто ушли? без справки, без ничего?       Пара одноклассников согласно замычала.       — Что за безобразие! Своевольничают тут они! Надо будет их родителям позвонить — вот получат они у меня...       Несколько раз Полина подходила к Антону, чтобы обсудить прошедшие на уроках темы, но совсем ненадолго, лишь перебрасываясь парой фраз. Остальные к нему тем более не приближались, и даже хулиганам он словно и не был нужен. Чувство тоски и странного, но приятного одиночества, преследовавшего его практически всю жизнь и уже чувствовавшегося привычным, сегодня взяло верх...       ...пока не закончился последний урок.       Полина, в последний раз грустно вздохнув и тронув плечо Антона в безмолвной поддержке, с тихим «Удачи» удалилась из класса. Сидеть в полном гогота, шума и гама кабинете собиравшихся домой с истории одноклассников стало ещё неуютнее. Мысли путались, мокрые руки дрожали, а по лбу бежала маленькая капля пота.       Сейчас.       Вот сейчас.       Сейчас он выйдет на улицу, а там его уже будут ждать Ромка и его дружки.       Сейчас.       Ещё немного.       Морозный воздух хлестнул по щекам. За спиной с громким хлопком закрылась скрипучая входная дверь.       Нет, никого.       Пока можно выдохнуть. Но сейчас придётся идти за школу, ко вчерашнему месту.       Сегодня скрипки у Полины, судя по полной тишине из, кажется, кабинета музыки, нет. Сегодня никто не придёт ему на помощь.       Абсолютно не замечая бегущих мимо него его ровесников и одноклассников, некоторые из которых, проходя, небрежно давали ему по шапке или окликивали, Антон негнущимися ногами, как на эшафот, медленно шёл вдоль здания в попытках найти то самое место «за школой», надеясь на то, чтобы оно пустовало. Рядом под окнами школы слепо обшаривали землю и оконные рамы кабинетов начальной школы два подростка, в одном из которых Петров узнал свою одноклассницу, Симурзину³. Слегка скривишись, парень отошёл чуть дальше, свернув за угол.       Целое скопление его ровесников за углом больно ударило по груди. На обшарпанной стенке здания школы справа красовались «повешенные»⁴ и крупные незамысловатые надписи вроде: «Цой⁵ жив» или «Здесь был Бяша». Внизу нетронутыми валялись шприцы в небольшой, зверски раскопанной ямке до земли снега.       С появлением Антона по ожившей толпе зевак немедленно прошёлся раскат победного гогота и едких насмешек. Людей было не так много — редкие одноклассники, пара человек из старших да параллелей, встречались даже совсем маленькие шестиклассники — но все были из этой школы. В остальном нельзя было дать этой своре общие характеристики: подавляющее большинство толпы составляли курящие гопники в «уточках»⁶, кое-где проглядывали бритые скинхеды в узких джинсах, металлисты в отцовских косухах, футбольные фанаты в спортивных костюмах — «тапочники»⁷ и «карланы»⁸, жующие иностранные жвачки девочки с ярким макияжем и подруги вышеупомянутых гопников.       Впереди толпы, как строгие вожаки, стояли Забудаев, Бабурин и, безусловно, Пятифанов. Первый щёлкал семечками, изредка издавая выплёвывающие звуки, второй докуривал сигарету, а третий, сгорбившись и засунув руки в карманы ветровки до пояса, испытывал полными ярости глазами бедного Антона, словно проверяя его на прочность.       — Ну привет, Ан-тош-ка, — специально как можно более нелепо произнеся его имя, бросил Ромка, чем вызвал новую волну насмешек у пропахшей табаком, потом, перегаром и терпким мужским одеколоном толпы.       Петров сглотнул, но сумел сделать робкий шаг вперёд навстречу голодной массе, на что получил ответный шаг Пятифанова.       — Так тя Полинка называет? М? — глаза Ромки хищно сузились.       Драться при стольких свидетелях Антону ещё не приходилось, но мысль о том, как парень вернётся домой и позвонит беспокоившейся Полине, радостно сказав ей, что он в полном порядке, подтолкнула сделать ещё один шаг вперёд. Ромка спокойно, но угрожающе двинулся навстречу.       Они просто поговорят и разойдутся. Любые драки бессмысленны — все это прекрасно понимают.       Петров поправил очки, выпрямился и, сжав одетые в перчатки руки в кулаки, ровным, уверенным голосом начал:       — Я не хочу драться, — по недовольному сборищу прошла ленивая волна негодования. — Дай мне извиниться.       Широко распахнувший глаза Пятифанов бросил удивлённый смешок, будто совсем не ожидая такого от своего противника. Забудаев с Бабуриным, стоявшие чуть поодаль, за спиной Ромки, лишь недовольно переглянулись.       — То есть, ты... — он несколько растерянно поправил чуть съехавшую с головы шапку колпаком. — То есть, ты сначала лапаешь Полинку на глазах у всех, вертишься вокруг моей девушки... — Петров снова впал в ступор. — ...оскорбляешь моего отца... — Ромка сгорбился ещё больше, резко вынув из кармана нож-бабочку и крутанув его в руке, чем вызвал оживлённый ропот в толпе. — ...а теперь просто хочешь извиниться?       — Дай мне всё объяснить.       — Заткнись, сука, — сдавленный полушёпот оскалившегося Пятифанова, направляющего нож вперёд, в сторону Антона. — Чё, горбатого хошь налепить⁹ чай? Святошу из ся скомкать? Мы те счас, сучонок, так рога посшибаем¹⁰ — ходить разучишься, на ветках¹¹ ползать будешь.       Антон нахмурил брови, не понимая и половины того, о чём говорил Ромка. И, хотя казалось, что вышесказанное парень сказал абсолютно тихо, почти шёпотом, толпа заметно встрепенулась, изредка выбрасывая поддерживающие Пятифанова реплики.       — Да, я случайно упал на Полину. Да, я нарушил её личное пространство, но я её не трогал, — стараясь правильно изложить постоянно выбивавшуюся мысль, отчеканил Антон. — И перед ней я уже извинился.       Ромкин взгляд стал чуть менее агрессивным, а хватка ножа слегка ослабла.       — И чё она?       — Простила.       Заметно было, как резко Пятифанов растерялся. Он опустил нож, но обратно в карман его не убрал.       — Как я и говорил, меня толкнула Катя, — Петров чувствовал себя родителем, старающимся максимально ясно и понятно простым языком донести до своего ребёнка какую-то мысль, в которую тот упорно отказывался верить.       Из толпы донёсся чей-то недовольный выкрик:       — Ага, давай ещё на меня повесь все свои злодеяния, — только сейчас Антон увидел среди общей серой массы сзади словно наблюдающую из засады Катю. Выглаженная шубка наверняка из кролика огибала пропорции стройного тела, а из-под кубанки¹² торчали несколько нарочно выбитых светлых прядей. На грудь изящно спускалась длинная коса, отчего весь образ Смирновой, точно с иголочки, напоминал Петрову представляемых им солисток группы «Комбинация»¹³, песни которых часто крутят по музыкальным каналам и которые раньше мама просто обожала — в лёгкой забывчивости, пританцовывая, ходила по дому, напевая под нос заслушанные до дыр строки: «Американ бой, уеду с тобой...» или «Бухгалтер, милый мой бухгалтер...», чем вызывала приступы смеха у маленьких Антона и Оли. Как давно это было.       — Катька правду мелет, — оскалился Пятифанов. — Опять за бабью юбку прячешься? — отвратительный гогот заполнил столпотворение. — А мамку не позвал сюда? или Полинку, как вчера?       Громко хохотала Смирнова в окружении поддакивающих подружек, хрюкал Семён, шмыгал носом Бяша, издавали редкие прокуренные смешки высокие старшеклассники.       — Правду говорить легко и приятно, — усмехнулся Антон, процитировав «бродячего философа Иешуа, по кличке Га-Ноцри» из его любимого романа.       — Цё, на? — шмыгнул Бяша где-то сзади.       — Ай да академик¹⁴... — насмешливо протянул Пятифанов, судя по всему, поняв, откуда была взята фраза. — Стихами терь трепаться бушь?       — Всё лучше, чем фенью¹⁵ баловаться, — Петров не заметил, как они с Ромкой начали медленно приближаться друг к другу, наворачивая круги, как матадор с быком. Оказаться в роли матадора совершенно не хотелось.       — Слышь? — Ромка резко, легко, словно руки его ничего не весили, поднял нож обратно. — Чё, зубы прорезались? Так я те счас их обратно вправлю. Хорош баки вколачивать¹⁶, багажники¹⁷ выворачивай.       — Чё?       — Хуй чрез плечо, бля, — отвесил Семён, незаметно подошедший к Пятифанову. — Долго ещё будем бодягу разводить¹⁸, парни? Народ на кровяку поглазеть пришёл, — он покрутил грязную печатку на толстом безымянном пальце, как бы говоря, что уже готов ударить.       Толпа загудела согласным мычанием.       Неприятно прилипла рубашка к мокрой спине под тёплой зимней курткой. Ещё слово — и они нападут, изобьют, зарежут, и уже никто не придёт на помощь: всем просто плевать.       Почти в полной тишине зимней улицы, кое-где разбавляемой глухим пением птиц и воем ветра вдалеке, Бяша с громким «Тьфу!» догрыз последнюю семечку, а затем встал рядом с Бабуриным за спину Пятифанова.       — Ещё выпендриваться бушь? — исподлобья на Антона глядел Ромка, крепко сжимающий нож в левой руке.       Петров участвовал в настоящей драке только раз в жизни и понятия не имел, куда и как бить, а потому только спустил с плеч на землю рюкзак, чуть приблизившись к банде Пятифанова, надеясь, что это хоть как-то ему поможет. Толпа заметно встрепенулась, а Ромка, приблизившись настолько, что Антона обдало режущим запахом табака, и улыбнувшись во все тридцать два, протянул:       — О-о, гляжу, догоняешь, Антошка, — теперь парни стояли чуть ли не лоб в лоб, почти не моргая и не дыша, только стараясь испепелить друг друга взглядом.       В один миг люди окружили этих двоих настолько, что к сигаретному душку от Ромки прибавился запах пота, мужского одеколона, мятных жвачек, сладких навязчивых духов, перегара, семечек и ещё несколько десятков самых разных запахов.       Нож-бабочка незаметно упёрся в грудь Петрова: казалось, что любое неаккуратное движение — и лезвие немедленно разрежет болоньевую ткань куртки, а затем кончиком больно упрётся в голую уязвимую грудную клетку.       — Брюхо те хочу вспороть, чтоб не пиздел много, — прошипел Пятифанов. — За моего отца.       — У тебя нет отца. Тебя растила моль. В шкафу, — выдал Петров прежде, чем успел подумать, что он вообще сказал.       Секундная пауза, а затем тупой удар в правую щёку. Уши заложило Ромкиным: «Чё сказал, падла?!», улюлюканьями словно закатывающих рукава Бабурина с Забудаевым и громким всплеском голосов оживлённой толпы. Антон врезался в чью-то косуху слева, в последний момент схватившись за потрёпанную ткань, чтобы удержать равновесие, а затем получил грубый толчок крепкими руками обладателя куртки вперёд. Обратно в лапы Пятифанова.       Перед глазами замелькали тёмные силуэты, уши обдало резким морозным холодом — это с Петрова стянули шапку. Второй удар пришёлся в нос чьим-то вычурным кольцом, и Антон повалился на землю. В рот попало несколько тёплых капель металлической на вкус жидкости — на снегу рядом с парнем уже красовалась небольшая лужица вытекшей из носа крови. Затем — твёрдый удар прямо в живот лежащего на боку Петрова, отчего тот согнулся ещё больше. Очки уже давно съехали с носа, потому разглядеть автора удара было почти невозможно. Слышались только довольные Ромкины выкрики, Сёмины хрюканья, шепелявые визги Бяши, топот и десятки чужих голосов, подбадривающих пнуть парня ещё раз. После что-то глухо врезалось в правую голень — снова чей-то ботинок. А затем ещё, ещё и ещё. Мир потерял все краски и чёткие очертания — оставались только чьи-то размытые силуэты, вкус собственной крови во рту и дикие выкрики жестоких до безумия ровесников.       В голове всплыл Олин образ — мягкие белоснежные волосы, сияющие наивные глазки зелёного цвета и её звонкий детский смех. Что бы сказала она, если бы увидела своего старшего брата сейчас здесь? Расплакалась бы? или сказала бы, что сам виноват?       А Полина?       Точно! Полина. Переживала ли она сейчас за Петрова? или спокойно репетировала очередную композицию на своей скрипке дома, даже не подозревая о том, где и как сейчас лежит её свежеиспечённый знакомый?       Шею сжало воротником, а кажущееся каменным туловище оторвалось от земли. Резкий сигаретный душок подействовал на Антона почти что отрезвляюще.       — Ну чё, академик, терь вспомнил, где у тя батя воевал? — грубая отрывистая речь резанула ушные перепонки. — А, клоун?       Очертания грубоватого лица стали чуть чётче. Ромка.       — А у тя чё... — прохрипел Петров, стараясь двумя руками оторвать намертво прицепившиеся Ромкины сухие руки от своего воротника. — ...смелости не хватает один на один идти, а? Да всеми на одного бросаться не лучше, чем «за бабью юбку прятаться», — последнее предложение вышло сдавленным шёпотом, и Петров незрячими глазами пытался вложить в свой взгляд, направленный прямо — это он знал точно — в Ромкин, всю свою поднимающуюся в груди от несправедливости ярость.       Пятифанов на мгновение замер, и на долю секунды показалось, что тишина словно затмила оглушительные выкрики из толпы, оставив двоих парней одних в целом мире. Не было ни Оли, ни Полины, ни строгой Лилии Павловны, ни ругающихся родителей — только Антон и Рома.       Вот сейчас.       Сейчас.       И..!       Удар!       Правая рука сильно дёрнулась влево, с глухим, но внушительным звуком твёрдым кулаком впечатавшись в щёку Пятифанова и заныв приятной болью от резкой растяжки. Размытая рожа резко исчезла из поля зрения, и запах резкого табака наконец отлип от носа, заменяясь морозной свежестью.       Антон вскочил на ноги, заставляя свежие синяки на теле дать о себе знать.       В ушах стало ещё громче: казалось, что ропот толпы — где-то недовольный, а где-то приятно удивлённый и словно победный — слышит соседний район. Недовольные и очевидно растерянные выкрики Ромкиных дружков доносились то справа, то слева. Голова кружилась, и все мысли сплелись в единую кучу.       — Слышь, охуел? — резкий пронзительный вопль Пятифанова слева. Как же приятно это слышать. — Чё, в ся поверил, сука?! — последняя брошенная фраза напомнила Петрову вчерашний рёв ссорящегося с матерью отца, прежде чем чья-то тяжёлая фигура повалила парня на землю.       Ноздри снова обдало ненавистным запахом мужского одеколона и дешёвых сигарет. Руки нападающего вцепились в белые, как снег под спиной, волосы, точно клей-момент — не оторвёшь. Пальцы Антона из последних сил ответно вкогтились в спину Пятифанова, словно пытаясь разорвать потрёпанную кожанку на части. По щеке пришёлся удар — внушительный, но уже немного слабее, чем предыдущие, а затем — сразу же за ним последовавший ещё один. Петров оттолкнулся обеими ступнями от земли и резко приподнял нижнюю часть тела вверх, с трудом завалив Ромку в сторону, мигом оказавшись сверху. Казалось, что все отошли назад точно метров на пять — даже Ромкины дружки будто и не вмешивались.       Удары Антона, которые он направлял наугад в лицо снизу, оказывались значительно слабее, чем у Пятифанова, но всё ещё имели вес. Нижняя часть безумно напряжённой согнутой спины слегка оголилась, обдав всё тело резким морозным воздухом.       Со всех сторон летели быстрые фразы:       — Ебашь, Антоха!       — Ром, Ром, давай вправо, ну!       — Давай за патлы, да-а!       — Пет-ров, Пет-ров, Пет-ров!       Руки вцепились в растрёпанные каштановые волосы и резко дёрнули на себя, выбив из Пятифанова ещё одно громкое неприличное выражение, а затем собственное ухо стянули в ответ чьи-то сухие пальцы, да так, что казалось, что ещё чуть-чуть — и оно просто оторвётся. Из горла Петров выдавил только громкое шипение, а после получил тяжёлым кулаком точно в челюсть.       Антона снова повалили на землю, но приземляться сверху на этот раз никто не стал. Как же позорно он выглядел: распахнутая куртка, растрёпанные волосы, щурящиеся глаза в отчаянных попытках что-нибудь разглядеть, размазанная на пол лица алая кровь из носа и расцветающие синяки. Если бы это увидела мама, Петрову бы так досталось — страшно представить.       Парень попытался оттолкнуться обеими голыми руками — перчатки он где-то успешно потерял — от земли, но бессильно упал обратно: у него просто не осталось сил.       Чьи-то грузные шаги и сбившееся дыхание раздалось над ухом. Разговоры из толпы резко стихли.       — Ну академик... — откашлявшись, усмехнулся Пятифанов. — Только переоценил ты свои силы, слышь?       Где-то сбоку, на уровне лица, возникло тёмное — даже чёрное — пятно. Это Рома замахнулся ногой для удара!       Громче стало слышно беспокойное пение птиц, хруст снега под чьими-то ногами; казалось, что уши улавливали даже свист ветра вдалеке. Антон зажмурил глаза в надежде пережить последний удар, прежде чем все услышали:       — Что здесь происходит?!       Лилия Павловна.       Влип.       Встать всё ещё не было сил, а очков всё ещё не было на носу, но понемногу расходились тёмные силуэты вокруг с громким бубнёжом: кто-то пытался оправдаться, кто-то недовольно ругался себе под нос, приговаривая: «Вот зараза, руссичка, всё шоу испортила», а кто-то — самые любопытные — оставались на местах с целью посмотреть, чем это всё закончится.       — Петров, господи! — строгий голос преподавательницы с ноткой испуга и разочарования в глазах прозвенел где-то над ушами. — Ну как же ты это так...       — Лиля Павлна, да эт не то, чё Вы подумали... — ещё один голос рядом.       — Всё я правильно подумала, Пятифанов! — голос Лилии Павловны вновь приобрёл прежнюю суровость. — Марш к директору! И Бабурин с Забудаевым — все, живо!       Цоканья, недовольные вздохи и бормотания Семёна о том, «как ему сегодня влетит от его бабки».       — Катерина, почему ты здесь?! — Лилия Павловна.       — Мам, ну... — Смирнова.       Мир окончательно померк.

***

      Нос уловил запах медицинского спирта, хлорки, лекарств и чуть попадающего в кабинет через приоткрытую форточку свежего холодного воздуха.       Антон неохотно приоткрыл глаза. Место, на котором он лежал, совсем не напоминало кровать — твёрдое и кожаное. Койка. Справа стоял высокий белый шкаф со стеклянной верхней дверцей: на первых четырёх полках, что были видны через стекло, мирно стояли разного рода бутылочки, мази, бинты, пачки таблеток, шприцы... Рядом висела ненавистная Петровым таблица для определения остроты зрения. Слева, прямо рядом с койкой, — обычная белая раковина. В школьных туалетах — точь-в-точь такие же.       Парень слегка приподнялся на локтях. Заныло в определённых местах ослабшее тело.       Очки были на месте.       Чуть поодаль раковины, напротив окна, за столом, заваленным бумагами, пила кофе из белой, как весь кабинет, чашки, судя по всему, медсестра. Рыжая, худая, немолодая.       Смеркалось.       — О! Проснулся? — вопрос медсестры вышел риторическим. Голос её был высоким, но отвратительно скрежетащим, словно скрипящим.       Она торопливо встала из-за стола, достав из стоящего на нём молочного цвета контейнера, заполненного дезинфицирующим раствором, термометр, и подошла к койке, на которой лежал Петров.       Парень как на автомате засунул под мышку протянутый ему градусник. Он был холодным, мерзким.       Судя по всему, это был школьный медпункт. В памяти начали всплывать обрывки прошедших событий: урок физики, домашний номер Полины, драка с Пятифановым... Драка!       — Почему я здесь? — осипший голос Антона обращался к медсестре.       — Не помнишь, что ли? — как-то подозрительно насмешливо ответила вопросом на вопрос женщина. — Побили тебя одноклассники.       Это он помнил.       — А сколько я пролежал?       — Немного — полчаса от силы. В челюсть тебя ударили — ты, видимо, и вырубился.       Какой позор. Второй день в новой школе — и уже вот так...       В полной тишине прошли следующие несколько минут.       Температура немного поднялась, но проблематичной не была.       — Давай, поднимайся — и идёшь к директору.       — Ч-Чего? — переспросил Петров, уже спускающий ноги с койки.       — Тебя там все уже заждались, и родители твои пришли. Ну, давай-давай...       Родители. Желание идти к директору, до этого и так никакое, теперь стало ещё более маленьким. Какой же скандал устроят родители, как только увидят парня?

***

      В душном освещённом жёлтым светом кабинете директора на третьем этаже школы за длинным дубовым столом уже сидели все «виновные» — Пятифанов, Бабурин, Забудаев, Смирнова, Лилия Павловна, две похожие друг на друга статные женщины с мрачными лицами, устало вздыхающая старая бабушка лет семидесяти и родители. Мама — с красными, опухшими от слёз щеками, папа — с выражением глубокой задумчивости на лице. Чуть поодаль стоял ещё один стол, рабочий — директора. Директор же был пожилым седеющим мужчиной с плотно поджатыми губами и в сером официальном костюме. Буквально в каждом углу кабинета стояли большие горшки с растениями, на деревянном стенде — книги и пособия на самые разные тематики, небольшие кубки и грамоты.       С хлопком входной двери, из-за которой скромно показалась голова Антона с глухим «Здравствуйте», присутствующие заметно встрепенулись.       Мама полным ярости взглядом одними губами прошептала: «Антон!» и жестом головы подозвала парня сесть к ним. Ноги предательски косились. У Петрова не хватало смелости взглянуть в лица банды Пятифанова и Смирновой. Он даже в зеркало не смотреля по выходу из медпункта — нормально ли он выглядел?       — Ну что же... — откашлявшись, сухо произнёс директор, скрепляя руки в замок, когда Антон сел за общий стол. — Значит, произошла драка... — интонация мужчины казалась незаинтересованной и нервно торопливой. — ...между... Пятифановым... Романом, да? — он бросил беглый взгляд на Ромку и сидевшую рядом с ним женщину. — ...и Петровым... Антоном, — директор снова откашлялся. — Ну, по какому поводу драка состоялась?       Знакомые лица встрепенулись, оглядываясь между собой. Пятифанов хмурил брови, глядя на всех исподлобья и скрещивая руки на груди, Забудаев смотрел куда-то в потолок или в стороны, словно совершенно не был заинтересован в беседе, Смирнова рассматривала свои ногти, и казалось, что только Бабурин действительно переживал.       — Позвольте, я... — немного тише, чем обычно, начала Лилия Павловна.       — Пожалуйста? — бросил директор.       — Андрей Васильевич, я-я... выходила со школы домой... — женщина тянула звуки, когда не знала, что сказать, и примерно такой раздражающей интонацией, по наблюдениям Антона, обладало подавляющее большинство существовавших в его жизни учителей. — ...услышала, как недалеко был гогот какой-то, крики... — она скрестила руки на груди, время от времени жестикулируя правой, и бросала взгляды то на стол, то на директора. — Я подхожу — и, э-э, Петров просто валяется на земле, а рядом стоит Пятифанов с поднявшейся в замахе ногой... — мама отрывисто выдохнула, а папа чуть крепче сжал руки в замок на столе.       — Что было до этого — Вы не видели?       — Нет, Андрей Васильевич, но видела Катя.       Все взоры устремились на скучающую Смирнову. Она цокнула языком, услышав, что сейчас ей, как свидетелю, придётся говорить.       Сильнее всех глазами в неё вцепился Пятифанов с другого конца стола. Он выжидающе смотрел на неё, хмурясь ещё больше, а Катя, время от времени переглядываясь с ним, так же, как и Лилия Павловна, глядела на стол, будто где-то на его узорчатой поверхности был написан ответ. Судя по всему, сейчас она решала, на чью сторону встать — Пятифанова или Петрова, и выбор этот, исходя из её задумчивого взгляда и скрещенных на груди руках, давался ей непросто.       — Катя? — ожидающе окликнул директор.       Наконец, тяжело вздохнув и поправив длинную косу, Смирнова начала:       — Пятифанов это всё затеял, — Ромка резко дёрнулся и бросил озлобленный взгляд на Катю, а руки его под столом наверняка сжались в крепкие кулаки. — Со своими друж-ка-ми, — намеренно отчеканивая каждый слог и наклоняя голову то влево, то вправо, словно кого-то передразнивая, отрезала Катя.       — Хорошо, и... — скучающе начал директор, словно пропустив все слова девушки мимо ушей.       — Да он моего отца оскорблял! — Ромка стремительно приподнялся с места, всей рукой указывая на молчаливого Антона.       — Пф, повод нашёл... — фыркнула статная женщина с сильными руками и пышной грудью, сидевшая рядом с Пятифановым, от которой пахло вишнёвой наливкой и домашней кухней.       — Мам! — рявкнул парень, которого словесно, что-то бубня под нос, пытались усадить на место директор с Лилией Павловной.       — Хорошо, ладно, подождите... — пытался перебить уже начавших ссориться Ромку с его мамой устало хмуривший брови к переносице директор.       Отец незаметно тронул Петрова за плечо, повернув голову к парню, и строго спросил:       — Антон, это правда?       Петров лишь растерянно вернул взгляд на стол, решив проигнорировать вопрос.       — Ой, да было бы что там оскорблять... — неожиданно вмешалась Смирнова. — Я видела записку — это Пятифанов начал на отца Петрова наезжать.       И что это сейчас было? Вчера эта самая Катя устроила целое представление, выставив Антона посмешищем, а сегодня уже заступается за него?       — Кать, молчи, а! — хриплый голос Пятифанова, срывающегося на крик, потонул в набирающей обороты суматохе из извиняющихся, недоумённых и недовольных голосов взрослых и детей, заполнивших кабинет.       — Нет, подождите, Вы...       — Катя, какая записка?       — Да Петров, короче, начал на Ромкиного батю наезжать...       — Да твой отец в жизни бы ни за кого не заступился!       — Господи, Антон, зачем ты с ними спутался! Ну что за люди...       — ОН СРАВНИЛ МОЕГО ОТЦА С ФИЗИКОМ!       — Антон, родителей оскорблять — это не дело...       — Катерина, не юли!       — А ты-то как там оказался, а, Сём?       — А я тут васе прицём, на?..       — Так, всё, стоп! Стоп! — несколько громких хлопков по директорскому столу.       Голоса резко утихли, Пятифанов, нервно поправив ветровку, сел на место, а несколько взрослых устало вздохнули.       — Ну, я так понимаю... Петрову... на первый раз просто делаем предупреждение, а вот... Пятифанов... Пятифанов... — директор утомлённо вздыхал и теребил какую-то ручку в пальцах, словно пытаясь отделаться от этого разговора побыстрее. — Пятифанов стоит на внутришкольном учёте, и-и... в идеале должен состояться диалог между администрацией и... КДН¹⁹, но... — Ромка и его мать резко встрепенулись, перебивая директора недовольными фразами, не переставая спорить между собой. — Так, всё! Всё! — Андрей Васильевич поднял руки в примиряющем жесте. — Просто... делаем ещё одно предупреждение! — небрежно бросил мужчина. — И Бабурину с Забудаевым тоже, да. И проследите, Лилия Павловна, чтобы такого больше не повторялось.       — Конечно, Андрей Васильевич, конечно.       — Всё, ну, на этом наш разговор можно закончить... Ага... — вздохнул Андрей Васильевич, немного оживлённый тем, что этот диалог наконец закончился.       Кабинет наполнился будничными фразами вроде: «Спасибо огромное, до свидания», «Андрей Васильевич, ну, Вы извините моего сына, ну, право слово...» или «Спасибо большое, да, всего хорошего, до свидания».       Прохлада коридора немного отрезвила. Антон уже не чувствовал себя таким помятым, чуть взбодрённый от мысли, что на первый раз всё обошлось простым предупреждением (хотя чутьё подсказывало, что такой директор готов прощать ещё сотни раз, лишь бы от него отделались), но лёгкая тревога никуда не уходила. После разговора с директором предстоял ещё и разговор с родителями.       — Это что такое, а?! Антон! Рюкзак хоть возьми! — недовольный сдавленный шёпот матери над ухом, заставивший Петрова мысленно обречённо простонать. — Рюкзак свой возьми, слышишь?       — Ну, мам, послушай, это... — начал было устало лепетать Антон, принимающий свой рюкзак из рук мамы, который он действительно забыл на месте драки.       — Нет, я поражаюсь! Посмотри-ка... Второй день в школе — а уже к директору отправляют, нет, ну что это такое? А? Как это называется, Антон?!       Мама не переставала шипеть прямо в лицо, время от времени тряся парня за плечо.       — Карин, ну, подожди... — отец, устало вздыхая, пытался достучаться до заведённой мамы, застёгивающей пуговицы на шубе. — Мы все устали, давайте сначала доедем до дома — и уже потом будем разбираться, ладно?       — Нет, устали они! — мама возмущённо всплеснула руками. — А я, значит, не устала!       — Карин... — папин голос начал становиться твёрже.       — Что «Карин»?!       Антон лишь утомлённо вздохнул и принялся тяжело спускаться вниз по лестнице. Синяки терпимо отдавали, а вот к лицу, хоть там и не чувствовалось почти никаких пластырей, прикасаться было страшновато.       Сегодня он больше никакие скандалы точно не осилит.

***

      — Пятифанов! — окликнула Ромку, уходящего из директорского кабинета дальше по коридору, Катя.       Мать Забудаева и бабушка Бабурина, одеваясь обратно в верхнюю одежду, остались разговаривать с Лилией Павловной, а сами Бяша с Семёном спустились куда-то вниз — на улицу или покурить в туалеты.       — Отвали, Кать, — грубо отрезал Пятифанов, даже не оборачиваясь.       Шаг у него был широкий и такой лёгкий, быстрый, будто ноги ничего и не весили, поэтому Катя едва поспевала за ним, громко цокая каблуками школьных туфель по кафелю коридора.       — Пятифанов, стой, а!       — И чё те? — парень всё же соизволил резко остановиться у одного из окон пустующего коридора, обернувшись так, что Смирнова чуть не врезалась в его спину. — Ты нахера мя Васильичу сдаёшь, коза?       — Если б не ты, я бы уже сидела дома! — вспыхнув и громко цокнув, услышав оскорбление в свою сторону, Катя ткнула пальцем с длинным острым ногтем в грудь парня, как Пятифанов — своим ножом в Петрова сегодня.       — Ты сама осталась, бля, никто тя не держал, — бросил Ромка, ещё сильнее сгорбившись вниз.       Катя снова цокнула и театрально закатила глаза, отвернувшись и скрестив руки на груди, а Пятифанов, поняв, что ждать ответной реакции не стоит, развернулся к окну. Пошарив в дырявых карманах штанов, в которых забытыми лежали монетки, бумажки и прочий мусор, парень нервно достал помятую пачку сигарет и зажигалку, и через доли секунды резкий, тяжёлый запах табака коснулся Катиного носа.       — Дай закурить, — небрежно буркнула Смирнова, лениво обернувшись к Пятифанову.       — Так ты ж не куришь.       — Закурить дай, говорю.       Парень без вопросов, чуть усмехнувшись, протянул вторую сигарету девушке, а затем подставил огонёк синей зажигалки под её кончик.       Дым резко проник в лёгкие, словно немедленно сжав их, и Смирнова зашлась в приступе торопливого кашля.       — В первый раз всегда так, — бросил Ромка, небрежно хлопая умирающую от першения в горле Катю по спине.       — Иди ты... Кха-ха!       Пятифанов издал лёгкий смешок, на что тут же получил внушительную затрещину по затылку, с возмущённым «За что?» схватившись за место удара.       — Не жалеете вы меня... Мя и так сёдня побили, — парень театрально приложил тыльную сторону ладони ко лбу, прикрыв глаза, чем вызвал приступ злорадного смеха Смирновой.       — Так тебе и надо, придурок! — девушка ещё раз небрежно хлопнула Пятифанова по плечу, слегка оттолкнув его в сторону.       Кашель прекратился, оставив только лёгкое першение в горле, и приятная слабость разлилась по телу, чуть подкосив ноги.       — Глубоко не затягивайся пока, слышь?       — Да знаю я.       — Кстати, смотри, чё сёдня купил, короче...       Стряхнув пепел с сигареты на пол, Ромка принялся обшаривать карманы, пока наконец не извлёк на свет ещё одну зажигалку с изображением достаточно вульгарно одетой женщины.       — Что за похабщина, Пятифан? — усмехнулась Смирнова, выдохнув клубы дыма прямо на нарисованную девушку. — Коллекционируешь, что ли? зажигалки?       — Ну, типа того, — бросил Ромка, пряча вещицу обратно в карманы. — А чё это твоя мамка тя вместе с нами пригласила?       При упоминании матери Катя привычно цокнула и закатила глаза.       — Я чё, знаю, что ли? Ну, как свидетель я или типа того...       Помолчали.       За окном смеркалось. Тоскливо завывал ветер в грязноватые стёкла окна, тянули к зданию школы свои длинные изогнутые пальцы голые ветви.       Внизу не было никого.       — Она на мя никогда вот так не орала.       — Ой, Катька, вот это у тя траблы, счас расплачусь...       — Иди ты! Придурок, — бам в плечо усмехающегося Пятифанова. — Имею в виду, ей всегда насрать, а в последние дни она чего-то вся нервная такая ходит... Годовщина у отца скоро.       Парень слегка тронул Катю за плечо, не проронив ни слова.       — И чё, как вы счас?       Смирнова удивлённо посмотрела в выражающие сочувствие светлые глаза Ромки, а затем зашлась в приступе хохота.       — Чё? — недоумённо кинул Пятифанов, тоже не сдержав смешка.       — Живём, выживаем! — Катя наигранно сложила брови «домиком». — А вообще... — её настроение с одного на другое сменилось так же резко, и теперь в глазах, вглядывающихся в пустоту заснеженной улицы, читались нотки тоскливой усталости. — ...мама как будто ещё больше перестала меня замечать. Я для неё существую только в пределах оценок, школы и тупых олимпиад, которые мне нахер не всрались. Я для неё как трофей какой-то, которым она может перед родственниками похвастаться.       Ругнувшись себе под нос, Смирнова нервно стряхнула пепел с сигареты на пол, как подсмотрела у Ромки. Снова помолчали.       — Да такая же херня, — вздохнул Пятифанов. — Ну, ты-то хоть башковитая, а я... А моя мамка только, вон, моими трусами без дырок может хвастаться.       — У тебя хоть батя есть.       — Думаешь, он моими успехами больно интересуется? Интересуется разве что тем, где у мя на теле чистые участки остались, чтоб синяков туда заебашить.       — Ой, а раньше так хорошо о нём отзывался! «А вот мой ба-а-атя воева-а-ал в Афганиста-а-ане, в Дашти-Марго-о-о!» — Катя наигранно надула губки, скрепив руки в замочек и мечтательно закатив глаза наверх.       — Слышь, заткнись, а? Воевал, да, люблю я его, но после войны — сама знаешь, какими люди приходят.       — И чё, тебе нравится, как он тя пиздит?       — Пиздит — значит, заслужил я. Ему так легче становится, как мамка говорит.       Смирнова неопределённо хмыкнула. Его точка зрения была совершенно чуждой ей, но озвучивать свои мысли вслух девушка не стала.       В смеркающемся дворе неожиданно промелькнули две фигуры. Одна, одетая в фиолетовое пальто с поясом и шапку с маленьким помпоном, была явно женской. Она торопливыми шагами, чуть ли не бегом, шла от ворот навстречу другой фигуре, выходящей из школы.       — О, да это ж Полинка, — бросила Смирнова, пальцем указывая вниз во двор.       Пятифанов заметно встрепенулся. Он чуть ли не прижался к стеклу щекой, намереваясь во всех деталях разглядеть объект своей симпатии.       — А эт кто?       Полина вдруг порывисто обняла другой силуэт — в неприметной куртке и тёмно-синей шапке.       — Петров же. Ослеп?       Нагнувшаяся к окну спина Пятифанова заметно напряглась. Он сжал пальцами поверхность подоконника до побелевших костяшек, а на скулах едва заходили желваки.       Неторопливо, как какая-нибудь кошка или тигрица, ближе к окну подошла и Смирнова. На две безобидные фигуры снизу, оживлённо болтающие и интересующиеся состоянием друг друга, сверху взирали другие две, прицеплёнными взглядами, не предвещающими ничего хорошего.       — Мне этот новенький тоже не нравится, — тихо протянула Катя, затягиваясь почти докуренной сигаретой.       — А ты его ещё защищала сегодня.       — Да не защищала я его. Вот злопамятная сволочь.       Из школы показались ещё две фигуры — родители Петрова — и стоявшие снизу люди всем скопом потихоньку начали отдаляться к школьным воротам.       — Слышь, Кать... — бросил Пятифанов, неохотно отлипающий от окна. — ...а те слухи, которые ты пускала... ну, по моей просьбе... о том, что Полина — моя девушка и всё такое, чтоб её никто не трогал... Они ещё в силе?       — Захочешь — придумаю похлеще.       Ромка заинтересованно глянул в чуть прищуренные глаза Смирновой. Разница в их росте была небольшой — сантиметров десять-пятнадцать.       Он насмешливо хмыкнул, а затем протянул руку для рукопожатия:       — А вот захочу.       — Тебе, типа, помочь этих двух развести, что ли? — девушка хихикнула, но подняла руку для ответного рукопожатия.       — Ну, типа.       — И чё мне за это будет?       — А чё хошь?       — Ну... — Смирнова в задумчивости коснулась уголка губ кончиком указательного пальца. — Бабурин меня сегодня дылдой назвал. Проучи-ка его.       — Чё? Не, Кать, это кент мой: я на своих не кидаюсь.       — Тогда до свидания, — она театрально вскинула руку вверх, развернувшись на каблуках.       — Ну... Ну ладно, ладно, уговорила. Отпиздим его завтра.       Девушка развернулась обратно, с растянувшимися в довольной ухмылке пухлых губах.       — Тогда я в деле. Вот же шоу будет, — усмехнувшись, Катя пожала руку Ромке, крепко, как клещ, обхватив все сорванные мозоли на жилистой руке парня.       Оскалившаяся парочка в предвкушении новых интересных событий кинула беглый взор в окно, уловив, как рыбак — рыбу, идущих чуть ли не за ручку одноклассников. Петрова и Морозову.       Ромкины брови мрачно нахмурились, а Катино лицо повеселело ещё больше.       Игра только началась.

***

      ¹Адописная икона — название легендарных икон, под красочным слоем, левкасом или окладом которых были помещены изображения дьявола.       ²(«Спокойно, Ром, он же белый») В этом фанфике Роме Пятифанову близки националистические взгляды скинхедов благодаря дружбе с некоторыми местными представителями субкультуры. Скинхеды — представители маргинальных неформальных объединений, как правило, ультраправого, крайне националистического толка, узнаваемые внешней атрибутикой (бритые головы, тяжёлые высокие ботинки, узкие штаны на подтяжках, куртки-бомберы и т.д.). Субкультура была популярна на рубеже девяностых и в начале двухтысячных.       ³Распространение наркотиков часто осуществляется через закладки, которые кладмены (т.е. люди, занимающиеся непосредственно распространением) прячут в траве, под камнями, у заборов, в общественных местах или ближайших дворах. Наркотические закладки – это распространение запрещенных веществ, спрессованных в небольшие пакеты.       ⁴«Виселица» — игра на бумаге для двух и более человек, в которой один игрок загадывает слово, а другой пытается его отгадать. Каждая правильно угаданная буква записывается во всех местах, где она встречается в слове. Каждая неправильно угаданная буква записывается для справки, а на изображении виселицы проводится линия. Игра заканчивается, когда слово успешно угадано или человек с палкой повешен.       ⁵Виктор Цой — советский рок-музыкант, автор песен, поэт, художник и актёр корейско-русского происхождения. Основатель и лидер рок-группы «Кино», распавшейся после смерти Цоя в 1990 году в автокатастрофе.       ⁶Кепки-уточки — головные уборы, получившие своё название благодаря вытянутой форме и чуть приподнятого вверх козырька, напоминающего птичий клюв. Распространённым был аксессуар среди гопников — представителей неформальной прослойки населения с низким социальным статусом, малообразованного и не имеющего моральных ценностей контингента, часто происходящего из неблагополучных семей.       ⁷Тапочники — название одного из разветвлений футбольных фанатов, болеющих за любимую команду исключительно у экранов телевизора.       ⁸Карланы — ещё одно название разветвления футбольных фанатов: самые потенциально опасные. Ходят в спортивных костюмах, старых кроссовках и чаще всего нетрезвом виде.       ⁹Лепить горбатого — врать.       ¹⁰Посшибать рога — лишить авторитета, избить, поставить на место.       ¹¹Ветки — руки.       ¹²Кубанки — меховые шапки, пользовшиеся огромной популярностью в девяностых и считавшиеся атрибутом привилегии. Не каждый мог позволить себе приобрести такой экземпляр.       ¹³«Комбинация» — советская и российская женская поп-группа, основанная в 1988 году в Саратове и ставшая очень известной в начале 1990-х. В песнях группы часто поднимались остросоциальные темы, актуальные для восьмидесятых и девяностых: дефицит товаров, молодёжная мода, бум латиноамериканских сериалов и т.д.       ¹⁴Академик — здесь: «авторитет».       ¹⁵Фень — здесь: тюремный сленг.       ¹⁶Баки вколачивать — здесь: морочить голову, отвлекать внимание разговором.       ¹⁷Багажники — здесь: карманы.       ¹⁸Бодягу разводить — вести длинный пустой разговор.       ¹⁹КДН — комиссия по делам несовершеннолетних и защите их прав; занимается детьми, родители которых не исполняют родительские обязанности.