Ария Малевича

      — Антон! — холодный воздух вокруг наполнился знакомым ароматом ежевики, и парень с вышеназванным именем почувствовал тёплые женские руки в варежках, крепко сжимающиеся на его лопатках.       — Полина...       Позади завтрашних учеников ждала захлопнувшаяся входная дверь школы, а впереди раскидывался заснеженный школьный двор.       Родители всё ещё оставались в здании, задержавшись то ли по просьбе Лилии Павловны, то ли из-за собственной ругани.       — Как ты? — сверкающие голубые глаза девушки, выражающие бесконечное беспокойство, пристально разглядывали бледное лицо парня: не считая пары ссадин и ушибов, оно было в полном порядке.       — Да нормально всё... — растерянно протянул Антон. — А ты почему здесь?       Морозова недовольно, но с долей ухмылки в лице чуть отпрянула от Петрова, сердито уперев руки в бока. Жест чем-то напомнил парню его мать.       — Ага, нормально всё у него! — словно издеваясь, начала Полина. — Ко мне одноклассница прибежала: сказала, что вы с Пятифановым всё-таки подрались, и вас обоих отводят к директору.       Щёки словно плёткой хлестнули. Растерявшись, Петров замер на мгновение, постаравшись поднять руки в примиряющем жесте — со второй попытки это всё же получилось.       Говорить правду о сегодняшнем дне Полине было ещё страшнее, чем родителям. Зелёные глаза под строгим взглядом Морозовой смущённо изучали местность смеркающегося двора.       Наконец собравшись с мыслями и обречённо вздохнув, Антон начал:       — Ну, да, подрались мы, вроде как.       — И кто победил?       — Ну... Никто: Лилия Павловна пришла.       — А директор что?       — Просто предупреждение сделал.       — А Пятифановцам? — под последним забавным словом Полина, судя по всему, имела в виду банду Пятифанова.       — Тоже.       Девушка неопределённо хмыкнула, бросив задумчивый взгляд в сторону и опустив руки по швам.       — Странно, — вымолвила она. — По сути, их уже должны были исключить: знаешь, сколько раз они к директору за драки попадали?       — Ну, директор этот не произвёл на меня впечатление больно ответственного человека...       Полинино лицо приобрело оттенок детского озорства, а сама она, хитро прищурив глаза, улыбнулась:       — Андрей Васильич-то? Это точно, — девушка играючи пихнула парня в плечо, издав несколько смешков.       Разбавленная обстановка приятно подействовала на Петрова, тепло ударившись в грудь: стоять почти в сумерках рядом с Полиной и смотреть, как редкие снежинки прилипают к её чёрным прядям, выбивающимся из-под вязаной шапки, и ресницам, оказалось очень даже благостно. Холодный воздух будто стал ещё свежее, а тихое поскрипывание снега под ногами теперь ощущалось, как целая композиция на музыкальном инструменте, — в голову почему-то пришла скрипка — нежно ласкающая уши.       Уловив едва проступившую улыбку на заалевших губах Антона, Полина ответно улыбнулась — чуть смелее, чем тот.       — Ну, я рада, что с тобой всё в порядке... — девушка слегка коснулась варежками голых пальцев парня. — ...Антон.       — Антон! — послышался окликающий голос отца за спиной, а за ним — торопливые шаги и хлопок входной двери. — Собрался уже?       Бросив мимолётный взгляд на выходящих из школы родителей, Петров развернулся обратно к Морозовой, оставив в её глазах, настроение в которых никак не изменилось с появлением новых людей, собственное сожаление и тихую грусть.       — Здравствуйте, — произнесла Полина, чуть отпрянув от парня и приподняв подбородок в сторону запыхавшихся родителей.       — Здравствуй, — раздался словно потеплевший голос матери под аккомпанемент ответного приветствия отца где-то на фоне. — А ты..?       — Полина. Я одноклассница Антона, — девушка мило улыбнулась, усилив маленькие ямочки на щеках, а затем чуть склонила голову вниз: — Очень приятно.       — Взаимно, Полина, — быстро выдал отец, доставая из маленькой кожаной сумки ключи от машины. — Подвезти тебя до дома?       Хотелось, чтобы они разговаривали так всегда — мало, вежливо, без взаимных упрёков и оскорблений, как сейчас, в присутствии Морозовой.       — Не стоит, спасибо, — глядя на такую приторно-сладкую Полину, какой она казалась сейчас, в голове ненароком всплыло вчерашнее воспоминание о том, как эта же самая девочка выдала ощутимую затрещину первому хулигану класса. Губы попытались искривиться в насмешливой улыбке, но сдержались здравым смыслом. — Тут недалеко.       — Нет, давай-ка мы всё равно тебя подвезём, — мама легко коснулась плеча девушки, уже начиная идти к воротам, как бы намекая на то, что, если Полина сейчас откажется, то в её сторону полетят ещё сотни пытавшихся казаться безобидными уговоров подвезти прямо до дома. Примерно так родственники Антона принимали деньги в качестве подарка или благодарности от других родственников. — Темнеет уже.       Морозова вздохнула с застывшей улыбкой на лице, но возражать не стала.       Небольшая компания торопливо двинулась к школьным воротам. С появлением родителей тревога, засевшая в сердце Антона, которую так тщательно пыталась прогнать Полина своим присутствием, дала о себе знать. Страшно было представить, какое наказание ждало парня дома, однако момент казни эфирно отложился на неопределённое время благодаря присутствию постороннего человека — хотя бы на несколько минут поездки.

***

      Всё хорошее рано или поздно заканчивается: проводив Полину на машине, Антон уже снимал куртку в освещённой мерзким жёлтым светом прихожей дома. За непродолжительное время разговора с директором пуховик очевидно высохнуть не успел, особенно если вспомнить, как активно сегодня днём парень в этом пуховике «катался» по снегу вместе с Пятифановым.       Мама грела на плите вчерашние щи, папа читал статью о семье и семейных ценностях в какой-то газете, а Оля смотрела мультики наверху в своей комнате. Никто по приезде домой не проронил ни слова — даже болтливая сестрёнка или вечно чем-то недовольная мать. Напрягающая тишина кухни, тихо разбавляемая шуршанием газеты, звоном половника об кастрюлю, включённым на плите газом, редким поскрипыванием деревянных стульев или чьим-то случайным кашлем, не сулила ничего хорошего. Раньше кухня казалась маленькому Петрову самым тёплым местом в их старой квартире: вечерами вся семья ужинала вместе — мама тушила обожаемое Антоном овощное рагу, наливала в белые чашки ароматный чай, приходил отец с работы со всякими разными вкусностями для детей, громко трещал телевизор. Теперь же один дешёвый шоколадный батончик приходилось делить на двоих, но чаще всего Антон отдавал весь так любящей сладости Оле: в детстве она даже мечтала о громадном мешке с конфетами от деда Мороза и очень расстраивалась, когда мама говорила, что у них не хватает на это денег.       Когда суп был разлит по тарелкам (на некоторых в результате родительских скандалов красовались маленькие трещинки), а вся семья сидела за столом, атмосфера стала ещё более напряжённой. Антон нервно покусывал обсохшие на ветру губы, Оля сидела, сгорбившись в три погибели и даже не поднимая ни на кого глаза, а мама шумно вдыхала носом воздух, словно всё ещё не могла успокоиться.       Наконец, глубоко выдохнув и подперев подбородок двумя руками, Карина начала:       — Ну?       Обращалась она очевидно к Петрову: зелёные глаза на оттенок темнее, чем у Оли, за ресницы которых слегка цеплялись редкие выбитые из гульки тёмные пряди волос, умели пробирать до костей. Мама смотрела прямо и неотрывно, отец чуть замедлил темп, с которым ел, а Оля заинтересованно приподняла подбородок.       Желудок скрутило. Ложка с набранными в неё бульоном и ломтиком картошки так и застыла над тарелкой вместе с приоткрытым ртом. Откашлявшись и опустив ложку обратно в суп, Антон хрипловатым от волнения голосом вымолвил:       — Простите меня.       Оля удивлённо приподняла светлые брови.       — Антон... — тяжело вздохнув, начал отец. — А как всё случилось-то?       Антон ответно вздохнул. Прокручивая в голове два последних дня и тщательно выбирая из них те моменты, о которых родителям знать было необязательно, парень задумчиво опустил взгляд на нарезанную ломтиками буханку чёрного хлеба в целлофановом пакете. Сейчас нужно будет познакомить их и с Полиной, и с Пятифановым, и с Бабуриным, посвящая во все детали дела...       Родители терпеливо ждали, удушая строгими пристальными глазами. Наконец, торопливо вздохнув, парень начал:       — Вчера я с одноклассником поссорился, — голос вышел слишком тихим и осипшим, поэтому Антон прокашлялся, прежде чем продолжить: — Из-за девочки.       Мама удивлённо приподняла брови, а отец будто бы понимающе ослабил напряжённые мышцы лица. Оля, которую ещё никто не вводил в курс дела, внимательно наблюдала за каждым, проворливо бегая глазками от одного лица к другому.       — То есть? — отец слегка откинулся назад, скрестив сильные руки на груди.       — Ну, начал с ней общаться... — Антон задумчиво поводил указательным пальцем по скатерти. — А тому однокласснику это не понравилось, вот и...       — Твоя одноклассница сказала, что ты оскорбил его отца.       — Он сам начал.       Отец насупил брови, отчего стал казаться ещё более хмурым, чем обычно.       — Антон, ты уже взрослый, и перекладывать ответственность за свои поступки на других — это...       — Ну, пап, он правда первый начал, — Петров перебил его, слегка повысив голос. — Он тебя с физиком сравнил, а я это просто в ответ сделал.       — С кем сравнил?       — С физиком. Ну, физик этот — он такой... нелицеприятный, в общем, человек.       — Господи, ну как дети малые... — вздохнула мама, вмешавшись. — Мог бы просто проигнорировать.       — Мам, ты его не знаешь.       — Чего я не знаю? Игнорировал бы его — ему бы надоело, и он бы от тебя отстал. Всё!       — Мам, если бы я сегодня его проигнорировал, то ушёл бы из школы с двумя переломами, — отрезал Антон, склонившись к тарелке.       Повисло напряжённое молчание. Оля нетерпеливо ёрзала на стуле, специально неторопливо доедая суп, а родители устало вздыхали, что-то упорно обдумывая в голове.       — И что делать? — буркнул папа, лениво повернув голову к маме.       — «Что делать», «что делать»... — полушёпотом затараторила в ответ она. — Не знаю, что делать. Ты же мужчина — придумай что-нибудь, — и, подняв ладони вверх, как бы говоря, что ситуация безвыходная, встала из-за стола, пройдя в прихожую.       Вслед за ней через несколько секунд поднялся и отец. Судя по шуршанию курток в прихожей, а затем приглушённому хлопку входной двери, он вышел на улицу покурить.       На кухне остались только Антон и Оля, отчего дышать стало немного легче. Сестрёнка заметно расслабилась и, откусив маленький кусочек хлеба в руках, спросила:       — Тош, а о чём вы говорили?       — Да я с мальчиком сегодня поругался, — буднично ответил Петров, стараясь сохранить ласковую интонацию.       Олино лицо на миг приобрело оттенок сожаления, и она, чуть понизив голос, продолжила:       — Сильно?       — Да нет...       Сестрёнка вдруг нахмурилась. Она упёрла руки в бока и, хитро ухмыльнувшись, выдала:       — Ты подрался с ним, да?       От такого заявления Антон обомлел. Он впервые посмотрел прямо на неё, уловив в её зелёных глазах искорку детского любопытства, а затем снова опустил взгляд на стол, теряясь в размышлениях о том, какой ответ будет наилучшим для Оли.       — У тебя всё лицо в синяках, — чуть наклонившись вперёд и поменяв выражение лица на будничное и слегка обеспокоенное, заметила сестра. Она тихо шмыгнула носом, красноватым от простуды.       — А, ну... Да, — промямлил Петров, вернув внимание на тарелку. — Мы подрались немного.       — Больно было? — Олина интонация была тревожной и словно успокаивающей.       — Ну...       Антона перебили вернувшиеся на кухню родители — мама стояла прямо, как вышколенный солдат, с упёртыми в боки руками, а папа, от которого теперь пахло морозной свежестью и табаком, переминался с ноги на ногу, скрестив руки на широкой груди.       — Значит, так... — вздохнув, начала мать. — Мы договорились, что вас обоих теперь будет забирать со школы папа. На машине.       Наказание оказалось не настолько суровым, каким могло бы быть, и Антон еле слышно облегчённо вздохнул. Конечно, был риск схватить среди одноклассников клички вроде «папенькин сынок», но в остальном всё было отлично: каждое утро идти в школу собственными ногами по сугробам, через лес и в кромешной тьме уже начинало надоедать.       — Во сколько у тебя заканчиваются уроки, Антон? — спросила мама, проходя обратно к столу.       — Часа в два.       — Значит, ровно в два папа будет ждать вас у школы. Оле придётся немного подождать.       — Мам, неудобно же, — заметил Антон.       — А драться с одноклассниками тебе удобно! — мама всплеснула руками, нарочито повысив интонацию на более недовольную.       — Карин, не начинай, — спокойно выдал отец, неторопливо садясь обратно за стол.       — Что «не начинай» опять?!

***

      Следующий день в школе начался гораздо более спокойно, чем вчерашний. Казалось, что после драки одноклассники смотрели на Антона по-другому: с ноткой какого-то лёгкого восхищения, удивления в глазах; несколько раз подходили к парню мальчики из параллели, чтобы сказать, что «здорово он вчера Пятифана уделал», а кто-то даже поделился с ним его любимой жвачкой «Turbo».       Сама банда Пятифанова с Петровым особо не пересекалась: лишь изредка кто-то из хулиганов «случайно» задевал его плечом или выбрасывал в его сторону едкие насмешки, которые охотно подхватывались всем классом. Даже внимание Смирновой словно отклеилось от парня.       — А мне всё-таки больше Шуберт нравится, — Полина старалась говорить чуть громче, чтобы в будничном шуме школьной столовой её можно было услышать.       Шла перемена после четвёртого урока, и одноклассники обедали за деревянным столом, выкрашенным в светло-голубой цвет. Справа возвышалось большое окно, сквозь белые узорчатые занавески которого лучи негреющего солнца попадали на чёрные локоны Полины, создавая на её волосах причудливый блеск. Со всех сторон слышался звон ложек и вилок, ниочёмные разговоры; кое-где в шутку дрались задиры из начальной школы, стычки которых почти сразу разнимали обедающие учителя.       Погода сегодня выдалась на удивление ясной и безветренной. Сидеть и мило беседовать с Морозовой в столовой, освещённой солнечным светом и наполненной беззаботным шумом, ощущалось, как бальзам на душу: на эти короткие пятнадцать минут удалось забыть и про Пятифанова, и про родителей.       — А Шуберт — это кто? — спросил Петров, в ответ получив ярко выраженное удивление на лице Полины.       — Как? Франц Шуберт! Австрийский композитор девятнадцатого века, — девушка ошеломлённо улыбалась, разламывая мясную котлету ложкой на части. — Это один из основоположников романтизма в музыке, кстати, из Вены, — Морозова бросила мимолётный взгляд в глаза Антона, улыбнувшись ещё сильнее. — Он просто огромное количество музыки написал. Ты представляешь, за один только тысяча восемьсот пятнадцатый год он сочинил сто пятьдесят композиций! А в восемнадцать лет за день — восемь! — девушка с распахнутыми глазами активно жестикулировала левой рукой, отправляя в рот ложку с картофельным пюре.       — Ничего себе...       Антон не был фанатом классической музыки, и для него не особо имело значение, сколько песен Франц Шуберт написал за жизнь, но Полина настолько интересно это всё рассказывала, что хотелось в ту же минуту взять скрипку в руки и улететь куда-нибудь в Вену девятнадцатого века. Обязательно вместе с Морозовой.       — Я, если честно, к классике спокойно отношусь, — проговорил Антон, ковыряясь ложкой в своей тарелке.       — А какую музыку ты слушаешь?       Вопрос вытеснил из головы все мысли. Вспомнилось, как лет в двенадцать Петров втайне заслушивался родительскими кассетами с песнями «Сектора газа»¹ и «Красной плесени»² под одеялом, чтобы никто не услышал: «Тёща моя — злая свинья», «Не хватай меня за грудь: рука твоя холодная», «Что за кума, коль под кумом не была?», «Ты с ментами не водись — и всё будет заебись» и прочая похабщина почему-то очень позитивно сказывалась на настроении. Любил Антон также послушать западные песни, в которых из текста мало что понимал; не обходились без внимания и «Кино»³, «Кар-Мэн»⁴, «На-на»⁵, а ещё тихие песни под гитару двоюродного дяди собственного сочинения, которые тот часто пел на семейных застольях. Однако всю нравившуюся музыку парень не мог объединить в один жанр.       — Ну, я разную музыку слушаю...       — Значит, ты меломан, — Полина любопытно прищурила глаза и прижала кончик ложки к поджатым губам, чуть отклонившись назад, словно осматривала всего Петрова с головы до ног.       Антон буднично оторвал голову от тарелки и заглянул прямо в глаза Морозовой, слегка улыбаясь — только сейчас во внимание бросились её заметные синяки под глазами и общая усталость на всём лице. Парень помолчал несколько секунд, вглядываясь в неугасшую голубизну глаз одноклассницы и обдумывая, стоит ли интересоваться её состоянием и не прозвучит ли он слишком нетактичным. Наконец, чуть выпрямившись и приподняв подбородок, Антон тихо спросил:       — Полин, извини, что спрашиваю: что-нибудь случилось?       Девушка заинтересованно приподняла брови, опустив ложку в тарелку.       — В смысле?       — Ты сегодня какая-то уставшая.       — Ах, это... — она вздохнула и отвела взгляд в сторону, заправив выбившуюся прядь волос за ухо. — Да, я сегодня спала плохо: допоздна к контрольной по геометрии готовилась — а всё равно ощущение, что где-то я да понаделала ошибок!       — А зачем тогда так рано встаёшь? Во сколько бы я ни приходил, ты уже в классе сидишь.       Полина словно растерялась, заметно смутившись. Она чуть приблизилась к сидевшему напротив неё Антону и немного тише, чем обычно, начала:       — Да этот Пятифанов... достал... — девушка крепче сжала ломтик чёрного хлеба в руке. — Представляешь, он почти каждое утро приходит к моему дому, чтобы проводить меня до школы. Ну, идиот просто! — на последней фразе Полина ошеломлённо распахнула глаза, а затем снова отдалилась. — Я поэтому раньше выхожу.       — А ты разве не отказываешь ему там или...       — В том-то и дело, что он не понимает! — Морозова недовольно повысила интонацию, нервно откусив большой кусок ломтика хлеба. — А сегодня всё-таки догнал меня и — представляешь — всю дорогу плёлся со мной! Я уж думала, с ума сойду...       Недоумённо вздохнув, Антон продолжил есть. Видимо, Пятифанов за свою короткую жизнь в пятнадцать лет успел доставить проблемы чуть ли не всему посёлку.

***

      В полупустом классе, проветриваемом на перемену открытой форточкой, сидели те, что в столовой не обедали: Юдинцева вглядывалась в зеркало, висевшее в конце кабинета, Грохольский теребил пальцами ручку, Бабурин ел купленный в столовой пирожок, откинувшись на спинку стула, а Пятифанов от скуки прыгал по классу, отталкиваясь обеими руками от каждых двух парт соседних рядов. Между собой одноклассники особо не пересекались — только Рома изредка бросал случайные реплики Семёну или Лере.       Когда Юдинцева села повторять историю, Пятифанов уже устал скакать, а потому, чтобы развлечь себя ещё больше, подошёл к доске и, взяв кусочек мела в левую руку, большими буквами вывел:       «ПЕТРОВ ЛОХ»       Рукоплесканиями послужили тихие смешки Юдинцевой и хрюканья Семёна.       — Надо бы ему ещё раз морду набить, — протянул Бабурин, откусывая кусок пирожка. — За вчерашнее.       — Опять будешь стоять и глазеть, как ему морду другие набивают? — засмеялась Лера, обернувшись.       Семён весь смутился, буркнув под нос что-то вроде: «Да иди ты, Лер», а затем махнул рукой и обиженно отвернулся к стенке.       Отряхнув руки от мела и словно вспомнив что-то, Пятифанов, оттолкнувшись от первых парт второго и третьего рядов и заставив вздрогнуть сидевшего за одной из них Грохольского, одним прыжком оказался у парты Семёна.       — Слышь, хорош жрать, а то скоро дальше своего мамона⁶ ничё видеть не бушь. Айда выйдем, — он слегка хлопнул Бабурина по широкому плечу, разворачиваясь к двери в кабинет.       — Нахера?       — Надо. Айда выйдем, — повторил Ромка.       Тяжело вздохнув и заворачивая недоеденный пирожок обратно в целлофановую плёнку, Семён, кряхтя, поднялся с места и последовал за Пятифановым на выход, взяв с собой свой потрёпанный портфель.       В коридоре оказалось теплее, чем в кабинете истории. Тут и там бегали первоклашки, ходили по туалетам подружки; кое-кто даже шарахался от идущих парней. За спиной Ромки послышалось кряхтение едва поспевающего за ним Бабурина:       — Э, слышь, Ром, давай историю прогуляем: я опять не выучил ничё.       — Да ты никогда ничё не учишь, — отрезал Пятифанов, засунув руки в карманы брюк.       — Ой, а ты типа учишь.       — ...Гитлер родился в восемьсот восемьдесят девятом, неграм дали права в пятьдесят седьмом, — нарочито пафосно отчеканивая каждый слог, словно диктуя кому-то, бросил за спину Ромка. — Учись, неуч.       Под Сёмины вздохи и ойканья парни завернули за угол — угол же оказался лестницей, ведущей на нулевой этаж, в старый спортзал. Беззаботно облокотившись на перила и харкнув в лестничный проём, Пятифанов принялся шариться по карманам в поисках сигарет. Семён же лениво поправлял воротник рубашки, от скуки шаркая ногой по полу.       — Ты чё позвал-то? — недовольно протянул он.       — Слышь, у тя сиги есть, не?       Бабурин с раздражённым вздохом засунул руки в порванные карманы школьных брюк, через долю секунды достав оттуда полупустую пачку «Дуката».       Прямо напротив парней свет на лестницу бросало большое окно, за которым мирно качались кривые голые ветви деревьев. Где-то внизу послышался глухой хлопок дверью, неразборчивые голоса и шаги.       — Слышь, чушкан⁷, а ты чё вчера к Смирновой-то приставал? — выдыхнув клубы дыма в лестничный проём, небрежно бросил Пятифанов.       — Чё? — Семён чиркнул зажигалкой, тоже затягиваясь сигаретой, и подошёл ближе к Ромке.       — Ну, дылдой её назвал, она говрит.       — Чё? — повторил Бабурин.       — У тя пластинка заела, что ли? — чуть повысив голос, отрезал парень. — Ты вчера назвал Смирнову дылдой, — отчеканивая каждый слог, Пятифанов резко развернулся к Семёну. — Нахера?       Бабурин на секунду растерялся, ошеломлённо глядя на строгое лицо Ромки, а затем, чуть заикаясь, грубо выдал:       — Те чё, Петров вчера последнюю извилину выбил, что ли?       Пятифанов дёрнулся, с резким «Слышь?» схватив Семёна за воротник.       — Да нужна мне эта Смирнова! — Бабурин грубо оттолкнул обеими руками парня от себя. — Делать мне больше нехуй.       — То есть, ты к ней не приставал типа? — растерявшись, но сохранив резкую интонацию, Ромка отошёл назад.       — Нет!       Буркнув ещё что-то себе под нос, Семён раздражённо отвернулся, а Пятифанов повернулся обратно к перилам, затянувшись сигаретой. В хмурых глазах его метался выбор: кому верить? На самом деле, ни один из крутившихся в голове приятелей не внушал ему должного доверия: если бы на месте Семёна оказался, допустим, Бяша, парень бы точно поверил ему. Но не Семёну.       — Слышь, можт, прогуляем всё-таки, а? — расстёгивая портфель, продолжал Бабурин.       — Ой, да не ссы: историчка лайтовая, заваливать не будет.       — Ну конечно... — буркнул Семён, пытаясь вытащить что-то из сумки. — Это она тя, может, заваливать не будет: ты хоть что-то знаешь; а у мя там пять двоек подряд, бля...       — Слышь, а ты когда из-за оценок-то начал париться?       — Да мя бабка убьёт!       — Пятифанов, сколько раз говорила тебе не курить в школе! — над ухом раздался недовольный женский голос из-за двери сзади, заставивший обернуться обоих парней.       Это и была преподавательница истории — молодая женщина с медными короткими волосами и аккуратными чертами лица, напоминающими лица на портретах Викторианской эпохи. Судя по сумке на руке, она как раз направлялась в класс.       От неожиданности Семён вздрогнул, случайно выронив из рук раскрытый портфель на пол.       — Наталья Викторовна, а мы не курим, Вам показалось, — протараторил Пятифанов, пряча почти докуренную сигарету за спину и сдерживая улыбку на лице.       — Пятифанов, — учительница наклонила голову в сторону, наигранно недовольно скрещивая руки на груди.       Внимание обоих однако привлёк звук упавших на пол и катившихся дальше по лестнице Сёминых учебников, тетрадей и всякого мусора. Все трое недоумённо застыли: в общем содержимом рюкзака еле мелькали...       — Опача... — протянул Пятифанов, разглядывая ступеньки, ведущие вниз. — Твои агрегаты⁸, Сём?       Несколько маленьких медицинских шприцов лежали на полу. Бабурин тут же встрепенулся и, заикаясь и хрюкая от удивления, пробормотал:       — Э-Эт чё такое...       Пятифанов и Наталья Викторовна недоумённо переглянулись. Женщина, запахнув края фиолетового кардигана обеими руками, неторопливо подошла к Семёну, пристально вглядываясь в его глаза и сдерживая нервную улыбку, будто надеялась, что всё это было розыгрышем.       — Сём... Это что?       — Ты чё, колешься, что ли, а, Сём? — грубо повторил Пятифанов.       Бабурин, быстро проморгавшись и словно очнувшись от транса, сбивчиво затараторил:       — Это не моё, э! — Наталья Викторовна начала тихо перебивать парня, трогая за плечи. — Не моё это, говорю!       — Сём, ну... Сём, послушай: давай дойдём до директора и там разберёмся?       Преподавательница быстро собрала Сёмин портфель, осторожно хватая одними только кончиками пальцев разбросанные шприцы, и под ошеломлённый бубнёж Бабурина удалилась вместе с ним дальше по коридору, бросив напоследок Пятифанову, чтобы он передал классу, что женщина может задержаться.       Выдавив из себя только «Охренеть» и нервно усмехнувшись, Ромка простоял ещё несколько минут, а затем, выбросив бычок в стоявшее рядом мусорное ведро, направился в класс.       Прозвенел звонок на пятый урок.       Морозова, Петров и остальные обедавшие одноклассники уже вернулись в кабинет и теперь мирно повторяли параграф о войне России со Швецией тысяча восемьсот девятого года. Огромную надпись Пятифанова на доске никто убирать не спешил, потому Антону пришлось самому стирать оскорбление в свою же сторону, вызывая приступы хохота у всего класса.       Когда Петров уже отряхивал мокрые руки от тряпки и возвращался к своему месту, дверь в кабинет широко распахнулась. В класс быстро зашёл Пятифанов, держа руки в карманах брюк. Взгляды парней мигом сцепились: лицо Петрова выражало удивление и лёгкую панику, которую тот пытался скрыть маской холодного безразличия, а в глазах Пятифанова плескались серьёзные огоньки агрессии. Бросив мимолётный взгляд за спину Антона, губы Ромки искривились в насмешливой улыбке, а затем он, чуть ли не смеясь, бросил:       — А чё стёр-то? Это там комплимент те был, — класс взорвался новым приступом смеха. — Я написал, что ты красивый.       — На каком языке комплимент?       — На немецком. Мы его не учим в школе просто.       — Очень смешно, — бросив раздражённый взгляд в сторону насупившего брови Ромки, повторившего написанное ранее предложение нарочито грубым немецким акцентом, буркнул Петров и прошёл к месту под громкие смешки одноклассников.       — «ЛОХ» — это, знаешь, аббревиатура какая, слышь? — не прекращал гудеть Пятифанов, прыгая вслед за Антоном и отталкиваясь руками о парты, получая в спину недовольные упрёки. — Э-э... Любимый... Очаровательный... Ху-е-сос, — протянул Ромка, вызвав новую волну смеха у разгорячённых очередными глупыми шутками парня одноклассников.       Петров лишь поднял уставший взгляд исподлобья на скалившегося Пятифанова, как бы говоря, что пора уже заткнуться, на что получил выпученные светлые глаза, спародировавшие его выражение лица.       — Пятифан, у тя настроение хорошее? — обернулась хитро щурящаяся Смирнова, что тоже не могла сдержать насмешливой ухмылки.       — Отменное, — Ромка наконец отвернулся от Антона и, словно вспомнив что-то, снова прошагал к доске. — А, и это...       Спустя несколько громких хлопков по учительскому столу сквозь какофонию голосов прорезался громкий голос парня, который сейчас звучал гораздо более веселее и активнее, чем обычно. Видимо, сцена с Антоном его позабавила.       — Слышьте, слышьте... Э, оглохли, не? — через долю секунды класс всё же смог немного успокоиться. — А Сёма-то наш торчит, оказывается!       Кабинет заполнил недоумённый гогот. В сторону Пятифанова полетели бесконечные вопросы, Смирнова звонко захохотала, Бяша округлил глаза от удивления, оглядываясь на лица одноклассников, а Полина выжидающе подняла брови, судя по всему, подумав, что сказанное Ромой было шуткой.       — У него, короче, наркота в портфеле лежала, прикиньте? Ага, — бросал идущий к своему месту Пятифанов. — Его историчка к Васильичу повела, она задержится поэтому.       — Слыф, Ромыць, ты цё, типа, правду рубиф? — взбудораженно мямлил Забудаев, когда Ромка подсел к нему.       — А чё, я на клоуна похож?       — Ну нихера себе... — Бяша откинулся на спинку стула с ошеломлённым выражением лица.       — Ну, вообще-то похож, — бросила спереди Смирнова, уже начинающаяся шептаться с подружками насчёт Семёна.       — Ой, Кать, заткнись, а, — Ромка раздражённо наклонил голову в сторону, а затем, скрестив руки на груди, принялся болтать с Забудаевым: — Не знаю я, короче. Ну, не похож он на нарика, — вполголоса говорил Пятифанов. — У нариков, вон, глаза красные, вещи из дома пропадают и кости торчат; а терь вспомни-ка Сёму.       — Н-да-а... Дела... — протянул Бяша, почёсывая затылок. — Думаеф, подложил, мофт, кто?       — Да хер знает.       Несмотря на давно начавшийся урок, класс бесстыдно галдел в полный голос, отчего некоторые — самые ответственные — время от времени хлопали по столу, чтобы шум не становился слишком громким.       Антон задумчиво теребил нос, уперевшись взглядом в Сёмино место впереди, когда там вдруг оказалась фигура Полины.       — Что думаешь? — её чуть обеспокоенные глаза внимательно изучали лицо парня. Она украдкой бросила взгляд в сторону, где сидел Пятифанов, заправив выбившуюся прядь за ухо, — как и ожидалось, одноклассники строго контролировались пристальными глазами Ромки.       — Не знаю, если честно. Мало верится.       — Вот и я думаю. Сёма, конечно, прогуливал часто, и нельзя точно сказать, наркоман он или нет... но он просто на него похож не был.       — А ты много наркоманов видела? — усмехнулся Антон, получив шуточный толчок в плечо.       — Я много кино смотрю, и там иногда есть актёры, играющие наркоманов. Жуткие персонажи, на самом деле...       — А мне тоже кажется, что Бабурина подставили... — протянула обернувшаяся Катя из-за спины Полины. — Только вот кто?.. — она выжидательно прищурилась, подперев подбородок правым кулачком.       — Ой, Катя, уши на затылке! — недовольно буркнула Морозова. — Ладно, — девушка вновь обратилась к Антону. — Я повторять пойду.       — Да, конечно, — Петров встрепенулся, словно выпав из транса, и вернул взгляд на раскрытый учебник истории.       Одарив парня лёгкой улыбкой, Полина встала из-за парты Семёна и двинулась вперёд, к своей. Глаза случайно напоролись на холодный взгляд Ромки: он бесстыдно пялился на Антона из-за спины, нервно теребя край тонкой зелёной тетради; почудилось, что заходили желваки на его скулах. Петров склонился вниз, к учебнику, а Пятифанов обернулся к Забудаеву. До ушей долетели обрывки тихих фраз:       — Вот чё она с этим Петровым якшается... Вот чем я хуже...

***

      Ни Семён, ни Наталья Викторовна за весь урок так и не объявились. Первой половины шестого не было и физика. Казалось, на уши была поставлена вся школа: проходя по шумным коридорам переменами, тут и там слышались рассказы о том, как «девятиклассника сегодня с алберками⁹ спалили».       — Это кого?       — Бабурина из девятого «В».       — Бабурина? Серьёзно?       — Всегда знала, что он ненормальный какой-то...       — Слышьте, а если мя так же с барбадосом¹⁰ спалят?       — Козлов, а все и так знают.       Шли первые минуты седьмого урока, литературы. Даже ответственная и пунктуальная Лилия Павловна сегодня запаздывала. Смирнова о чём-то активно перешёптывалась с подружками, Пятифанов с Забудаевым стреляли в их сторону жёваной бумагой через трубочки, в ответ получая недовольные выкрики и лёгкие удары в шутку макулатурой по головам, Морозова листала учебник литературы, опираясь щекой на левую руку, а Петров от скуки рисовал случайные наброски в черновиках. Шёл уже третий день в новой школе, но «своим» в коллективе парень по-прежнему себя не чувствовал. Пожирающее одиночество буквально надавило на него всем весом, повалив головой на парту; ручкой Антон стал тыкать в спинку пустующего стула Семёна, вдоль и поперёк исписанного неприличными надписями и рисунками, чуть ли не засыпая.       — Чё, академик, вдохновения стихи писать нема сёдня? — знакомый раздражающий голос слева, заставивший Петрова мысленно обречённо простонать, а затем — прилёт в голову пожёванным клочком бумаги.       — Иди ты, — буркнул парень, кидая бумажку обратно.       К моменту, когда классная руководительница всё-таки пришла, Петров начал улавливать на себе чуть больше косых взглядов, чем обычно, но списал это на вчерашние происшествия: по крайней мере, Пятифанов на парня внимания особо не обращал и продолжал сидеть и дурачиться. Видимо, у него скоро праздник или событие какое важное — а может, это на него так повлияла сегодняшняя прогулка с Полиной.       — Так... — начала зашедшая в класс Лилия Павловна, мигом установив в кабинете гробовую тишину. Чуть запыхавшись, она повесила свою сумку на спинку стула и, открывая классный журнал, выдала: — Бабурина с наркотиками заметили: сегодня он уже не явится.       По классу пробежался тихий ропот, разбавляемый редкими приглушёнными вопросами вроде: «Лилия Павловна, а его исключат теперь?» или «Лилия Павловна, а наркотики правда его?».       — Вызвали его бабушку, они сейчас с директором разговаривают, — не отрываясь от листания журнала, проговорила преподавательница, а затем, заметив обвал нахлынувших вопросов и шёпота, протараторила, приподняв руки вверх: — Так, всё! Всё! Тихо! Больше я ничего не знаю... Пятифанов, почему по геометрии опять «два»?       — А мне история больше нравится, — протянул Ромка, раскачиваясь на стуле.       — Ага, — ругающе поддакнула учительница. — Не история тебе нравится, а историчка, да? — по классу прошлась волна тихих смешков — даже Петров чуть усмехнулся. — Кошмар какой-то... Родителям буду звонить.       — Ну позвоните.       — Так, всё, не умничай, — отрезала Лилия Павловна, закрывая журнал. — И не качайся на стуле. Итак... — она поправила очки, откашлялась и прошла к доске, взяв мел в руки. — На следующем уроке пишем сочинение по прочитанному произведению. Те, кто не читал, Пятифанов... получат соответствующую оценку.

***

      Когда урок закончился, Лилия Павловна задержала весь класс ещё на несколько минут с целью сделать несколько объявлений, потому по выходу из кабинета часы на левой руке бесстыдно показывали почти пол третьего: страшно было представить, какой выговор сделает Антону отец, учитывая вчерашние события. Парень ушёл чуть ли не первее всех — вернее сказать, убежал.       — Да ладно. Да вы гоните, — недоверчиво говорил Пятифанов, складывая тетради в полиэтиленовый пакет.       — Я тебе говорю... — продолжала Смирнова. — ...это Петров Бабурину наркоту подложил.       — Нет, ну, он странный, конечно... но мне кажется...       — Ну, сам посуди: ходит всегда один, ни с кем не общается, рубашки только с длинными рукавами надевает, — даже на физ-ру! — весь белый, бледный — не альбинос, а наркоман, да-да-да! — тараторила Катя, будто была на все сто уверена в своей теории.       Ромка нахмурил брови, разглядывая ручки на пакете, а затем, подняв голову на хитро прищурившееся лицо соседки спереди, буркнул:       — Ну, может, ты и права. Если это он... — парень резко начал торопливо направляться к выходу, даже не дожидаясь Бяши. — ...я его убью.

***

      — Антон, где ты опять пропадаешь, мать твою?! — ругался отец, пока запыхавшийся Антон садился на заднее сидение машины. В салоне было чуть теплее, чем на улице, и парень благостно выдохнул, сложив рот в трубочку.       — Да нас классная задержала...       — Классная его задержала... Полчаса тебя жду! — ругался отец, выезжая с территории школы. — Опять небось со своими хулиганами дрался?       — Папа... — устало буркнул Петров, отвернувшись к окну.       — Думаешь, у меня своих дел нет?       — Вы сами это затеяли.       — Не пререкайся, — отрезал отец. — Весь в мать...       Парень устало вздохнул, пряча замёрзшие руки в карманы куртки. Перед глазами в последний раз мелькнул вход в старое здание школы, на ступеньки которого выбежал чей-то тёмный силуэт, за кем еле поспевал ещё один: Пятифанов и Забудаев, кажется. Как хорошо, что Петров уже ехал домой.       — Слышь, а где этот очкарик? — не оборачиваясь, бросил Ромка, пристально вглядываясь в гулявших по двору пятиклассников.       — Кто? Петров, на? — чуть запыхавшись, нахмурился Бяша, подошедший сзади.       — Ну а кто? Я?       — А я поцём знаю, на? — чиркнул огонёк зажигалки, защищаемый от ветра чуть согнутой ладонью Забудаева.       Кто-то из гуляющих школьников громко ругнулся на весь двор, чем вызвал приглушённый смех остальных.       — Хорош пыхтеть, а, — грубо отрезал Пятифанов, обернувшись. — На завтра оставь.       — А цё до завтра терпеть, на?       — Ой, дай я тоже тогда, — Ромка, не спрашивая, выхватил сигарету из рук затянувшегося Бяши. — Сёдня в семь у дома Полинки, не забыл?       — Ромыць, да ты... Ты ф ей не нравифся, чё ты за ней бегаеф, как лох? — буркнул Забудаев, обиженно сунув руки в карманы куртки.       — Как кто?! — рявкнул Пятифанов, выдыхнув клубы дыма прямо в беззубое лицо друга, еле видное из-под поднятого капюшона. — Сам лох...       Помолчали.       Забудаев шмыгнул красным от мороза носом, торопливо шаркая ногами по занесённому снегом крыльцу, пытаясь согреться. Ромка протянул сигарету обратно парню, когда какого-то школьника вдалеке повалили на землю, а затем начали бить чьим-то рюкзаком — то ли в шутку, то ли всерьёз. Пятифанов усмехнулся, легонько пихнув Бяшу в плечо и указав пальцем на начавшуюся драку, а затем снова отобрал из его рук сигарету.       — Слыф, а цё Сёма-то, на?       — Да хер знает, — Ромка легкомысленно пожал плечами, словно судьба Бабурина его совершенно не волновала. — Но если его подставил Петров... — парень обернулся, уставившись в глаза хмурящегося Забудаева. — ...я его зарежу. Пошли уже.

***

      Прихожую освещал желтоватый свет старой мигающей лампочки. Перед глазами Полины висел на стене с отклеивающимися обоями домашний телефон, трубку которого девушка усердно зажимала между левыми плечом и ухом. В правой же руке находились маленькое зеркальце и тюбик двухцветной туши: с одной стороны тот был выкрашен в белый, а с другой — в чёрный.       — Алё, Кать, привет, — дружелюбно произнесла Морозова, когда в ухе на смену гудков пришёл голос Смирновой. — Слушай, я спросить хотела... А тушь твоя и должна так жирно красить? — она бросила взгляд за спину на длинное настенное зеркало, в которой отражалась её фигура — широкие мамины джинсы и водолазка розового цвета.       — Блин, Полиночка, такую хорошую тушь тебе подарила, а ты ещё жалуешься! — наигранно обиженно затараторила Катя с другого конца провода.       — Да нет, я просто... — губы Полины растянулись в смеющейся улыбке, когда она усмехнулась и попыталась оправдаться.       — Скажи спасибо, что плевалку¹¹ не отдала, ага! — гордо буркнула девушка. — Это ты, наверно, слишком жирно красишь. Булавочкой попробуй реснички разделить или иголочкой.       — Булавочкой-то... — Морозова начала оглядывать прихожую в поисках булавки. — А не опасно?       — А тут уж как получится! — засмеялась Смирнова. — А ты собралась уже?       — Почти... Сейчас докрашусь и выйду. Слушай, а как думаешь, мне белая тушь пойдёт? — девушка вновь обернулась к зеркалу, вглядываясь в своё отражение и как бы примеряя на себя белый цвет на ресницах.       — Хочешь как Петров быть?       Полина неопределённо хмыкнула, опустив взгляд на двухцветный тюбик туши в руках.       — А что, плохо?       — Ну не знаю... — протянула Смирнова. — Ты брюнетка: мне кажется, белый тебе не пойдёт... Даже мне-то он не идёт, а я блондинка! Ну, можешь, конечно, попробовать, но я не знаю...       — Ага, ладно... Вы заедете?       — Конечно-конечно, Полиночка, я уже выхожу, — чмокнув воздух на прощание, Катя повесила трубку.       Полина слегка шмыгнула носом, повертев тюбик Катиной туши в руках. Повесив трубку обратно на стену, она подошла к зеркалу, взяла небольшую расчёску для волос в руки и принялась легко причёсывать брови. На стоявшем рядом столике, куда девушка положила тушь, красиво лежала связанная ею когда-то круглая подставка жёлтого цвета; лежали там и лопатка для обуви, большой фонарь, а ещё коробок спичек. В соседней комнате напротив прихожей приглушённо работал телевизор, справа от зеркала висел нарисованный Полининой покойной мамой пейзаж весенней оттепели.       Когда с бровями было покончено, в дело пошёл блеск для губ, что, как и тушь, был подарен Смирновой. Дверь в гостиную внезапно заскрипела, отворившись, заставив Полину слегка обернуться. На пороге возвышалась фигура её родного дедушки на коляске для инвалидов: уставшие от возраста глаза были нахмурены, а сухие губы — поджаты, однако со взглядом на внучку по лицу мужчины едва заметно разлилась тихая родственная теплота.       — Дедушка, я уже ухожу, хорошо? — ласково затараторила девушка. — Суп подогрела — ешь, хлеб на столе, чай горячий. Справишься без меня? — она приветливо улыбнулась, закручивая щёточку блеска обратно в тюбик.       — Справлюсь, Полина, конечно; иди-иди, — устало захрипел дед, стараясь сохранить как можно более ласковую интонацию. — Только не могла бы ты сказать своим друзьям, чтобы они перестали под окном песни распевать? Поют, конечно, красиво... — мужчина лениво рассмеялся. — ...но мне это уже поднадоело.       Морозова недоумённо взглянула на дедушку, а затем торопливо забежала в тёмную гостиную, освещаемую только ярким светом телевизора, пройдя к окну. Отодвинув занавеску, через узорчатое морозами стекло прорезались два тёмных силуэта: один был с гитарой, а другой — с непонятно откуда добытым в такой мороз букетом цветов. Заметив знакомое лицо в окне, силуэты приветливо замахали, вызвав у девушки ошеломлённый вздох. Резко задёрнув занавеску, Морозова так же торопливо прошла в прихожую, получив вслед ленивый вопрос:       — Кто там, Полин?       — Пятифанов этот... — девушка поджала губы, скрывая ругательство, и чуть сжала руки в кулаки. — Это Рома, дедуль, — вернув прежнюю вежливую интонацию, Полина уже надевала на себя пальто.       — Рома? А чего не пускаешь?       — Нет, дедушка, уже поздно.       Помолчали. Глядя на резковатые движения Морозовой, старающейся как можно быстрее одеваться в верхнюю одежду, мужчина слегка подъехал чуть ближе, прищурив глаза и отведя взгляд в сторону. Он задумчиво поджал губы, а затем тихо — так, что Полина замерла, чтобы услышать — выдал:       — Поздно уже: долго не гуляй. Нечисть всякая тут водится...       — Дедуль... — Морозова облегчённо вздохнула. — Ты опять про этих детей в масках, что ли? Господи, я думала, ты мне эти сказки ещё в детстве прекратил рассказывать.       — Сказки, не сказки, а... — дедушка прищурил глаза и еле слышно просмеялся. — Будь осторожней, Полина.       — Буду, — моментально ответила девушка, окинув взором чистых глаз морщинистое лицо старика.

***

      — Аккуратней держи! — рявкнул Пятифанов, бросив беглый взгляд на букет собственноручно собранных белых цветов, сжимаемый пританцовывающим от холода Бяшей.       — Тю, на! Цё мы в такую холодрыгу выфли... — бурчал в ответ Забудаев, прячущий нос глубоко в воротник куртки.       — Так днём тепло, вроде, было: я думал, и вечером... Короче, всё, заткнись!       Стоя прямо под одним из окон у деревянных зелёных стен Полининого одноэтажного дома, красноносые парни торопливо топтали ногами землю, выдыхая большие клубы пара.       — Поли-и-ин! — закричал Ромка, подняв голову к окну. — Полин! — тишина. — Ай, зараза, не слышит...       На бедро упирался барабан старой потрёпанной гитары, со всех сторон обклеенной маленькими наклейками с рисунками машин, певцов и персонажей из любимых фильмов и мультфильмов Пятифанова: парень собственными усилиями заработал на инструмент года четыре назад (за что, правда, встал на учёт в милиции ввиду мелкого воровства), когда узнал, что Полина — музыкантка. Учился играть и петь тоже сам, только иногда спрашивая советов у играющих знакомых. Дома во время родительских скандалов инструмент был спрятан в самые потаённые уголки комнаты, чтобы никто из членов семьи в порыве не разбил Ромкино сокровище.       Правая рука привычно легла на гриф, левая — на струны. Сквозь тишину вечерней безлюдной улицы, тихо дополняемой приглушёнными завываниями ветра, прорезались нотки звонко запевшей гитары.       Сектор газа — Возле дома твоего       Наряду с инструментом громко запел и Ромка: «Э-Эй, за-азноба¹², выходи скорей на двор: я специально для тебя ги-ита-ару припёр!»       Незамысловатый мотив песни тепло разливался по деревенской улице, заставляя бездомных собак громко лаять, а сонных соседей — ругать парней через окна, что вызывало приступы секундного смеха у обоих.       Бяша легко пританцовывал — то ли от холода, то ли в такт музыке — и махал букетом из стороны в сторону, как бы пытаясь привлечь внимание жильцов дома напротив. На припевах мальчики пели во всю глотку вместе, стараясь изо всех своих скромных сил: «Во-озле дома твоего! Во-озле дома твоего!».       На последних строках второго куплета — «Я тебя аккуратно к сеновалу отнесу. Ну а коль не выйдешь ты, все заборы обоссу-у-у!» — входная дверь громко хлопнула. Из-за угла показалась недовольная фигура Полины, буравящая сердитым взглядом стоявших под окном парней.       Пятифанов, тут же прекратив песню и быстро выхватив букет из рук Бяши, прокашлялся и, подойдя ближе к девушке, галантно начал:       — Полин...       — Пятифанов! — грубо ответила Морозова, уперев руки в бока. — Ты бы хоть о дедушке моём подумал!       — Ой... — Ромка замялся, но постарался сохранить прежнюю вежливую интонацию. — Передай дяде Харитону мои извинения. Самые искренние!       — М-хм, — буркнула Полина. — Ещё что передать?       Пятифанов немедленно протянул под нос девушке небольшой букет нежных белых цветов. Полина посмотрела на вручителя круглыми глазами, но тот поспешил ответить:       — В смысле... Это тебе!       Морозова устало вздохнула, прикрыв глаза.       — Пятифанов... — взор нахмурившихся глаз вновь устремился на парня. — Ни сорванные с чьей-то клумбы цветы... — она небрежно ощупала один из лепестков. — ...ни ворованные из магазина шоколадки, которые ты мне сегодня утром дарил... мне не нужны, понимаешь?       Ромка чуть притянул букет обратно к себе. За спиной тихо шмыгал носом Бяша, скрипя снегом под ногами. По стальному лицу Пятифанова нельзя было догадаться, о чём он думает на данный момент, но обсохшие на холоде губы чуть сжались. Бросив взгляд в сторону и задумчиво помолчав, парень тут же загорелся вновь, закидывая Полину предложениями:       — Блин, Полин, тогда, хошь, я тя в шахматы играть научу? или тетрис подгоню? или-и-и... на мотике покатаю?       Морозова со скривившимся от усталости лицом выжидательно скрестила руки на груди.       — Только давай погуляем вместе, пожалуйста, — последняя фраза была брошена чуть тише и аккуратнее, чем обычные Ромкины реплики.       — Сейчас? — девушка распахнула глаза.       — Хошь — прям сейчас! Ты сёдня очень красивая! — Пятифанов улыбнулся точно во все тридцать два.       Полина тихо вздохнула, когда глухую вечернюю темноту прорезал яркий свет фар. Издав протяжный гудок, старая пятидверная «девятка» припарковалась аккурат у дома Полины — девушка мысленно посочувствовала своему дедушке.       — Опана, цья тацька, на?.. — вполголоса промямлил подошедший ближе Забудаев.       За рулём в тёмном салоне виднелось лицо молодого парня — наверно, чуть старше стоявших на улице одноклассников. Боковая дверь приоткрылась, откуда в ту же секунду высунулось развесёлое лицо Смирновой Кати. На задних сидениях теснились разодетые подростки, а из радио в машине громко играли песни «Турбомоды»¹³.       — Полина! — Катя помахала рукой в сторону девушки. — Залетай! Привет, Пятифан.       — А ты куда, Полин? — протараторил Рома вслед уходящей Полине.       — На дискотеку, — девушка обернулась. На её красном от холода лице расцвела радостная улыбка, выделяющая милые ямочки на щеках.       — Куда? — парень заметно нахмурился, на что получил усталый вздох:       — В соседнее село. Давайте, — подняв правую руку вверх для прощания, Морозова двинулась дальше к дверям.       — Подожди, Полин, э-э... Хошь, я подвезу? Подожди, а букет?       — Дружку своему подари, — хлопок задней дверью.       Через считанные секунды оставшиеся Забудаев с Пятифановым уже смотрели вслед удаляющейся вверх по посёлку красной «девятке». Тяжело вздохнув и запрокинув голову наверх, Ромка раздражённо завыл, а затем начал с силой пинать кончиками ботинков землю.       — Ну вот о цём я и говорил, на, — шмыгнул Бяша. — Ты в ей не нравифся.       — Заткнись, а, — устало рявкнул парень, сунув другу под нос неподаренный букет цветов. — Катька, сука... Мы ж договаривались!       — Цё?       Ромка хотел что-то ответить, но вместо этого только раздражённо поджал губы и отвернулся, быстро махнув рукой.       — Пиздуй.       — Ага, до завтра, на. Ты тов давай долго не стой — вопу отморовиф.       — Иди ты.       В момент, когда Бяшин силуэт удалялся вниз вдоль сельских домов, Пятифанов бросил вслед:       — Цветы не выкидывай!

***

      На чёрно-белой карте торопливо докрашивался последний материк, когда дверь в комнату широко, без всякого стука, распахнулась.       — Тоша, Тош! — звонкие восклицания на пороге раскрасневшейся на радостях Оли. — Мама сказала, что я выздоровела, и завтра смогу пойти в школу!       Оживлённое лицо сестрёнки после двух часов домашнего задания подействовало удивительно благоприятным способом. Устало вздохнув, парень отложил на время нудную географию подальше и тихо улыбнулся Оле:       — Я очень рад, Оль. Завтра в школу вместе пойдём.       — Ага! — она сжала руки в кулачки перед собой, показывая всю степень своей востороженности. — Только ты меня пораньше разбуди: не хочу проспать...       — Обязательно. Иди, собирай рюкзак на завтра пока, — вымолвил Петров, лениво возвращая взгляд на обложку школьного атласа.       Сестрёнка довольно угукнула и скрылась в коридоре. Антон же, протерев глаза из-под очков, откинулся на спинку стула, неохотно потянувшись и широко зевнув. Уставший взгляд уставился в незанавешенное окно, через стекло которого открывался вид на тёмную вечернюю тайгу. Петров нахмурился и резким движением задёрнул занавески.       Внизу горел свет и было достаточно шумно: мама готовила ужин внизу, пока отец болтал там же со своим приехавшим другом. Скандалов сегодня не было, а из комнаты доносились даже беззаботные смешки и разговоры не только между отцом и его другом, но и между отцом и матерью. Из головы уже давно вылетел последний раз, когда родители вот так легко могли разговаривать друг с другом на обыденные темы. Несмотря на недоделанную географию, настроение у Антона за счёт гостя было чуть лучше, чем обычно.       Когда и с географией было покончено, оставался ещё один предмет — английский. Из-за того, что на этой неделе у Антона его ещё не было, а домашнее задание по предмету наверняка было, парень посчитал, что именно это — лучший момент для звонка Полине.       Отыскав в куче учебников на столе помятую бумажку, на которой торопливым почерком был написан номер одноклассницы, Петров побежал вниз.       С приближением кухни запах жареной рыбы и шипение масла на сковороде становились всё отчётливее. Когда фигура Антона промелькнула в дверях, сидевший там гость окликнул его:       — Антон! Привет.       — Здрасьте, — скромно поздоровался парень, обернувшись.       Кроме аромата еды, с кухни шёл ещё и едкий запах самогона, разлитого по рюмкам на обеденном столе. Гостем оказался весьма крепкий мужчина, вальяжно развалившийся на стуле. На нём был тёплый свитер с тёмным орнаментом, а лицо, наверное, нельзя было описать одним словом: «злое», «доброе», «хитрое», «усталое». Скорее, что-то между всем этим.       — Ничего себе, как ты вырос, — протянул мужчина, пока Петров, неловко кашляя, поправлял домашнюю футболку.       — Антон, — краснощёкая мама — это, видимо, так на неё подействовал алкоголь — улыбнулась: неожиданно, внезапно, заставив парня почувствовать что-то неладное. — Не помнишь? Это дядя Коля.       Антон неловко улыбнулся, кивнув, будто среди десятков родственников смог запомнить именно это лицо.       — Я Полине позвоню.       — Иди-иди, — ответил отец, выглядящий гораздо трезвее, чем остальные в комнате: скорее всего, он и не пил.       Под заинтересованный шёпот родителей и дяди Кости о том, кто такая Полина, словно взрослые сейчас были школьниками, случайно узнавшими, что у кого-то из одноклассников появился объект обожания, Антон, вздохнув, прошагал к трюмо в прихожей, на столешнице которого мирно ждал новые интрижные разговоры белый домашний телефон. Чуть вспотевшими руками раскрыл смятую бумажку с заветным номером: три, пятнадцать, восемьдесят семь. Отчего-то на сердце стало душно.       Крепко обхватив дрожащей от волнения правой рукой трубку телефона, в ухе трепетно раздались долгие гудки. Гудки. Гудки. Ещё гудки. Сердце бешено стучало, словно сейчас у Антона предстоит не обычный разговор с одноклассницей насчёт домашнего задания, а диалог с милицией — насчёт того, что тот кого-то убил: природу такого явления парень объяснить не мог.       Стоило только сердцу медленно убавить темп и разочароваться в том, что трубку никто не возьмёт, как на другом конце провода раздалось долгожданное шуршание.       — Алло, — голос показался Петрову немного отличным от Полины, но особого значения парень этому не придал.       — Алло. Полина? — собственный голос вышел осипшим, поэтому мальчик прокашлялся.       — Какая Полина? — буркнули на том конце провода, вслед за чем ухо прорезал громкий чавкающий звук, будто кто-то откусил яблоко.       — Это кто? — немного помолчав, недоумённо выдал Петров.       — Рома, — хрусть. — Пятифанов. Или Вам родителей надо? Они счас, ну... не могут.       Антон так и застыл с приоткрытым ртом. Хотелось прикрыть глаза и рассмеяться над собственной невезучестью: как это он звонил Морозовой, а попал к Пятифанову?       — А это кто? — чавк.       Представляться сейчас казалось опасной затеей. Хотелось что-то сказать, но изо рта вылетал только бессвязный лепет, выявивший желание схватиться за голову от стыда.       Чавкать в трубке резко прекратили.       — Петров? — Антону показалось, что Ромка подозрительно нахмурил брови.       Осознав, что его личность уже раскрыта, парень только прокашлялся, вздохнув, а затем ответил:       — Да.       — Слышь, откуда у тя мой номер, сволочь? — интонация в голосе резко сменилась на агрессивную.       — Да не тебе я звонил; я вообще случайно попал как-то...       — Не пизди. Те кто мой номер дал?       — Я же говорю: я случайно к тебе попал, я звонил...       Антон замолкнул, выбирая слова, но на другом конце провода, на несчастье парня, перебивать его не торопились.       — ...другу.       — Ого, у тя чё, друзья есть? — в ухе насмешливо усмехнулись и снова зачавкали яблоком.       Петров только вздохнул и закатил глаза, начав:       — В общем, ладно, извини, я...       — Стой.       Трубку Антон послушно не положил. Парни помолчали несколько секунд в полной тишине, разрезавшейся ровным Ромкиным голосом:       — Это ты Сёме наркоту сёдня подложил? — вопрос ввёл в ступор.       — Чего?       — Оглох? Повторить? — судя по звуку, Пятифанов громко набрал в рот воздуха, собираясь заорать.       — Не надо, — устало буркнул Петров. — С чего ты взял, что это я?       — А кто ещё?       — Детектив из тебя никакой.       — А я в менты кидаться и не тороплюсь.       — Иди ты.       — Так ты или не ты, слышь?       — Не я.       — Чем докажешь?       — А ты чем докажешь, что это я?       — Завтра тест на наркоту все должны сдать, по идее, — там и доказательства будут.       — Надейся.       — Завтра поговорим ещё, Антошка, — издав наигранный плюющий звук, собеседник наконец повесил трубку.       Глубоко вздохнув и потянувшись, словно из парня за один разговор выжали все соки, Антон посмотрелся в грязноватое зеркало напротив. Ошеломлённое выражение упорно не сползало с бледного лица. Ну и день.       Только сейчас до ушей донеслись тихие разговоры на кухне, до этого казавшиеся лишь приглушённым фоном.       — И на сколько вы тут? — дядя Коля.       Помолчали. Или Петров просто не услышал.       — Если что... с какой-то частью долга я вам могу помочь, — голос плавно переходил на полушёпот. — Вы только звоните.       Казалось, работа всех органов внутри Антона прекратилась — он не слышал ни собственного дыхания, ни биения сердца.       — Неудобно, Коль, — вздох мамы и звук тяжело поставленной на стол рюмки.       — Неудобно! — дядя Коля чуть встрепенулся. — Столько лет дружим, да и вы меня сколько раз выручали, так что... Ладно, давайте... за скорейшее решение проблемы, — три рюмки лениво чокнулись.       Петров осторожно, стараясь не наступать на скрипучие половицы, пулей пронёсся к лестнице: никто его даже не заметил.

***

      ¹«Сектор газа» — советская и российская панк-группа из Воронежа, существовавшая с 1987 по 2000 гг., большой пласт творчества которой посвящён остросоциальным проблемам времён перестройки, «лихих 90-х», а также темам загробной жизни и мистики. Группа распалась в результате смерти вокалиста и автора песен Юрия Клинских (более известного под псевдонимом Юрий Хой), скончавшегося от сердечного приступа в возрасте 35 лет.       ²«Красная плесень» — советская и российская рок-группа из украинского города Ялта, основанная в 1989 году и получившая известность исполнением песен с большим содержанием ненормативной лексики, а также частушек, сказок, музыкальных пародий, стихов и анекдотов.       ³«Кино» — советская рок-группа, существовавшая с 1981 по 1991 гг., тематическая составляющая лирики песен которой на ранних этапах отражала подростковую обыденность и драматические переживания по поводу любви; в более же поздних текстах героика и протест сочетались с трагичностью мироощущения. Группа распалась в результате смерти вокалиста и ритм-гитариста Виктора Цоя, скончавшегося в автокатастрофе в возрасте 28 лет.       ⁴«Кар-Мэн» — советская и российская электропоп-группа, основанная в 1989 году, которой принадлежат такие песни как: «Лондон, гудбай», «Париж, Париж» и др.       ⁵«На-на» — советская и российская поп-группа из Москвы, основанная в 1989 году, которой принадлежат такие песни как: «Фаина», «Шляпа» и др.       ⁶Мамон — здесь: живот.       ⁷Чушкан — человек слабовольный, всегда попадающий в зависимость от других и быстро опускающийся. Он не может вести какой-то своей линии и обычно прислуживает другим.       ⁸Агрегат — медицинский шприц для инъекций наркотиков.       ⁹Алберка — медицинский шприц для инъекций наркотиков.       ¹⁰Барбадос — героин.       ¹¹«Плевалка» (разг.) — популярная в советские времена «Ленинградская» тушь для бровей и ресниц в чёрном брусочке от фабрики «Грим», поступившая в продажу в 1947 году. Для правильного нанесения чёрный брусочек рекомендовалось смочить водой, а затем нанести на ресницы маленькой щёточкой, но на практике в него обычно просто плевали, из-за чего такую тушь и называли «плевалкой».       ¹²Зазноба (устар.) — предмет любовного обожания.       ¹³«Турбомода» — российская музыкальная поп-данс группа, основанная в 1999 году. Группе принадлежат такие песни как: «Каникулы», «Позови», «Не целуй её» и др.