Ария Малевича

      Внизу глухо раздалась трель звонка домашнего телефона, прекратившаяся через считанные секунды, а затем — громкое мамино: «Антон, это тебя!»       Быстро спустившись по старой скрипучей лестнице, Петров пробежал к трюмо, рядом с которым стояла высокая фигура матери, зажимающая трубку — сегодня, как и вчера, женщина выглядела чуть лучше, свежее, чем обычно. Возможно, сейчас у них с отцом действительно что-то вроде перемирия.       Склонив голову вниз и сделав вид, что уж очень зачесался лоб, Антон неловко прочистил горло, перехватывая трубку так, чтобы мама невзначай не увидела состояние его лица после сегодняшних приключений. Женщина абсолютно спокойно вернулась на кухню, не проронив ни слова, однако чутьё подсказывало парню всё же говорить чуть тише.       — Алло!       — Алло, — раздалось что-то нежное, мягкое на том конце провода. Полина. — Не мешаю?       Губы невольно расплылись в тихой улыбке, а на смену зимней прохладе дома словно пришла весенняя теплота.       — Нет, — постаравшись перенять мягкую интонацию девушки, ответил парень. — Ты что-то хотела?       — Как ты? — в голосе Морозовой вдруг почувствовались лёгкие нотки сожаления. Отчего-то стало стыдно.       Бросив беглый взгляд на дверь кухни, из которой исходил аппетитный мясной аромат и звук шипящего на сковороде масла, Антон неловко кашлянул в кулак, а затем, понизив голос и чуть сильнее прижав трубку к уху, бросил короткое:       — Нормально.       — Ничего не болит?       Петров поднял растерянный взгляд на зеркало прямо перед собой — прошлая ссадина ещё не успела толком зажить, как её тут же перекрыло несколькими новыми, но, на облегчение парня, они были не особо заметны; небольшая царапинка цвела под левым глазом, а нос как-то странно немного искривился. Может быть, если сильно не выходить на свет, лицо будет казаться нормальным.       Тяжело вздохнув и вернув взгляд на столик, Антон выдал:       — Нет, всё нормально.       — Точно? — голос девушки приобрёл чуть настойчивые оттенки, слегка напомнив маму. — Если хочешь, я могу прийти и пудрой как-нибудь перекрыть...       Петров, уже начиная хмурить брови к переносице, перебил Полину:       — Не нужно, правда, — доля секунды, наполнившаяся неловким молчанием обоих. — Поздно уже.       Морозова устало вздохнула, и парню почудилось, что она сейчас кривит брови в переживании. Чуть вдохнув, девушка, вернув ласковую интонацию, произнесла:       — Хорошо. Тогда спокойной ночи?       Петров приоткрыл рот с целью пожелать спокойной ночи в ответ, но застыл на полуслове. В голову внезапно врезались сегодняшние слова Смирновой насчёт своей подруги:       «Ой, а ты ей веришь?»       «Она ведь врушка такая!»       Знаешь, сколько раз она ему изменяла?»       «Так вот: ей не сами мальчики нужны, а их карманы — она просто хочет на них в город выбраться!»       Мысли спутались. В трубке раздалось глухое «Антон?», а в ушах из раза в раз повторялись неприятные слова с приторно-сладкой интонацией Смирновой. Петров метался: выдать Катю и, возможно, разрушить их дружбу или ничего не говорить и позволить Кате продолжить сплетничать о собственных подругах?       Наконец торопливо вздохнув и приподняв подбородок к отражению в зеркале, парень начал:       — Полин, а ты знаешь, что Смирнова говорит у тебя за спиной?       В трубке помолчали. Глухо раздалось случайное шуршание, а затем настороженное:       — О чём ты?       — Мы с ней сегодня как-то пересеклись. Втирала мне, что ты постоянно врёшь, встречаешься с Ромой и ему же изменяешь.       На другом конце провода послышался резкий ошеломлённый выдох.       — Серьёзно? — интонация девушки сменилась на более удивлённую и чуть недовольную, а голос заметно повысился.       — Серьёзно.       Морозова тяжело вздохнула, а затем замолчала. Усилились до этого казавшиеся фоном звуки плюющегося масла на старой чугунной сковороде, поскрипывание половиц под усталыми шагами матери, тихое шуршание из кладовки, громче захрипело радио на кухне о радостях прошедшего дня. Нервно застучали бледные пальцы по деревянной поверхности стола, легко повертелся в руках лежащий здесь же карандаш.       — Спасибо, что сказал, — наконец нарушил тишину вернувшийся к будничной интонации голос Полины.       Антон угукнул, продолжая терзаться в смятениях: правильно ли он поступил?       Попрощавшись с Морозовой, парень поднялся обратно в свою комнату. Уже на пороге двери за спиной раздалось знакомым голосом:       — Тоша, поможешь математику сделать, пожалуйста? — Оля прижимала к себе тоненький учебник по названному предмету, умоляющими глазками прожигая стёкла очков брата.       Петров обречённо вздохнул, но противиться не стал — в последнее время из-за школы он начал проводить меньше времени с сестрой, что, очевидно, расстраивало её.

***

      В комнате изо всех своих скромных сил светила жёлтая лампочка под потолком, у кровати на столике горел старый ночник Антона, а раскрытые тетради на рабочем столе вдобавок освещала настольная лампа — Оля ужасно не любила темноту. Дети сидели в комнате старшего брата и потели над математикой.       — И, получается, сколько грибов в третьем бочонке? — отчеканивал Петров, водя указательным пальцам по строчкам задачи.       Оля старательно нахмурила брови, неумело вертя ручку в пальцах, а затем, задумчиво помычав, робко ответила:       — Двадцать четыре?       Антон кивнул, а девочка принялась аккуратно записывать решение в тонкую зелёную тетрадь.       Парень невзначай задумался над тем, что сегодня его сестра ведёт себя совсем не так, как обычно — более скромно. Буднично оглядывая стол, в глаза вдруг бросилась простая коричневая обложка толстой книги с выведенной на ней златоватым цветом большой каллиграфической надписью: «Дети Арбата»; в верхнем уголке же скромно уместились имя и фамилия автора — «Анатолий Рыбаков». Странички уже начинали желтеть — книга была восемьдесят восьмого года печати — и Антон часто брал её в руки, когда тоска о старом доме затмевала другие мысли: трепетно перечитывались в десятый раз приключения главного героя, Саши Панкратова, с верой в советскую власть, потери и трагедии людей, кровью и страданиями оплативших преступления Сталина, раскрытие «феномена» сталинизма¹. Советскую Москву, в которой Петров провёл первые пять лет жизни и в которой разворачивается действие романа Рыбакова, парень не помнил — и, возможно, к лучшему — однако что-то в душе тепло шевелилось всякий раз при прочтении, несмотря на трагический сюжет.       Затуманенный очередными навалившимися воспоминаниями о доме взгляд переместился обратно на Олю. По ней не особо было видно, что она так же тяжело перенесла переезд, однако было отлично заметно, что сейчас с ней точно что-то не так — взгляд понурый, плечи сжаты, а искорка в когда-то ясных зелёных глазах медленно начинала угасать.       — Оль, — тихо начал парень слегка осипшим голосом, нарушив почти что полную тишину комнаты. — Как день прошёл?       Сестра вдруг вся сжалась, чуть крепче обхватив бледными пальцами стержень ручки. Поджав губы, она перестала выводить на бумаге цифры, лишь уперевшись взглядом в дальний край стола.       — Оль? — постаравшись сохранить максимально ласковую интонацию в голосе, парень осторожно пригладил напряжённую спину Оли, как бы пытаясь её успокоить.       Девочка торопливо вздохнула, а затем, шмыгнув носом, наконец подняла глаза на брата.       — Я... У меня одноклассники... — чуть ли не шёпотом протараторила она, но не смогла правильно сформулировать мысль, лишь сильнее поджав губы и вернув взгляд на стол.       Антон наклонился чуть ближе, выжидательно глядя на бледное лицо сестры и одними губами прошептав вопрос: «Что?»       — Они меня... инопланетянином называют... и... — вымолвила Оля, а затем поджала губы и искривила брови «домиком» вверх, словно собиралась заплакать.       — Это из-за волос?       Девочка тихо угукнула, а Петров аккуратно заключил её в свои объятия. Оля, как и её брат, действительно страдала альбинизмом, что передался детям от бабушки по отцовской линии — в детстве Антон даже немного побаивался старушки, в сознании почему-то постояно сравнивая её с привидением, однако сам выглядел почти так же. Альбиносы в этом глухом посёлке были самой настоящей редкостью, а потому насмешек бездельных одноклассников над застенчивой Олей, которую никто не учил давать отпор обидчикам, ожидать стоило.       В районе плеча глухо раздался тихий всхлип.       — Ты сказала кому-нибудь? маме, учительнице? — вполголоса спросил Петров, осторожно упираясь подбородком в мягкие белокурые волосы сестры.       Послышался вздох и безбурное отрицательное мычание.       — Давай я завтра поговорю с твоей классной?       Шаг для Антона действительно был отважным: он никогда ещё вот так не заступался за кого-либо, однако желание защитить сестру сейчас было невообразимо сильным — пусть даже парня сочтут наглым, прямолинейным. Оля была самым дорогим человеком для него, потому он чётко знал, что никто и никогда не имел права обижать её — ни одноклассники, ни родители, ни сам он.       Спустя несколько долгих секунд молчания девочка наконец подняла заплаканное лицо с груди брата и, чуть подтерев слёзы, робко кивнула.

***

      Поздним вечером, после сделанных уроков и времяпровождения с сестрой, когда весь дом спал, Петров всё-таки смог выделить полчасика на чтение — оно успокаивало, позволяло на время отвлечься от насущных проблем. Левая рука зажимала фонарик, правая — перелистывала старые странички толстой потрёпанной книги в мягкой обложке со строгой надписью печатными буквами: «Герой нашего времени» и лёгким наброском одной из сцен романа. Толстое зимнее одеяло давило на затылок, и вся залитая ночным светом комната хранила тихое молчание, изредка нарушаемое еле слышным поскрипыванием оседающих половиц. Парень широко зевнул и поправил очки, перелистывая очередную страницу, когда в общем тексте внезапно выделилась простая фраза:       «Неужели зло так привлекательно?»       Неопределённо хмыкнув, Антон замер, чуть сжимая уголок желтоватой страницы, а затем, встрепенувшись и откинув одеяло, чем вызвал нарушающее тишину поскрипывание кровати, забегал глазами по комнате с целью отыскать какой-нибудь карандаш. Голые пятки коснулись старого чёрствого ковра, и парень, стараясь двигаться максимально тихо, прошёл к своему столу. С другой стороны грязноватого окна — единственного в этой комнате — угрюмо молчала ночная тайга. Мирно покачивались на глухо завывающем ветру верхушки одиноких елей, блестящие на свете луны сугробы посыпа́лись редкими снежинками. Кое-где между деревьев юркнула маленькая фигурка зайчика.       На секунду отвлёкшись от книги, в голову снова неохотно полезли мысли о школе и предстоящем дне, Пятифанове, Смирновой. Желудок едва скрутило, и ненавистная слабость одолела руки.       Стараясь не оборачиваться спиной к окну, — странная детская привычка — парень взял первый попавшийся на столе карандаш, а затем в два невесомых шага снова оказался в кровати.       Грифель туповатого карандаша произвёл лёгкую кривоватую линию под выделенными Петровым словами с тихим специфичным шуршанием. «Неужели зло так привлекательно?» — одними губами перечитал парень.

***

      — Антон!       Антон уже надевал куртку, стоя в освещённой жёлтым светом прихожей, когда в спину окликнула мама, уже в такое время стоявшая на ногах, хотя здесь, в посёлке, нигде и не работала. Рядом необычайно молча обувалась Оля, а отец с тихим бормотанием теребил карманы, внимательно проверяя, не забыл ли он что-нибудь. Едва обернувшись, склонив голову от света, чтобы оставшиеся ссадины на лице не были видны никому из семьи, Петров ощутил в ладонях гладкую поверхность денежной купюры — мама дала ему ровно пятьсот рублей.       — Сходи сегодня в аптеку, пожалуйста, — зазвучал непривычно спокойный, даже заботливый голос матери. — Там, на краю посёлка, видел ведь? Папа сегодня не сможет. Купи... — она замялась, недоверчиво вглядываясь в специально прикрытое руками лицо Петрова, натягивающего шапку. — Подожди, сейчас.       — Я пока машину заведу, выходите, — прозвучал тяжёлый голос отца над ухом.       Мама угукнула, а затем, приблизившись к папе и осторожно переступая через натоптанную грязь на пороге, чмокнула того в щёку. Антон удивлённо приподнял брови, переглянувшись с Олей, — девочка же пребывала в немалом удивлении, но облегчённо улыбнулась.       Когда захлопнулась дверь за отцом, мама подошла к трюмо и, вырвав из лежащего на нём блокнота чистый листок, начала активно писать что-то ровным крупноватым почерком. Антон едва вздохнул и облокотился спиной о стенку, издав громкое специфичное шуршание тканью куртки, а Оля, натянув жёлтый портфель на плечи, вышла на улицу вслед за отцом, на мгновение впустив в душную прихожую спасительный морозный холод.       — Вот, купишь это, — мама наконец подошла к парню, протягивая ему листочек с написанными на нём названиями смутно помнившихся Антону лекарств. — Оля заболела — после неё таблетки от кашля как назло закончились.       Выдав глухое «Ладно» и попрощавшись с матерью одним «Давай», Петров поспешил выйти за дверь, сжимая в кармане куртки целую купюру — деньги в карманах у парня водились очень редко. «Пятифан²» — почему-то внезапно всплыло в памяти когда-то давно услышанное слово, тут же сбив весь и так не очень хороший настрой воспоминанием об однокоренной фамилии одноклассника.

***

      Доходило семь утра, но волосы ещё не были причёсаны, лицо не было умыто, а одежда не была выглажена. Испачканный за всё утро носовой платок валялся где-то на прикроватном столике, заваленного всякими спреями от кашля, леденцами от того же и ещё несколькими пачками таблеток. Под мышкой грелся холодный градусник, глаза слезились, а лоб невообразимо пекло.       — Ну как же ты так это умудрилась, Катя... — беспокойно бормотала мама, торопливо собираясь где-то в коридоре.       В комнате свет не горел, и только лучи света, попадавшие из-за двери, едва освещали поверхность узорчатого ковра на полу. На диване напротив Катиной кровати сопела её старшая двоюродная сестра, приехавшая из Санкт-Петербурга сегодня ночью — стройная, ухоженная, от неё всегда пахло приятными духами. Кашлянув в кулак и чуть поправив смятое одеяло, в которое девушка укуталась с головы до ног, Смирнова бросила мутный взгляд на незанавешенное окно слева, сквозь стёкла которого едва проступал жёлтый разливающийся свет от уличных фонарей. Рядом с кроватью, в углу комнаты, стоял рабочий стол девушки — необычайно чистый, без единой мусоринки на его поверхности; в углу напротив же — туалетный столик, на котором так же аккуратно была разложена новая косметика. Справа, рядом с дверью, стоял большой деревянный шкаф почти на всю стену, доверху забитый выглаженными вещами.       — У тебя олимпиада по литературе скоро: давай выздоравливай, — протараторила мама, тихо, стараясь не разбудить сестру Кати, войдя в комнату, чуть скрипнув дверью.       Привычные пиджак и юбка-карандаш уже были на женщине, а вот волосы собраны ещё не были.       С глухим «Ну что там у тебя?» Лилия Павловна прошла к кровати Смирновой, протянув руку для нагретого градусника. Бросив торопливый взгляд на шкалу термометра, женщина устало вздохнула, а затем — Кате показалось, что сказано это было слегка с недовольной интонацией — выдала:       — И что, хочешь дома остаться?       Девушка прищурила глаза в недоумении, выжидательно глядя на морщинистое лицо матери.       — Температура терпимая, я и при простуде в школу хожу, мне никто больничный не даёт.       — Ага, а потом пол школы заражаешь, — буркнула Смирнова, бросив взгляд в сторону.       Мамино лицо вмиг приобрело привычный серьёзный оттенок, и она, сменив интонацию на ещё более недовольную, отчеканила:       — Кто тебе сказал?       — Мама, если я сейчас пойду в школу, то назло тебе на твоём же уроке упаду в обморок, — ответно недовольно выдала Катя, чуть выпучив глаза и буравя ими оправу очков Лилии Павловны.       — Катерина, ты как с матерью разговариваешь?! — интонация в голосе матери внезапно стала твёрдой, жёсткой, и Смирнова едва заметно вжала голову в плечи под случайное ворочание спящей сестры.       Недовольно вздохнув и поджав губы, пристально вглядываясь в опустившую голову Катю, Лилия Павловна наконец, снова показушно тяжело вздохнув, отрезала:       — Хорошо, оставайся.       Почувствовав лёгкое ликование в душе, Катя, поджав губы, кивнула. Мама поправила очки, нервно выгладила воротник рубашки, а затем, заметав торопливый взгляд по тёмной комнате, начала тараторить:       — Так, к олимпиаде готовишься, да? И... к экзаменам, пожалуйста, тоже... Биологию повторяй... — Катя лишь бездумно кивала на каждую мамину реплику, сжимая в руках уголок толстого одеяла. — Белку покормишь, выгуляешь... Приберёшься... — женщина задумчиво вздохнула, нахмурив брови в попытках наделить дочь ещё поручениями. — Ладно, я пошла.       С хрипловатым «Пока, мам» Катя проводила женщину из комнаты с сильнейшим облегчением на душе, уже собираясь лечь и больше никогда не вставать, когда в тихом коридоре раздалась громкая трель звонка телефона. Судя по шуршанию и идущему вслед «Алло?», трубку взяла мама.       — Катерина! Это твоя одноклассница.       Обречённо вздохнув, девушка села на кровати, поджав губы и буравя сопящую напротив сестру: в детстве — да и сейчас тоже — маленькая Катя ужасно хотела быть на неё похожей и искренне радовалась каждому её редкому приезду в этот глухой посёлок. С возрастом чувства ликования и восхищения при виде сестры постепенно угасали, но девушка продолжала оставаться для Смирновой самым настоящим примером для подражания.       Наконец найдя в потёмках свои тапочки, Катя тихо прошагала к двери, нахмурив брови от внезапно затмивших взор чёрных точек и едва не упав. Лоб по-прежнему горел, а горло ужасно болело — видимо, не стоило позавчера после дискотеки пол ночи гулять по улице в такой мороз.       Свет маленького коридора резанул глаза. Смирнова чуть сщурилась, когда к ногам, быстро топая лапками по паркету, прибежала миниатюрная рыжеватая собачка породы йоркширский терьер, Белка. Она была подарком Кате от отца на её одиннадцатилетие, чуть ли не последним воспоминанием о папе. Катя никогда особо не хотела домашних животных и не помнила, чтобы как-то бурно отреагировала на подарок, но после нескольких дней совместного проживания с собачкой, которую именно отец назвал Белкой, что-то в ледяном сердце девушки оттаяло: Белочка никогда не ругалась, не говорила гадости, ничего не требовала, кроме создания условий для исполнения её физиологических потребностей, и, в целом, была лучше многих людей в Катином окружении, по её собственному мнению.       Торопливо склонившись и нежно потрепав гладкую шёрстку собаки, со слепым доверием буравящей глазами-пуговками красноватые от простуды глаза Кати, отчего на губах самовольно растеклась тихая улыбка, девушка прошагала в прихожую — к трюмо, на столике которого уместился самый обычный домашний телефон. В чуть ли не идеально ровный ряд рядом выстроились флакончики духов, дезодоранты и спреи для тела — подавляющее большинство принадлежало Смирновой. Схватив весь телефонный аппарат обеими руками, девушка понесла его в освещённую гостиную. Белка последовала следом за хозяйкой, когда та плюхнулась на диван, обтянутый бордовой бархатистой тканью, и подпёрла под спину лежавшую там же подушку. Уже поднеся затихшую трубку к уху, Катя бросила взгляд на арку комнаты, из которой высунулась голова матери, натягивающей шапку, что сдавленным шёпотом, грозя указательным пальцем, одними губами повторила:       — Слышала? Занимайся уроками.       Чуть скривив брови в усталости, Смирнова кивнула и проводила мать взглядом, взяв в левую руку маленький серый пульт в целлофановом пакете от стоявшего напротив телевизора.       — Алё?       Глухо раздался щелчок кнопки в момент, когда тёмный экран телевизора разрезала яркая картинка: молодой диктор в строгом костюме ровным голосом со специфичной дикторской интонацией вёл повествование о том, как сегодня своими песнями мир сотрясают две скандальные школьницы из дуэта «Тату»³, Юля Волкова и Лена Катина, поющие о том, как сходят с ума друг без друга.       — Какой кошмар... — тихо усмехнулась Смирнова, шмыгнув носом.       — Алло? — на другом конце провода раздался чей-то спокойный знакомый голос — то ли Маша, то ли Света, то ли... Полина? — Это Полина. Придёшь сегодня в школу?       Из прихожей раздался приглушённый звук захлопнутой входной двери. Пальцы привычно набрали комбинацию кнопок на пульте — «два» и «ноль» — и нудную речь диктора разрезала знакомая мелодия гитарных ноток под аккомпанемент нежного голоса женщины на яркой картинке клипа, поющей не менее нежные строки: «Прости меня, моя любовь». В верхнем углу скромно теплился логотип любимого телеканала — большая толстая буква «М» и словно написанные от руки сверху «TV».       — Привет, Полин, — буднично произнесла Катя, зажимая пальцем кнопки громкости на пульте, силясь чуть убавить звук. — Не-ет, не приду, я приболела, — и, словно в подтверждение своих слов, девушка кашлянула в кулак.       — Выздоравливай, — на том конце провода вздохнули, на что Смирнова лишь угукнула. — Ты не занята сейчас?       Катя отрицательно хмыкнула, тут же издав мимолётный умилительный звук, когда на коленки совершенно неожиданно прыгнула Белка.       — Нет, ты чего-то хотела? — спросила девушка, почёсывая свою собачку за ушками.       — Вообще-то да, — интонация в голосе Морозовой словно приобрела недовольные нотки, отчего Катя слегка напряглась. — Слушай...       За последним словом последовала небольшая выжидательная пауза, заставившая Смирнову раздражённо поджать губы и попытаться мысленно подготовить себя к разговору.       — Это правда, что ты обо мне сплетничаешь?       Катя устало вздохнула и закатила глаза — на самом деле, она ожидала чего-то более плохого. Девушка начала накручивать на выбившийся из общей массы светлый волос и только открыла рот, чтобы ответить, как именно сейчас заметила, что волосы её сегодня ещё не были причёсаны. Торопливо ощупав копну растрёпанных волос на голове, Смирнова раздражённо прикрыла глаза — теперь действовали на нервы и Морозова, которой именно в такое время понадобилось выяснять отношения, и сопящая Белка на коленях, и поющая о какой-то ерунде Земфира⁴ на экране телевизора, и особенно отсутствие возможности именно сейчас привести себя в порядок: сначала нужно было закончить разговор с Полиной.       — Кто те это сказал? — бросила Катя, ответно поменяв интонацию на более недовольную.       — Неважно. Просто ответь: да или нет?       Смирнова даже усмехнулась, услышав в вариантах ответа простые «да» и «нет». «Дурачиться она любила, но дурой точно не была» (А.П.Чехов) — отвечать первым словом было бы максимально глупо, а потому девушка решила продолжать тянуть заваренную ей лапшу. Но было ли это умнее?       — Слухам веришь?       — Так ведь ты эти слухи и распускаешь, Катя.       Катя цокнула языком, обхватив трубку крепче и кашлянув в кулак.       — Ну, и что тебе сказали?       — Ты уже всем рассказала, что я с Пятифановым встречаюсь? — голос Морозовой приобрёл непривычно возмущённые оттенки, что Смирнова приняла за своего рода оскорбление, из-за чего напряглась ещё больше.       — Ага, ещё что я делаю? — девушка постаралась сохранить будничную интонацию, мысленно проклиная Петрова всеми возможными проклятиями. — Послушай, Полиночка... — она вздохнула, чуть наклонившись вперёд. — Ну вот скажи: кто тебе это сказал?       Помолчали. В трубке еле слышно раздалось случайное шуршание, а следом — неуверенный ответ:       — Антон.       Смирнова засмеялась — звонко, заливисто, но неискренне. Приступ однако быстро перерос в хрип и непродолжительный кашель под аккомпанемент выжидательного молчания Морозовой.       — Ой... — Катя наконец успокоилась, словно вытерев невидимые слёзы с глаз, и в последний раз кашлянула. — Полина, вы знакомы всего несколько дней, — в голосе девушки проскальзывала усмехающаяся улыбка. — Может, он врун ещё больше, чем, например, Нестерова?       Морозова устало вздохнула.       — Не знаю. Ну... — она замялась, чуть помолчав. — Ты правда ничего не говорила?       — Конечно нет, Полиночка, ты же моя самая-самая лучшая подруга, зачем мне это делать? — тараторила Смирнова, сменив интонацию в голосе на более дружелюбную.       В трубке снова замолчали. Катя выжидательно подняла брови и замерла с застывшей на губах улыбке одними их кончиками. Белка чуть встрепенулась от какого-то громковатого звука в телевизоре, но была успокоительно приглажена за макушку хозяйкой.       — Ладно. Тогда прости меня, пожалуйста, — наконец выдала Полина.       — Ничего страшного, Полина, давай, я тебе вечером позвоню, м-хм? Давай, пока, хорошего дня, — ответно затараторила Катя, чмокнув воздух на прощание и скорее положив трубку.       Раздражённо выдохнув и забавно выпучив глаза, девушка растопырила ладони в стороны, отходя от наконец закончившегося разговора.       — Вот же придурок, — буркнула она под нос, имея в виду выдавшего её Петрова. — И она дура. Ой, и все, короче, придурки... — а затем устало вздохнула, на мгновение зажмурив глаза, и встала с дивана, торопливо проходя к трюмо, где-то на столике которого лежала долгожданная расчёска.       Сама Полина Кате, очевидно, не поверила: сплетни были вполне ожидаемы от такой подруги. Бросив расстроенный взгляд на висевшие в прихожей часы, девушка встрепенулась: доходила половина восьмого. Морозова забегала по прихожей, внимательно проверяя содержимое своего портфеля и прокручивая в голове только что состоявшийся разговор. Катя была даже несколько противна ей, как человек, и, судя по всему, даже так называемая дружба с ней не гарантировала безопасность от ненавистных сплетней. Особенно тяготило то, что ни одна из них не говорила правду друг о друге в лицо — не было никакой искренности, не было доверия, поддержки; их дружба держалась только на совместных походах на дискотеки и всяким подаркам вроде той же косметики. Вернее сказать, они и не дружили вовсе — просто делали вид. Вряд ли у них когда-то получится хотя бы подобие настоящей дружбы.

***

      Когда с утренними рутинными делами было покончено, а за окном уже светало, проснулась Катина сестра. Казалось, что даже после шести часов сна девушка выглядела точно с иголочки: причесаться бы ей да умыться — и можно поехать обратно покорять Питер.       — Бли-ин, а я хотела тебя на выходных в город взять, — нарочито разочарованно тянула сестра, постукивая длинными ногтями по деревянной поверхности маленького столика рядом с диваном в гостинной, усеянного Катиными глянцевыми журналами и мамиными кроссвордами.       — Люб, не-е, давай в другой раз, я ж там в обморок упаду, — зевнула Смирнова, наматывая высушенные после душа волосы на палец. — А ты в следующий раз когда приедешь? опять через год?       — Как получится! — засмеялась Люба. — Катюш, извини, пожалуйста, ну, ты же знаешь, у меня сессии там, зачётики всякие...       Катя прищурила глаза, ухмыльнувшись, а затем выдала:       — По-моему, ты в универ и не ходишь.       — Так, — сестра вся замялась, не сдержав на лице постыдной улыбки. — Ты только тёте Лиле не говори.       Сёстры засмеялись, уже через несколько секунд переключив внимание на экран поющего телевизора. Катя шмыгнула носом и вдруг встрепенулась, вдевая ступни в тапочки на полу.       — Ты кофе будешь? чай? — бросила девушка за спину Любе, направляясь на кухню.       — Давай кофе, пожалуйста. С молоком только!       Взгляд сестры случайно упал на глянцевую обложку модного журнала, принадлежавшего Кате, с изображением Линдси Лохан⁵ на ней. Убрав тёмную прядь за ухо, Люба заинтересованно, чуть смочив подушечку среднего пальца слюной, раскрыла первую страничку. Всё как обычно: изображения самых популярных элементов одежды этой зимы, прогнозирование трендов на предстоящую весну, огромное количество рекламы косметики. Люба сама зачитывалась подобными книжечками по юности; да что там скрывать — зачитывается до сих пор. В уголке на какой-то страничке были нарисованы золотые серьги-обручи — такие же висели в ушах Любы, что, словно вдруг вспомнив о чём-то, торопливо встала с дивана и прошагала в сторону Катиной комнаты.       С кухни доносился тихий звон мешавших сахар и кофе чайных ложечек об кружку и редкий топот лапок Белки о паркет. Желтоватый свет залил комнату младшей сестры. На недавно поклеенных обоях мирно висели небольшие фотографии членов семьи в рамочках: вот маленькая Катя с двумя косичками отправляется в поход, вот тётя Лиля в окружении своего выпускавшегося класса, а вот ныне покойный дядя Серёжа — высокий серьёзный мужчина со строгими чертами лица, которые Катя, видимо, унаследовала именно от него.       Пройдя к дивану и опустившись на корточки, Люба с трудом расстегнула молнию на своей огромной толстой сумке, наполненной её вещами, когда взгляд случайно упал на осторожно выглядывавшие из-за дивана разукрашенные мольберты. Девушка аккуратно поддела один, и несколько небольшого формата листков с изображениями женщин в полный рост с характерным мимолётным шуршанием свалились из-за дивана. Люба неловко ойкнула, переведя фокус внимания на теплившийся в руках мольберт, — холст с изображением причудливых красных цветов в стеклянной вазе на нём, состоявших из необычайно ровных фигур вроде прямоугольников, трапеций, полосок и квадратов, каждый из которых выделялся своим собственным оттенком. На лежавшем на полу листочке была нарисована в похожем стиле женщина в розовом платье — не все пропорции её тела были верны, но геометрическая точность всей картины заставляла восхищённо ахнуть. На другом мольберте картинка была ещё более непонятной — кажется, люди. Несколько одинаково несчастных лиц людей в перфекционистской мешанине красных, чёрных, бордовых, синих, фиолетовых и ещё многих угрюмых оттенков...       — Нравится?       За спиной, скрестив руки на груди, стояла Катя, опиравшаяся боком на дверной проём.       — Блин, как красиво! — нарочито восторженно протянула сестра, приклеив заинтересованный взгляд к последнему мольберту. — А чего они у тебя за диваном стоят?       — Маме не нравится, — Смирнова шмыгнула носом, чуть обиженно нахмурившись. — Наказывает всё выкидывать.       Люба искренне скривила брови «домиком» вверх, бросив последний взгляд на Катины рисунки.       — Блин, как жаль... Очень красиво, правда...       Смирнова гордо улыбнулась, словно знала ответ заранее. Комплименты она воспринимала как само собой разумеющееся, а вот к критике относилась очень чутко.       — ...только непонятно немножко.       Катя раздражённо выдохнула, закатив глаза наверх, и нервно отобрала из рук сестры свои работы, торопливо пряча их обратно за диван.       — Ой, подожди, я же тебе это привезла... — Люба встрепенулась, вернувшись к сумке. — Счас...

***

      — И, э-э, то есть, основными реформами, проведёнными при Александре II, являлись крестьянская реформа, да? тысяча восемьсот шестьдесят первого года... затем...       Вторым уроком шла история. Антон зевнул, пропуская мимо ушей бубнёж преподавательницы, старавшейся говорить чётко и выразительно, но время от времени прерываемой чьими-то будничными выкриками. Место Смирновой пустовало. Пустовало бы ещё и место Пятифанова — Петров взлетел бы от счастья на седьмое небо.       Ромка устало облокотился на спинку стула, скрестив руки за головой и время от времени перешёптываясь с Забудаевым, что от скуки с тихим характерным жужжанием имитировал стремительный полёт самодельного самолётика из линейки и ручки, регулярно приземлявшегося на голову ворчащей Юдинцевой спереди.       — Игорь, не вертись, пожалуйста, — говорила преподавательница, отчего некоторые — самые любопытные — заинтересованно поворачивали головы в сторону вздыхавшего Бяши. — Так вот...       Подойти к Олиной классной руководительнице перед уроками Антон не успел. Предстоящий разговор с ней вселял лёгкую тревогу в сердце, которую парень всеми силами пытался прогнать, отвлекаясь на рассказы Натальи Викторовны о том, как цензурная реформа Александра II повлияла на развитие газет и журналов.       — Ну, есть у кого-нибудь вопросы? — судя по всему, монолог учительницы был окончен, а значит, до перемены оставалось всего ничего.       Класс пронзило глубокое молчание, а Наталья Викторовна выжидательно подняла брови, поверхностно оглядывая каждого, — преподавательницей она была нестрогой и лишь изредка делала замечания отвлекавшимся от урока ученикам.       — Ну хорошо, вопросов нет. Что-нибудь запомнили хоть? — вздохнула учительница, опуская взгляд на свой стол. — А, Пятифанов?       Ромка едва встрепенулся, пробубнив под нос что-то вроде: «А чё я-то?», почесал затылок, оглядывая одноклассников, а затем, резко отлепив спину от спинки стула, возбуждённо поинтересовался:       — Наталя Викторовна, а можно вопрос?       — Ну давай.       — А правда, короче, что-о... э-э... Сталин говорил, что... типа «Нет человека — нет проблемы»?       Петров узнал в высказывании цитату Рыбакова из тех самых «Детей Арбата», приписанную Сталину. Интересно было узнать, откуда Пятифанов знает о происхождении цитаты, ибо представить его с книжкой в руках было очень и очень трудно.       Класс едва заметно затих в ожидании ответа, а преподавательница замялась, однако постаравшись сохранить прежнее спокойное выражение лица.       — Ну, времена СССР мы будем изучать в десятых и одиннадцатых классах...       — А я в десятый не пойду, — Пятифанов скрестил руки на груди, застыв с выжидательной улыбкой на лице.       — Ну... Хорошо... Но о цитате его такой я не слышала, нет. Ну, в смысле, сталинский режим, конечно, действовал примерно так... — женщина усмехнулась. — ...но вот так прямолинейно Иосиф Виссарионович никогда не излагался.       Ромка понимающе кивнул, замолчав, а одноклассники уже начинали потихоньку собираться под аккомпанемент нарастающих шагов и голосов из коридора. Петров прилежно помещал толстый учебник истории в рюкзак, когда напоролся на обернувшийся взгляд Пятифанова — настырный, усмехающийся. Он наклонился чуть ближе и вымолвил полушёпотом:       — Слыхал, Петров? Йосиф правду мелет.       Антон нахмурил брови в усталости от перепалок с одноклассником, а тот, к его облегчению, уже отвернулся, однако в последнее мгновение парень смог вылучить в его глазах едва проскальзывающие нотки самой настоящей ненависти. В общем-то, это было взаимно.       Следующим уроком шла физкультура — ненавистный предмет любого школьника, кроме, пожалуй, Пятифанова с Забудаевым. Спортом Петров особо не пренебрегал, однако сами мысли о школьном уроке заставляли ноги подкашиваться. В спину по дороге к раздевалке уже вовсю летели оскорбительные фразы одноклассников насчёт хиленького телосложения Антона и раздражающий смех.

***

      За спинами хлопнула деревянная дверь мужской раздевалки. Парни — оба ужасно усталые и потные — нарочито громко вздохнули, проходя дальше в пустующую комнату.       — Не, ну видал, а? как я этому оцькарику прям в рову, на! — восторженно лепетал Забудаев после потной игры в баскетбол.       Сам урок ещё не закончился, и за стенкой глухо раздавались частые удары тяжёлыми мячами.       — Да видал я, видал, — тараторил Пятифанов, скрипя от скуки деревянной дверцой случайного шкафчика.       Отклеенный кое-где линолеум издавал характерные звуки шаркающего по полу Бяши и тускло поблёскивал под светом люминесцентных ламп. Пятифанов, зевнув и едва восстановив дыхание, повернулся к другу и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как был перебит бурятёнком.       — А цё у нас следуюфим?       — Не знаю, — торопливо выдал Рома, усердно пытаясь удержать в голове запланированную речь. — А, это... — он перевёл взгляд в потолок, силясь вспомнить содержание расписания уроков на пятницу. — Русский, ебать.       Забудаев обречённо застонал, плюхнувшись на одну из двух длинных скамеек, стоявших в середине раздевалки. Усмехаясь, Пятифанов неторопливо поплёлся к другу, пытаясь сказать что-то нервными смешками, и, как бы подбадривающе хлопнув бурятёнка по спине, добил:       — У нас ещё и контроша сёдня.       Бяша окончательно разочаровался в жизни, склонив голову вниз и ещё громче застонав.       — Да не ссы: прогуляем, чё, — беззаботно протянул Пятифанов, снова устремив взор на стоявшие в ряд у стенки высокие однодверные шкафчики. — Кстати, это... — парень от скуки начал скрипеть дверцами, бегло осматривая содержимое шкафчиков. — У тя лавэ занять не найдётся?       Забудаев неопределённо хмыкнул, лениво посмотрев на сгорбившегося Ромку.       — Нахрена?       — Да в Ленинку, короче, через неделю, типа, кинопередвижка⁶ приезжает, и...       Парень однако был перебит в одну секунду разразившимся приступом язвительного хохота Бяши. Ромка резко развернулся всем телом к другу, раздражённо скрестив руки на груди, цокнув и закатив глаза, а затем рявкнул:       — Да Полину я сводить хочу, придурок.       Забудаев чуть успокоился, заинтересованно приподняв брови.       — Тю, а у мя лавэ откуда, на?       — Ой, короче, понятно, — буркнул Пятифанов, продолжая скрипеть дверцами старых шкафчиков.       На мгновение в раздевалке воцарилось молчание, нарушаемое лишь усталыми шагами Ромки, скучающим постукиванием пальцами Бяши по лакированной поверхности скамейки и глухими выкриками из спортзала, когда Пятифанов, приоткрыв дверцу очередного шкафчика, заинтересованно протянул:       — Опа... Это же этого... Петрова, слышь?       — Цё?       Ромка торопливо извлёк на свет самый обычный чёрный портфель без всяких рисунков, нашивок и значков, что действительно принадлежал Антону.       Перебросившись многозначительными взглядами, парни, схватив свою находку в охапку, уселись на скамейку, как дикие звери принявшись расстёгивать молнию старого рюкзака.       — Ща глянем, чё фрики в портфелях таскают... — сквозь смех говорил Ромка, копаясь в недрах чужой сумки.       Резким движением парень достал из портфеля помятый листочек с женским портретом, в котором оба сразу же узнали свою одноклассницу.       — Опана, это Полинка, на? — восторженно протянул Бяша, вглядываясь в нарисованные искорки в глазах Морозовой. — Ну ницё се Айвазовский...       Пятифанов ничего не ответил — лишь буравил хмурым взглядом лицо своей пассии, нарисованное чужой рукою, а затем, так же резко, как и достал, смял листочек в кулаке и с силой бросил в стоявшую в углу раздевалки урну. Забудаев неопределённо хмыкнул, проследив за траекторией движения бумажки и мысленно посочувствовав судьбе столь красивого рисунка.       Кроме учебников, тетрадей и других случайных набросков одноклассника, в основном кармане рюкзака ничего не оказалось, потому парни переключились на маленькие кармашки. Ключи от дома, запасные ручки, какой-то мусор — и ничего больше.       — Хотя погоди-ка... Опача...       На свет выплыла сложенная в несколько раз старенькая купюра в пятьсот рублей. Повертев бумажку в руках, словно стараясь удостовериться, что деньги настоящие, Ромка улыбнулся точно во все тридцать два, распахнутыми глазами устремив взгляд на недоумённую физиономию друга.       — Во ведь как удачно! — затараторил парень, бросая беглые взгляды то на Бяшу, то на купюру. — Ну всё, — он шутливо пихнул друга в плечо. — Свиданка с Полинкой в силе!       — Э, погоди, на, — недоверчиво заворчал Забудаев, уже протягивая руки к пятифану, зажимаемому в руках Пятифана. — Так нецестно, на. Давай поровну!       Ромка одёрнул руку, протягивая купюру к потолку, силясь отбиться от жадного дружка, и устало затараторил:       — Ну, Бяш, ну дай я Полинку свожу, а сдачу те отдам, а?       — Ага, вам бо́льфую цясть, фто ли?       — Не, нам чё, её пополам разрезать?       Нарастающий спор прервал звук хлопнувшей в небольшом коридорчике двери. Парни резко затихли, рюкзак Антона полетел куда-то в сторону, а из-за угла показался сам владелец сумки — уставший от урока и неловко поправляющий очки Петров. Завидев парней, один из которых незаметным движением спрятал украденные деньги в карман брюк, Антон растерянно замер на мгновение, но попытался беззаботно продолжить путь к шкафчику, сделав вид, что не заметил одноклассников. За его спиной послышался нарастающий топот и несколько мужских голосов, дав понять, что урок уже закончился.       Антон негнущимися руками распахнул дверцу своего шкафчика, стоя к парочке гопников спиной и тихо ожидая следующей их потасовки — что на этот раз выкинут эти клоуны? Однако, на удивление парня, никаких привычных едких шуток в запасе у них сегодня не оказалось. Как и рюкзака в шкафчике.       Над ухом внезапно, как раскат грома, прозвучал знакомый до боли твёрдый голос, заставивший Петрова незаметно вздрогнуть:       — Слышь, где Полина?       — Где мой рюкзак? — вопросом на вопрос ответил Антон, даже не удосужившись наградить подошедшего парня взглядом и лишь прожигая глазами дыру в пустующем шкафчике.       — Где Полина? — Рома повторил вопрос чуть более грубо.       — Откуда я знаю? — устало выпалил Петров, наконец развернувшись к собеседнику лицом. — Я не слежу за каждым её шагом, как некоторые.       Фраза незапланированно вышла слишком резкой, и парень чуть сщурился, ожидая привычную хватку за шиворот или удар в нос, однако ничего из этого не последовало. К счастью.       Ничего в лице Пятифанова с последней фразой не изменилось — лишь глаза хищно сузились, а на скулах заходили желваки. Выдохнув и чуть приподняв подбородок, парень прошипел:       — Какая ж ты сволочь, Петров, — в нос резко прилетел плевок, а фигура по обычаю сунувшего руки в карманы брюк Ромки торопливо прошагала к двери, за которым вразвалочку едва поспевала ещё одна — Бяши, бросившего на Антона последний угрожающий взгляд и скрывшегося в коридоре.       «Это я сволочь?» — лишь сумело пронестись в голове, когда лицо с намазанным плевком скривилось в отвращении, а взгляд заметался по раздевалке, силясь скорее найти потерянный рюкзак.       — Э, Петров, тя умыть решили? — плевок всё же не остался незамеченным среди одноклассников.       Пропустив все язвительные насмешки мимо ушей, Антон продолжил искать глазами свой портфель — тот раскрытым и беспомощным лежал прямо под батареей, и пазл мигом сложился сам собой, ударившись в виски: заговорщический вид тех двоих, их крысиные натуры, и никого, кроме них, в раздевалке не было... Сука.       Парень тут же бросился к сумке, торопливо расстегнув молнию маленького кармашка, в котором должна была лежать купюра, что мама дала на лекарства сегодня утром.       Денег не было.

***

      — Полин, Полин, стой!       Девушка с вышеназванным именем уже направлялась по лестнице в кабинет русского языка, но, остановившись и устало прикрыв глаза на мгновение, обернулась.       За ней поспевали две знакомые фигуры — Пятифанов и Забудаев собственными персонами, заставившие Морозову обречённо вздохнуть.       — Слушай, Полин... — Ромка остановился возле терпеливо молчавшей Полины, весь подобрался, даже чуть выпрямился, а затем, прочистив горло, начал: — В кино не хочешь?       Морозова не сдвинулась с места, но заинтересованно приподняла брови.       — Какое кино?       — Ну, в Ленинку — недалеко отсюда — через неделю этот приезжает... пе-ред-виж-ной ки-но-те-атр, — отчеканил Пятифанов, усиленно стараясь ничего не напутать в названии. — Слыхала такую тему?       Бяша выжидательно вздыхал на фоне, от скуки шаркая ногой по кафелю и иногда здороваясь с проходящими друзьями по лестнице, на которой стояли все трое.       Полина неопределённо хмыкнула, бросив взгляд в сторону: на самом деле, она даже школьные постановки никогда не пропускала, а тут целый кинотеатр. Хотя перспектива идти туда с Ромой немного расстраивала.       Вздохнув и заправив прядь за ухо, Морозова вернула взгляд на выжидающее в предвкушении лицо Пятифанова — немного красное от смущения.       — Ровно через неделю? — переспросила девушка.       — Ну, примерно... Где-то на четырнадцатое число выпадет; ну, я потом, короче, уточню. Мне только мотик подчистить — и всё! — возбуждённо затараторил Ромка, временами неловко запинаясь. — Поехали, а?       Полина вздохнула, склонила голову набок, перенеся вес с одной ноги на другую, и устало улыбнулась.       — Я подумаю.       Пятифанов весь смялся, судя по всему, сдерживаясь от порыва обнять девушку, и лишь широко улыбнулся — в глазах его поблёскивали огоньки искренней радости, и Морозова невольно улыбнулась, вглядываясь в них.       — Блин, ладно, тогда, э-э... — парень неловко опустил взгляд в пол. — Ну, как надумаешь — скажи, — и, схватив стоявшего позади дружка, ринулся вниз по лестнице.       Парни спустились и уже сворачивали за угол, как будничную суету коридора на фоне разрезал мимолётный шепелявый выкрик и глухой звук удара лбом об пол.       — Ай, зараза! — воскликнул Ромка, чуть не споткнувшись об лежавшее животом вниз тело своего друга. — Ты хули на ровном месте падаешь?!       — Да фнурки... — не договорил Бяша, тут же предприняв усердные попытки приподняться на руках. — Ой, бля...       Пятифанов тяжело вздохнул, а затем, взяв Забудаева за подмышки, одним рывком поднял того на ноги — правда, со второй попытки — под аккомпанемент вздохов и ойканья обоих. Благо, коридор почти пустовал.       Шнурки на спортивных кроссовках — Бяша редко переодевался после физкультуры — у бурятёнка действительно завязаны не были. Ромка раздражённо фыркнул, бросив взгляд на лицо Забудаева, потирающего ушибленный лоб, а затем, устало вздохнув, опустился на корточки.       — Эх, бабан⁷... — протянул Пятифанов, оттягивая шнурки в разные стороны и небрежно завязывая «бантик» на чужих кроссовках. — До четырнадцати лет дожил, а...       — Да прикуси ты, — обиженно хмыкнул Бяша, незаметно оглядываясь по сторонам и внимательно следя за тем, чтобы ненароком не попасться никому на глаза в таком беспомощном виде.       Когда кроссовки были зашнурованы, Ромка с таким же усталым вздохом поднялся на ноги и, оценив степень ушибленности покрасневшего лба друга, усмехнулся:       — О, шишка будет, — за что получил грубоватый толчок в плечо и что-то до ужаса обидное, что, к сожалению, парень не расслышал.

***

      После уроков и непродолжительного поверхностного разговора с Олиной классной преподавательницей, — усталой бабушкой, которую судьба новой ученицы подозрительно не волновала — что, очевидно, не принёс никаких результатов, Антон поспешил заглянуть в школьную библиотеку: по сто раз перечитывать одни и те же книги из своей домашней библиотеки, что даже тонким слоем пыли не успевали покрываться, начинало надоедать. Оля с отцом, наверное, уже ждали в машине внизу, поэтому время поджимало.       С глухим хлопком белой деревянной двери ноздри заполнил знакомый запах книг, бумаги и старья. В середине комнаты, отведённой под библиотеку, стоял длинный стол со множеством стульев за ним, а вдоль всех стен покоились небольшие шкафы с полками, усеянными самого разного рода книгами. За длинной стойкой две библиотекарши скучающе решали кроссворды вполголоса, делая редкие глотки кофе из чашек, а в углу хрипел старый серый телевизор с тусклой неясной картинкой. Петров прошёл чуть дальше, когда увидел за углом мирно стоявшего у стеллажа с чёткой надписью на приклеенной бумаге «Русская классика»...       ...Пятифанова.       Сердце моментально ушло в пятки, но осторожно чуть выглянуло из-за них с целью поинтересоваться, что вообще такой, как он, забыл в библиотеке. Может, Полина послала за книжками какими?       Угрюмо сгорбившись, Ромка внимательно вчитывался в текст первой странички какой-то толстой книги, когда Антон всё же решился сделать шаг. Характерный звук об линолеум заставил парня в спортивном костюме обернуться — одноклассники сцепились ошеломлёнными взглядами, а в памяти Антона всплыло воспоминание о пропавших деньгах. И похититель, кажется, стоял под носом.       Пятифанов весь подобрался, торопливо поставив заинтересовавшую его книгу обратно на полку, а затем, нарочито сильно сгорбившись и засунув руки в карманы брюк, быстрым шагом прошёл к двери, обдав застывшего Петрова едва уловимым ветерком. Парень замялся, когда за спиной хлопнула дверь, и, дав себе несколько секунд на размышление, так же резко бросился к выходу.       Пятифанов уже заворачивал за угол, но обернулся на ещё один хлопок дверью — нахмуренный Антон, неловко сжав кулаки, направлялся точно к парню. Замявшись, Рома хотел продолжить свой путь, но, переборов себя, выдохнул и обернулся всем телом к однокласснику.       — Ну чё? В первый раз мя в библиотеке вишь? — небрежно бросил парень, скрестив руки на груди.       — Да не за этим я, — буркнул подошедший Антон. — Это ты у меня деньги украл?       Солнечный обеденный свет с окон освещал весь пустующий коридор, но парни стояли чуть поодаль, почти в полноценной тьме, замершей в предвкушении новых подростковых перепалок. На лице Пятифанова не отразилось ни грамма каких-либо эмоций, так что Петров даже чуть смутился.       — Какие деньги? — наконец спросил парень, чуть приподняв подбородок.       — У меня в портфеле лежали деньги, — как бы ни противился Антон, напряжение брало верх: мало ли что на этот раз выкинет стоявший перед ним одноклассник.       — Скока?       — Пятьсот.       На хмуром лице Ромки наконец проскользнула едва уловимая тень насмешливой улыбки, и Петров, чуть крепче сжав ручку портфеля и умирая от дрожи в ногах, чуть приблизился.       — Отдавай.       Пятифанов вздохнул — всё-таки его раскусили — и беззаботно слегка наклонил корпус тела назад.       — Вот смотрю на твою рожу — и у мя кулаки прям чешутся те вдарить, — намного тише, чем обычно, вымолвил одноклассник. — Но, так уж и быть, сёдня не буду: выручил ты мя, очкарик.       Петров застыл в недоумении, нахмурив брови и буркнув под нос тихое «Чё?». Ромка зло усмехнулся, дав однокласснику по лбу крепкий щелчок на прощание, и, развернувшись на пятках, удалился прочь, беззаботно насвистывая под нос незамысловатый мотив.       — И Полина в следующий четверг за-ня-та! — напоследок хвастливо бросил парень, чем вызвал новый прилив ярости в груди Антона.       Как оправдываться перед родителями? Какое наказание они ещё придумают? Будут ли вообще теперь доверять деньги? И ведь всё из-за этого урода, чёрт бы его побрал!       Ворча и ругаясь себе под нос, Петров даже как-то незаметно очутился на улице. Резкий холодный воздух ужасно раздражал, а пробегающий мимо первоклассник чуть не получил по лбу. За воротами терпеливо ворчала чёрная отцовская машина, и Антон, намеренно сильно топча снег ступнями и шагая чуть быстрее, чем обычно, переключил спектр своего внимания на семью — пересекаться с ней сейчас не хотелось вовсе.       Папа совершенно подозрительно не проронил ни слова, когда его сын, торопливо стряхнув снег с подошв ботинок, уселся на заднее сидение к абсолютно спокойной Оле — судя по всему, они с отцом даже не разговаривали, пока ждали Антона.       — Толку от разговоров с твоей учительницей нет, — чуть раздражённо прошептал Петров на ушко сестре, когда папа нажал на педаль газа и начал выезжать с территории школы.       Оля недоумённо подняла взгляд на брата, пока тот очень нервно и резко пытался засунуть перчатки в карманы куртки. Девочка лишь тихо вздохнула, опустив потускневшие глаза в пол.

***

      Отец уехал куда-то сразу же, как только высадил детей у ворот дома. Угрюмый фасад дома даже при свете обеденного дня не казался доброжелательным, особенно в такой ситуации: сейчас нужно будет сообщить маме о пропавших деньгах. Прилив агрессии, вызванный чистосердечным признанием вора, не отпускал, а сейчас к нему прибавилось ещё и жгучее напряжение, беспощадно крутившее живот.       Негнущимися руками парень постучал в массивную входную дверь, чуть подталкивая молчавшую Олю в спину, что за всю непродолжительную поездку не проронила ни слова. Через несколько секунд в глубине холодного дома, где Петрову сейчас хотелось оказаться меньше всего, раздались быстрые шаги, скрип несчастных половиц под ними, а затем дверь с характерным щелчком наконец открылась. На пороге стояла мама — непривычно спокойная, с по-доброму приподнятыми бровями, что за последние дни, кажется, словно помолодела.       — Привет, — даже поздоровалась!       Мама торопливо отошла от коврика с обувью, застыв в выжидательной позе, а дети шагнули внутрь дома, принеся с собой мимолётный морозный холод. Дверь захлопнулась.       Синяки на лице Антона никуда не делись, но уже начинали желтеть и будто бы посветлели, однако парень всё равно старался не пересекаться взглядами с матерью. Сняв шапку в первую очередь, парень плюхнул тяжёлый портфель на пол у стенки, а затем в гробовом молчании принялся за молнию на куртке, когда над ухом набатом прозвучал мамин голос:       — Купил? — интонация была совершенно беззаботной, будничной, но прозвучавшее слово казалось самым страшным событием в этот момент. Ноги едва заметно подогнулись, а сердце бешено застучало. — Антон? — переспросила мама в ответ на партизанское молчание сына.       Что нужно было сделать? Выдать Пятифанова и поднять всю школу на уши? Будто Петрову и сейчас обидных кличек не хватало! Или промолчать, придумать глупую отмазку, получить от матери, а Пятифанову дать разгуливать на свободе с чужими деньгами в полной беспечности?       Один ответ казался хуже другого, и мысли в голове бессвязно раскручивались, путаясь друг в друге, пока Антон, замявшись, поджимал губы и неловко переминался с ноги на ногу.       Под выжидательное молчание матери, наполненное напряжением, и не менее угрюмое молчание Оли Петров наконец, тихо выдохнув и повернувшись всем лицом к маме, уже не беспокоясь о том, увидит ли она синяки или нет, ровным, чётким голосом сказал:       — Мама, я потерял деньги.

***

      — Нет, я поражаюсь! Твой сын-растяпа посеял мои деньги, а тебе хоть бы хны!       — Карина, во-первых, не мой сын, а наш, а во-вторых, не твои деньги, а, опять же, наши!       — Не ври! Ты ни копейки не принёс в этот дом!       — Ты вообще не работаешь!       — А из-за кого мы здесь оказались?! Эгоист!       — Дрянь какая, а!       — Это я дрянь?! — глухой стук прилетевшей в стенку табуретки. — Как же ты меня достал!       — Это ты меня достала!       За заиндевелым окном скоротечно темнело, наверху ругались разъярённые родители, а за столом напротив Антона тихонько шмыгала носом боязливо вжавшая голову в плечи Оля. Перед Петровым стояла чашка с недопитым чаем, а сам он упирался лбом о растопыренную ладонь, бездумно прожигая взглядом одну из ничем не примечательных дощечек на полу. Вот опять родители ссорятся из-за него. Всё из-за него.       Прямо как тогда, когда маленький Петров безумно мечтал и ждал путёвку в Диснейленд на свой день рождения, а в подарок получил всего лишь щенка. Тогда родители в первый раз в жизни поссорились.       Или как тогда, когда мальчик очень ждал младшего братика, но родилась Оля. Родители кричали друг на друга прямо над Олиной кроваткой, пока лежавшая там девочка — красная, ужасно маленькая и сморщенная — громко рыдала навзрыд, и Антон от вины плакал вместе с ней за стенкой.       Это не все плохие, нехорошие, надоедливые, как парень привык думать, а он эгоист. Не виновата ни Оля, ни Диснейленд, ни щенок, ни мама, ни папа, ни Пятифанов, ни Смирнова, а он.       Всем было бы лучше, если бы его здесь не было вовсе. Интересно, изменилось бы что-то с его смертью?       Глухой, но отчётливый удар по чьей-то щеке.       Дрожащая Оля вся забилась в истерике, ещё больше прижимая ладошки к лицу, словно хотела вдавить все естественные выпуклости в собственное лицо, и на нервы действовали все её тихие всхлипы; старые стены удушливо давили, крики и удары родителей заложили уши; захотелось вырвать себе глаза, стянуть с тела кожу, вытащить ненавистное сердце из тесной груди, упасть и больше никогда не вставать, не существовать.       В коридоре раздалась звонкая трель телефона.       Захотелось со всей силы бросить аппарат в стенку.       Быстрыми и словно невесомыми шагами, чуть не смахнув кружку со стола, Антон прошагал к трюмо, нарочито сильно сгорбившись. Резко взяв трубку в руки, отчего Оля наверняка ещё сильнее вздрогнула, Петров рывком прижал её к уху, отчаянно склонив голову к аппарату.       — Антон?       Полина — не требовалось и секунды на то, чтобы распознать в хрипе старого телефона её голос. Напряжение резко отпустило. Присутствие девушки — даже просто её спокойного голоса — действовало на Петрова сродни нескольким каплям настойки пустырника, стоявшей на прикроватной тумбочке в родительской комнате. Плевать, в каком состоянии, где и когда — просто пусть всегда будет рядом.       Глубоко вдохнув удушливый пыльный запах дома, — язык не поворачивался назвать его родным — Антон прочистил горло, а затем ослабшим голосом тихо произнёс:       — Да?       По перекошенному лицу невольно расползлась улыбка. Фоном стали непрекращающиеся срывы родителей и плач Оли на кухне. Теперь в мире осталась одна только Полина — хотелось запечатлеть на бумаге формата А1 каждую частичку её тела, её ясные голубые глаза, её длинные-предлинные ресницы, её чёрные-чёрные пряди мягких шелковистых волос, её изящные тонкие пальцы, её длинные стройные ноги, её заливистый смех и её тихую улыбку. Щёки непривычно зажгло, а в груди поднялось что-то согревающе тёплое, родное. С первого дня их встречи всё было ясно — это его человек.       — Не помешаю?       — Нет, конечно, — «Я прошу тебя, звони в абсолютно любое время, никогда не опускай трубку, я готов разговаривать с тобой всё существующее время, только бы не слышать никого, кроме тебя» — вихрем пронеслись неозвученные мысли в голове.       Разъярённый звериный рёв отца наверху.       — Слушай... — начала Морозова, и Петров неподвижно застыл, силясь расслышать каждый её выдох. — Ты на выходных не занят?       Такой будничный вопрос будто бы вывел из оцепенения. В лицо Антона словно ведром ледяной воды плеснули, приведя в движение, как своеобразный механизм, намертво скомканные в клубок эйфорийные мысли. Отчётливее стали родительские выкрики наверху, а хныкающая Оля за спиной словно бесшумно выросла из-под земли. Под обмякшими ногами парень ощутил твёрдый деревянный пол, и картинка всего дома будто бы стала более тусклой. Но на другом конце провода оставалась неизменная Полина — единственное, что давало силы жить в этом богом забытом посёлке.       — Да нет.       — Тогда не против погулять сегодня-завтра?       В груди стало ещё теплее. Не придумали ещё таких слов, какими Петрову можно было б выразить всю свою благодарность девушке буквально за существование.       — Конечно, давай, — в словах отчётливо просочилась широкая улыбка, которую Полина наверняка заметила, судя по её тихому смешку.       — Только с нами ещё Катя будет. Ты не против?       Сука.       Вся эйфория одним рывком вылетела из помутневшой головы. Обещание Катиного присутствия поселило лёгкую тревогу в грудь, а предстоящая прогулка с Полиной уже не казалась столь спасительным событием.       Как же удивительно быстро Морозова способна прощать подобных сволочей!       — Ладно, — Антон обречённо вздохнул. — Созвонимся?       — Ага. Спокойной ночи! — беззаботная интонация девушки умиляла.       — И тебе.       С глубоким вздохом Петров положил трубку. Даже сюда Катя успела засунуть свой длиннющий нос!       Абсолютно все планы разрушивались под гнётом этой парочки, — Пятифанова и Смирновой — словно те были самыми настоящими вампирами, готовыми высосать всю кровь из тела Антона до последнего грамма. У обоих, вроде, даже клычки были — очень иронично.       Однако за этот короткий телефонный разговор родители и сестра никуда не делись. Антон обернулся: вжавшая голову в плечики Оля — такая маленькая и беспомощная — отчаянно закрывала уши негнущимися руками под аккомпанемент глухих бестолковых криков безумных родителей. Грудную клетку сжало, а к горлу подступили жгущие слёзы: за всё это время парень даже не попытался успокоить рыдающую сестру.       Опрометью кинувшись в залитую тускловатым светом кухню, Петров одним рывком прижал голову Оли к своей груди. На её чуть растрёпанные волосы капнуло несколько бесцветных солёных капель. Не осталось в душе никакой злости, никакого страха — только глубокая печаль и чувство пожирающей безысходности.       Неужели бедная девочка проживёт всю жизнь в этом кошмаре, гордо называющем себя семьёй?

***

      ¹Сталинизм — название политической системы, сложившейся в СССР после окончания внутрипартийной борьбы в 1920-1930-х годах. Характеризуется диктатурой Сталина, тоталитарным режимом, сталинскими репрессиями, сращиванием государственных органов и правящей коммунистической партии, цензурой, пропагандой, продвигающей культ личности Сталина.       ²Пятифан (разг.) — купюра в 500 рублей.       ³«Тату» — российский музыкальный коллектив, состоявший из Юлии Волковой и Елены Катиной и основанный в 1999 году продюсером Иваном Шаповаловым совместно с композитором Александром Войтинским. Поп-группа стала известна благодаря смелому имиджу лесбиянок, скандальному поведению, откровенными фотосессиями и др. В 2011 году «Тату» официально распались в связи с планами обеих певиц начать сольные проекты.       ⁴Земфира (Талгатовна Рамазанова) — российская рок-певица, музыкантка, композиторша, продюсерша, поэтесса и авторша песен из Уфы, начавшая свою карьеру в 1998 году. В песнях женщины любовь сопряжена со смертью, тексты глаголят о табуированных, но распространённых в обществе темах, как отчуждение, депрессия, гомосексуальность и др.       ⁵Линдси (Ди) Лохан — американская актриса, певица, модель и дизайнерша одежды. Начала свою карьеру в качестве модели в возрасте трёх лет, а чуть позже начала сниматься в кино. В 1998 году Линдси сыграла главную роль в комедии «Ловушка для родителей», а спустя шесть лет уже стала популярной киноактрисой, сыграв главные роли в фильмах «Чумовая пятница», «Дрянные девчонки» и «Сумасшедшие гонки».       ⁶Кинопередвижка — передвижной кинотеатр.       ⁷Бабан — здесь: простой мужик.