Ария Малевича

      — ...тон! Антон!       Антон распахнул глаза. Взор разрезал яркий свет синего неба с кое-где проплывающими облаками. Щёки приятно обдул тёплый ветерок, и парень, лениво потянувшись, приподнялся на руках. Под пальцами грелась зелёная трава цвета глаз младшей сестрёнки, вокруг — ни души, а вдали теплились цветные леса, овраги, дороги... Петров с наслаждением втянул ноздрями ароматный нежный воздух, мимолётно опустив в расслабившемся сознании, что вот: неужели наконец-таки дожил до лета?       — Антон! — где-то совсем рядом послышался знакомый голос и торопливый топот по мягкой земле, разбавляющийся чужим сбивчивым дыханием.       Парень с названным именем поправил очки. Поднял голову. В паре сантиметров от него возвышалась фигура Полины — стройная, изящная, лёгкая, живописная... Не существовало в мире такого слова, что могло бы всецело описать нескончаемую красоту девушки; её нежные щёки с едва проступившим румянцем, маленькие ямочки на них, длинные ресницы, каждая из которых слегка отличалась от другой — длиной, толщиной, положением — и этим только дополняла общий образ, её розоватые короткие ногти и красноватые пятнышки на белоснежной коже костяшек тонких пальцев. Её. Даже неловкой и помятой она выглядела так, словно была вторым порождением Афродиты... Да какая уж там Афродита! — Афродита и близко не стояла рядом с Полиной.       Полина. По-ли-на. Парень одними губами прошептал её имя, словно смакуя его на вкус, когда девушка опустилась на колени рядом с ним. Воздух вокруг стал ещё свежее, принеся в сознание спокойный аромат любимой ежевики. Она моргнула прищурившимися глазами — и казалось, что от каждого моргания с ресниц её сыпались едва уловимые человеческому зрению сверкающие кристаллики — один краше другого.       В руках девушка зажимала небольшой веночек из нарванных полевых цветов, чего едва касались чёрные шелковистые пряди, — ромашек, васильков, лютиков, колокольчиков, дербенников... Каждый из них стремился выделиться своей красотой, повыше поднимая тонкие лепестки к свету жаркого солнца, однако ни одно растение на планете не смогло бы затмить милоту Полины.       Она улыбнулась — легко, беззаботно, живо. Улыбнулась и протянула тонкие изящные руки к голове Антона. Макушка ощутила нежное прикосновение кое-где грубоватых, а кое-где легковесных стебельков и ярких лепестков. Полина снова улыбнулась, не проронив ни слова.       Как странно всё это было: мир казался ярче, воздух — свежее, сознание — легче, и только девушка по-прежнему оставалась столь же чудесной, ни на грамм не убавив в своей прелести. Хотелось написать детальнейшуюю картину на огромном холсте, в ярких отблесках и мазках краски содержавшей в себе простое объяснение самых потаённых тайн бескрайнего мира, чтобы будущие экскурсоводы и искусствоведы в строгих костюмах говорили: «Да, несомненно, сей художник был удостоен поцелуя музы!».       Подростки не отрывали пристальных взглядов друг от друга — казалось, обоих уже занесло в водоворот нескончаемого моря цвета глаз друг друга. Виднелась каждая неровность на румяной коже Полины, каждая ресничка и каждая трещинка на алых губах. К собственному дыханию словно бы прибавился шум чужого, затмевающий теперь тихий шелест листвы неподалёку. Кончики носов соприкоснулись, заставляя обоих едва вздрогнуть.       — Антон... — одними губами пролепетала девушка.       — Полина... — ещё тише ответил парень.       — Антон...       — Полина.       — Антон.       — Полина.       — Антон, чёрт бы тебя побрал!       Антон вновь распахнул глаза. Тёплый летний ветерок смахнуло морозным холодом, хлестнувшим по щекам, а широкий простор зелёного поля сузился до тесного кожаного салона машины. Мир словно померк, потеряв прежние краски.       — Справку на похмелье тебе никто давать не будет, нечего было гулять, — рявкнул отец спереди, обернувшись.       — Ой, всё, пап... — устало скривив брови, протянул Антон, неохотно дёргая ручку двери. Воздух стал ещё холоднее, остудив теплившиеся мысли, и ноги коснулись не мягкой зелёной травы, как там, во сне, а белого рыхлого снега, издав характерный хруст. Вслед за Антоном из салона кряхтящей машины выпрыгнула и Оля. — Я всё утро извинялся, сколько можно?       — И ещё весь вечер сегодня будешь извиняться! — продолжал отец, выразительно нахмурив брови. — Дома поговорим. Давайте, — дверь захлопнулась, а машина неторопливо умчалась прочь.       Голова трещала, больно отдавая резкой пульсацией в виски. Перед глазами тихо стояло шумное здание школы, очертания которой едва стирались в утренней тьме, а под носом скрипела снегом угрюмая младшая сестра. Голова была будто накачана компрессором, никаких конкретных мыслей в голову не лезло, и если ещё вчера парень был готов пить в таких же количествах каждый вечер, то сейчас при любом воспоминании о запахе спирта глотку выворачивало, нередко вызывая настоящие рвотные позывы, которые Антону уже успели порядком надоесть за это сумасшедшее утро.       Стоило только вспомнить об оглушающих криках матери, как голова ходила ходуном. К ним прибавлялись ещё более недовольные рычания отца и настораживающее молчание сестры, казавшееся ещё более громким, чем все ссоры родителей вместе взятые. Во рту стояла неимоверная сухость и едва уловимый привкус морса, которым мама напоила парня за утро от макушек до пяток; казалось, ещё немного — и этот морс будет литься из него со всех щелей. Антон даже ничего не ел, проснувшись; было ощущение, что при малейшем попадании в организм чего-то съестного, это что-то мигом выйдет из него, не успев перевариться. Теперь он в жизни не будет пить. По крайней мере, столько.       Бесконечные вопросы в голове продолжал и только что приснившийся в случайном расслаблении сон — там было хорошо, и, казалось, он смог даже немного приподнять тяжёлое настроение. Непонятно было только, почему там фигурировала Полина; в последнее время она появлялась в мыслях всё чаще и чаще, что слегка настораживало парня. Щёки словно налились кипятком, дав пощёчину витающему в облаках Петрову, и паренёк бегло огляделся, едва встряхнув головой.       Оля молчала — угрюмо, сжато, холодно молчала. Было в этом жесте что-то до жути устрашающее, так не идущее к лицу обычно болтливой сестрёнке, поэтому старший брат невесомо положил руку на лопатки впередиидущей Оли, начав принимать попытки непринуждённо вывести её на разговор.       — Оля? — девочка навострила ушки, но не откликнулась. — Как в школе дела?       Сестрёнка недовольно хмыкнула, резко сбросила руку брата со спины и затопала по снегу чуть чаще, стремясь далеко обогнать Антона.       Ну и ну. Что такого вчера вечером, по приезде домой, успел натворить парень, что родная сестра теперь относится к нему так? или он просто напугал её своим состоянием? или в школе всё стало ещё хуже?       Петров тяжело вздохнул, сунув руки в карманы куртки, пока Оля уже забегала на крыльцо школы. Мимо проходящие компании, силуэты которых были едва различимы в темноте только готовившейся к рассвету улицы, курили и кидали небрежные фразы друг другу, полные подросткового быта, чем очень действовали Антону на нервы. Малейшее шуршание ощущалось, как оглушительный удар в гонг, и ноги намеренно медлили, словно привязанные к гирям, оттягивая момент встречи с ещё более шумными стенами школы.       У доски прилежно выводила сегодняшнее число своим размашистым почерком Катя: волосы были аккуратно собраны в привычную косу, спина — идеально ровна, блузка — до малейших неровностей образцово выглажена и наверняка приятно пахла стиральным порошком и Катиными сладкими духами с клубникой. Словно это не она, вся такая чистая и аккуратная отличница, вчера спаивала пол клуба.       В классе было шумно ввиду поджимающего времени: не то, чтобы встать рано, но и просто встать после вчерашних приключений Антону удалось с трудом. Раздражающий свет ламп в кабинете беспокоил щурившиеся глаза, поэтому парень, с огромными моральными усилиями преодолев порог класса, не сразу заметил уже сидевшую за своим стерильно чистым учительским столом Лилию Павловну. Сердце моментально ушло в пятки, где-то со стороны раздался тихий шелест перелистывания страниц учебника, и парень вжал голову в плечи, силясь оторвать пристальный взгляд от матери Смирновой: наверняка её гадюка-дочь успела наябедничать ей обо всех вчерашних проделках компании, по пальцам пересчитывая всех участвовавших и, как обычно, выставив себя невиновной. Однако ни малейшего намёка на особые эмоции вроде насмешливых или сердитых не промелькнуло в морщинистом лице классной руководительницы, когда она бросила беглый взгляд на зашедшего в класс Петрова.       — Здравствуйте, — осипшим голосом выдавил из себя парень, от неловкости тут же кашлянув в кулак.       — Здравствуй, Антон, — совершенно будничным голосом негромко произнесла женщина, снова возвращая взгляд на бумаги под носом.       Отлегло. Парень, чуть расслабившись, ускорил шаг, проходя к своему месту. По дороге попалась парта Полины — девушка, заметив одноклассника, мило улыбнулась и помахала одними пальчиками, когда Петров ответно молча поздоровался с ней, заметив на её голове две непривычные косички. Вспомнился недавний сон, заставляя ещё сильнее ускорить шаг от неловкости, а потом в голову издевательски пришёл вчерашний вечер, блеклыми отрывками ударяясь в память, — хуже было то, что даже отрывки эти Антон помнил плохо!       Рука в области чуть выше запястья внезапно ощутила чьи-то сухие холодные пальцы, крепко сжавшие шершавую ткань рубашки. Хватка заставила парня на одних пятках скользнуть по линолеуму, обернув голову к нападавшему, — Пятифанов. Антон едва вздрогнул, но терпеливо прожигал взглядом слегка подуставшую физиономию одноклассника: несмотря на чуть более заметные синяки под глазами и слабый запах перегара, в целом, его вчерашнее присутствие в столь сомнительном месте ничего не выдавало.       — Сёдня в курилке после этого, — вполголоса стараторил Ромка, а затем так же резко, как и схватил, отпустил руку одноклассника, быстро переключив внимание на свои прежние дела.       «Где?» — хотел переспросить Петров, но кто-то опаздывавший оживлённо затолкал в спину, заставляя парня неловко двигаться дальше по ряду, а затем общее жужжание класса сбилось непродолжительной трелью звонка.       Антон торопливо повесил рюкзак на крючок под партой, на ходу доставая оттуда учебники, и, чуть пододвинув стул, поспешил встать у места как можно ровнее, наряду с ещё не проснувшимися до конца одноклассниками: дисциплина на уроках Лилии Павловны была превыше всего. Преподавательница бросила короткое «Садитесь», не отрывая взгляд от бумаг, и под общее шуршание класса под носом оказалась лакированная поверхность староватой парты. В кабинете установилась тишина, разбавляемая тихими перешёптываниями ещё не настроившихся на урок учеников и редким кашлем Лилии Павловны, когда в коридоре прозвенел второй звонок. Учительница неторопливо встала из-за стола, слегка выгладив неровности на воротнике пиджака, и тяжело — очень тяжело — вздохнув, бросила усталый, но пристальный взгляд на дочь: Катя едва заметно вжалась, но тут же поспешила выпрямить спину и убрать выбившуюся прядь волос за ухо, как бы скрывая свою растерянность за высокомерными жестами; однако было видно, что после вчерашнего ей наверняка до жути неловко находиться в одном помещении с матерью.       — Ну чего? — несколько резко начала женщина, перенеся вес тела на стол, на который опиралась прямыми руками. — Компания гуляк, отвечать пойдём? Что проходим хоть помните? — издевательская интонация матери, казалось, только сильнее играла на и так пошатывающихся нервишках Смирновой — та упорно не отрывала взгляда от текста учебника, безразлично поджав кулачок под щёку.       Одноклассники недоумённо зашептались, оживлённо переглядываясь между собой и пытаясь понять слова преподавательницы, пока ноги Антона натурально задеревенели. Сейчас всё вскроется — и вспоминать это будут до выпускного. Парню уже хватило прошлой недели, полной бесстыдных насмешек, и одного раза, когда весь класс пинал его ногами, а сейчас, казалось, это всё удвоится, утроится, так что единственным другом по несчастью у Антона будет Грохольский — тот зажатый парнишка с первой парты, часто становящийся объектом общих издёвок.       Только в этот момент вчерашние воспоминания наконец заняли основную роль в памяти Петрова: что вообще было? Вот фрагмент с неловкой прогулкой с Катей и Полиной, вот внезапное появление Ромки и Бяши, вот они всей случайно собравшейся компанией едут в сельский дом культуры, вот танцы с Полиной, вот чьи-то пьяные глаза, хруст осколков под ногами, горечь водки на языке, какой-то микрофон в руках, Катя без косы, Пятифанов, неизвестные гопники в «уточках», брань, до неловкости смело и громко вылетающая изо рта; даже конкретная фраза в голову пришла: «Давай я Юра, ты Таня». Что за Юра? Что за Таня? Кто это вообще говорил? Зато хорошо запомнился красно-синий свет милицейских мигалок, заставлявший щурить глаза, и бешенные крики родителей. Такое забудешь.       Ошеломлённый взгляд нашёл спины товарищей по вчерашним потасовкам: Забудаев беспечно ковырялся в ухе, Пятифанов качался на стуле, скрестив руки на груди, словно реплики явно знающей все подробности Лилии Павловны ничуть не волновали этих двух; Морозова непринуждённо наматывала путающиеся пряди волос на белоснежные пальцы, а Смирнова, стараясь скрыть напряжение в плечах, вчитывалась в текст учебника, наверняка проходясь по напечатанным буквам только глазами, а не мозгом.       — Ну-ка, кто у нас вчера допоздна в другом селе пил? — не унималась Лилия Павловна, хищно бросив ищущий взгляд на класс, по которому в ту же секунду пробежалась волна смелого хохота, заставив плечи сжаться ещё сильнее. — Пятифанов... — протянула женщина, вызвав понимающие кивки среди одноклассников, как бы говорящие: «Да, как и следовало ожидать, никто не удивлён». — ...Забудаев... — перекличка напоминала последние секунды перед расстрелом, а в руках Лилии Павловны мысленно возник револьвер, похожий на тот, что Антон однажды краем глаза заметил в бардачке папиной машины. — ...и Катя, — на этом слове преподавательница обречённо вздохнула, приковав усталый взгляд в фигуру дочери.       Класс взорвался громким ропотом, состоявшим из недоумённых выкриков, протяжных «У-у...» и смехом, пока сама виновница насмешек ни на сантиметр не опустила острый подбородок, гордо продолжая держать спину прямой. Напряжение в ногах заметно отпустило ввиду отсутствия среди названных фамилии Антона, но в груди тут же поднялась новая волна тревоги, посылающая всему телу навязчивые сигналы о том, что сейчас Лилия Павловна отдельно выделит Петрова, нарочно придумав для него какую-то особенную шутку, или — того хуже — расскажет про какой-нибудь ужасный вчерашний момент рук парня, о котором тот наверняка уже позабыл.       Однако нет. Продолжения сногсшибательной речи Лилии Павловны не последовало — кроме Антона, это, судя по всему, заметили и названные. Все трое недоумённо обернулись к растерянно пожимавшему плечи парню, а Пятифанов даже начал молвить роковые первые буквы фамилии одноклассника, когда был перебит учительницей:       — Пятифанов, айда-ка к доске.       — Ну, Лиля Павлвна, ну можно на следующем... — обиженно протянул Ромка, вытянув руки на парту.       — Нельзя, Пятифанов. «Два»! — гордо воскликнула Лилия Павловна, с издевательски торжествующей улыбкой на лице открывающая журнал. — Забудаев, к доске.       Названный лениво потянулся, с огромным трудом встав из-за парты, и послушно поплёлся к доске. В классе более-менее установилась выжидательная тишина, пока бедный Бяша шёл на верную смерть.       — Дочитал?       — Дочитал, — самоуверенно кивнув, бросил Забудаев, пряча руки за спину.       — Назови основную мысль произведения.       Паренёк почесал затылок, прикрепив задумчивый взгляд в потолок, будто там были написаны ответы, а затем растянуто начал:       — Ну... про любовь книвка.       По классу прошлась волна тихого смеха, быстро перебитого Лилией Павловной:       — Ну, хорошо. А конкретнее?       — А конкретнее... — Забудаев вздохнул, опустив взгляд в пол, а затем начал: — Ну, любовь, офобенно первая, — она редко вафе бывает ффяфтливой. Вот, короце, знаете, вот, например, познакомилфя ты ф какой-нибудь девоцькой крафивой, нацинаеф ей, там, цветы дарить, подарки... а потом вдруг понимаеф, фто вафе её не любиф! Потому фто любовь первая: фам хер внаеф, цё цювфтвуеф. Цювфтва незнакомые, типа, мовэт, она тебе как подрувка понравилафь подфовнательно, а ты рефыл, фто это любовь.       На лице Лилии Павловны металось недоумение вместе с некоторым уважением. Она слегка выпячивала нижнюю губу, кивая.       — Ну и вот. Луцфэ подовдать немного, утихомирить цюффтва, цем фразу в бой кидатьфя. Потому фто первая любовь — она, короце, бывает этой... трагицьной. Хер вафе внает, к цему приведёт.       — Не выражайся, — небрежно упрекнула преподавательница. — В целом... Да, да, в целом, да. А вот как думаешь, любовь Владимира была настоящей любовью или всё-таки подростковой влюблённостью?       — Ну... — Бяша заметно замялся, скрепив руки за спиной сильнее. — Э-э... — Лилия Павловна бросила беглый взгляд на висевшие над дверью в кабинет часы, а затем, встрепенувшись, поспешила открыть журнал. — Хорошо, Игорь, садись, сегодня «пять».       Помещение наполнилось шумными рукоплесканиями в сторону вальяжно кланяющегося Бяши, проходящего к своему месту. Смирнова отчего-то никак не отреагировала, хотя в любой другой день она бы — Петров был в этом уверен — сейчас хохотала громче всех. Зацепившись взглядом за едва заметные «петушки» на её косе, в груди вдруг проснулось новое чувство: приятная теплота с примесью удивления разлилась по телу. Неужели Катя специально не выдала Антона Лилии Павловне? Если то было так, то теперь парень смотрел на одноклассницу совершенно под другим углом. В душе мигом возникло чувство долга и сильное желание отблагодарить девушку. Пронесло!       — Открываем тетради, пишем сегодняшнее число... — буднично начала преподавательница, торопливо проходя к доске. — «Одиннадцатое февраля», «Классная работа»... «Со-чи-не-ние», — класс устало вздохнул, вяло взяв ручки в руки, пока Петров судорожно не мог выкинуть из головы ситуацию с неожиданной добродетелью Смирновой.       Может, они смогли подружиться? Конечно, лучше от этого особо не становилось, и находиться в одном помещении рядом с Катей по-прежнему было некомфортно, однако на подсознательном уровне чувствовался невесомый подъём по эдакой социальной лестнице класса: по наблюдениям парня, только самые модные и «крутые» смели отираться возле Смирновой, так что, скорее всего, вести дружбу с дочерью классной руководительницы, круглой отличницей и первой красавицей класса здесь считалось престижным. Пусть даже никто из одноклассников и не знал, что Антон вчера тоже присутствовал на дискотеке и что сама Катя добровольно за него заступилась, но появилось такое чувство горделивости, такое чувство успеха, что парень был готов прыгнуть всеми ногами на парту и затанцевать благодарственную джигу специально для Смирновой.       — Название сочинения... — где-то на фоне нудно продолжала Лилия Павловна, пока Антон с трудом сдерживал радостную улыбку. — «Моя будущая профессия».       Тема сочинения, однако, всё же смогла слегка успокоить бешено стучащееся сердце парня, поэтому он, поправив очки и чуть взъерошив волосы, принялся выводить название, стараясь более-менее переключиться на урок.       — Некоторые из вас выпускаются в этом году, поэтому с профессией вы уже должны определиться точно, — отчеканила преподавательница, с глухим стуком положив кусочек мела на специально отведённое под это отделение на доске.       — А Юдинцева на трассу пойдёт... — вполголоса пробормотал Пятифанов, в ту же секунду получив внушительную затрещину по лбу тетрадью от вспыхнувшей названной.       — Лера! — послышался упрёк преподавательницы.       — А ты куда? Налысо — и в кутузку? — прошипела Юдинцева.       Теперь уже Ромка вспыхнул и только замахнулся своей тетрадью на ехидно хихикающую одноклассницу, как был остановлен недовольным выкриком Лилии Павловны:       — Пятифанов, Юдинцева! Сейчас у доски будете писать, — женщина отряхнула руки от мела, пока разгорячённая парочка, высокомерно хмыкнув, наконец отвернулась друг от друга. — Следующим уроком поставим литературу: сочинение по программе у нас, а мы не успеваем, — уточнила она.       Слышались тихие перешёптывания, жужжание ламп, шелест страниц и случайное шаркание ботинков по линолеуму. Петров устало вздохнул, оперевшись о кулак щекой и вперив взгляд в чистую страницу тетради.       — Не забываем, что любое сочинение состоит из трёх абзацев: вступления, основной части и заключения, — бормотала Лилия Павловна, не давая сосредоточиться. — Красную строку отделяем двумя пальцами... — кончик ручки глухо застучал по поверхности парты, пока Антон обдумывал тему для сочинения, мысленно заставляя преподавательницу наконец заткнуться. — В конце урока сдаём.       Шарик ручки коснулся поверхности белого листа, парень задумчиво поднял взгляд наверх, а затем начал выводить первые буквы, когда Лилия Павловна, словно назло, снова начала:       — И ещё! Отвлекитесь, пожалуйста, — маленькое объявление сделаю, — большая часть класса подняла головы. — На следующей неделе, в пятницу, это будет... — женщина чуть нагнулась к своему столу, вглядываясь в маленький настольный календарик. — Это будет двадцать второе число... То есть, в следующую пятницу, двадцать второго февраля, в школе состоится... э-э... концерт ко Дню Защитника Отечества. Нам нужно, значит... подготовить номер и назначить ведущих.       Класс наполнился будничным бубнёжом, пока Антон пытался хотя бы начать своё сочинение. Мысли упрямо выбивались из головы случайными репликами одноклассников, и парень крепче сжал ручку, запустив пальцы в волосы. Выбор профессии был той темой, на которой Петров предпочитал молчать; он оставался доучиваться до одиннадцатого класса не потому, что, как говорили родители, «возможностей было больше», а потому, что ещё толком не решил, куда и на кого поступать. Казалось, ни к одной профессии душа не лежала, и парня устраивала даже перспектива работать каким-нибудь продавцом в ларьке фотопечати, но было кое-что ещё — рисование. Оля часто говорила, что её брат очень красиво рисует, просила его рисовать её любимых персонажей из мультфильмов и часто показывала рисунки матери — та реагировала совершенно нейтрально, однако сердце тепло согревалось при мысли, что кто-то действительно ценит его творчество. Не только творчество — его самого.       В голову мигом врезались воспоминания о сегодняшнем утре — как Оля холодно к нему отнеслась, — и отчего-то в глазах защипало, а грудную клетку предательски сдавило. Моргнув пару раз, приподняв брови, парень поспешил вернуть внимание на начатое сочинение. Может быть, стоило попробовать себя в роли художника...       Тем временем кабинет жужжал чьими-то фамилиями, претендующими на роль ведущих: «Смирнова!», «Юдинцева!», «Матюхин!», «Пятифанов!», «Морозова!»...       — Двое ведущих нужны, давайте будут девочка и мальчик, — тараторила Лилия Павловна. — От мальчиков кто будет?       Пятифанов в ту же минуту поднял руку явно сопротивляющегося соседа по парте вверх, нарочито тонким голосом повторяя: «Я! Я!».       — Да отпуфти, да не хоцю я...       — Я-я! Я ведуфий! — Ромка намеренно пародировал акцент товарища, получая от него обиженные толчки локтями и лёгкие затрещины.       — А вот Пятифанов и будет! — издевательски выдала Лилия Павловна, услышав в ответ ошеломлённый выдох и громкое «А чё я-то?!». — А вот среди девочек будет...       — Пятифан, батю приведёшь? — только сейчас Смирнова обернулась к соседу сзади, попытавшись принять в уставшем голосе прежнюю насмешливую интонацию, однако на самом лице её, кроме натянутой улыбки, не отражалось ни грамма радости. — Будет... это... с гитарой сидеть, с сигареткой, а мы по кругу... — она начала говорить сквозь смех. — ...и истории про Афган начнёт рассказывать.       — Слышь, иди, а? — Пятифан обиженно сложил руки на груди, пропуская мимо ушей поддакивающие смешки Катиных подружек.       Антону было не до этого. Он судорожно подбирал темы для сочинения не только ради оценки, но и ради будущего. Стать обычным художником? — ага, и умереть от голода. Стать архитектором? — ага, и, зная свою удачу, сесть после неудачного проекта. Стать дизайнером? — ага, и...       А может, к чёрту это рисование? Может, на какого-нибудь врача попробовать или юриста... Нет, кошмар какой-то.       Интересно, а Полина кем хотела стать? В общей дискуссии она не участвовала и лишь спокойно выводила ровные строки в своей тетради. Наверняка писала про то, как хочет выступать в каком-нибудь оркестре — обязательно на скрипке — и начать путешествовать... Хотелось бы и парню иметь цель в жизни.       Взгляд неосознанно завис на спине девушки, внимательно следя за её чуть двигающейся правой рукой. Как же ей шли косички! Лёгкие «петушки» выбивались из чёрной массы, а сами волосы были слегка растрёпаны, словно Полина сегодня спала с этими же косичками. Они были затянуты одинаковыми резиночками цвета летнего неба из сегодняшнего сна, и до того шёл ей голубой, подходящий к её глазам, что...       Осознание нетактичного наблюдения за одноклассницей дало пощёчину, когда, словно сквозь шум воды, прорезался надоедливый голос Лилии Павловны:       — Морозова Полина будет ведущей.       Названная встрепенулась, а Катя сзади недоумённо схватилась за косу. Пятифанов тоже заметно подбодрел, а вот увлечённому сочинением Бяше, казалось, до них не было никакого дела. Преподавательница задержала пристальный взгляд на дочери, а затем произнесла:       — Сегодня после уроков в актовом зале соберитесь, пожалуйста... Всем классом, да. Всё, всё, продолжаем урок, пишем!       Смирнова ошеломлённо опустила бессильные руки на парту, когда общий шум класса постепенно сводился на нет. Юдинцева начала что-то шептать соседке, но та, казалось, и не слышала её. Катя, как показалось Петрову, бросила последний взгляд на спину Полины, а после вернула внимание в тетрадь.       Первая строка в тетради Антона уже была написана: «Профессия — это призвание человека, а не просто способ заработка денег». Немного подумав, парень тут же добавил: «Она должна, прежде всего, радовать душу», а затем вздохнул.       «И чё дальше?».       Около десяти минут после объявления Лилии Павловны прошло, и стрелки часов злосчастно двигались к моменту трели звонка, но руки по-прежнему отказывались двигаться. Не было ни малейшей идеи в ещё не проснувшейся голове.       Катя, подобно Антону, тоже почти ничего не писала — лишь с обеспокоенным выражением лица постоянно оглядывала одноклассников. А вот Полина даже не оборачивалась, полностью погружённая в тему своего сочинения.       Через несколько минут в классе послышалось шуршание и еле слышный скрип чьего-то стула — Смирнова гордо встала с места и пулей подлетела к учительскому столу, несколько недовольно положив на него свою тетрадь с громким хлопком. Лилия Павловна недоумённо поправила очки, как бы говоря: «Всё уже?», а затем, когда дочь вернулась за свою парту, неторопливо взяла отданную вещь в руки, шелестя исписанными страничками.       — «Мама, я не хочу идти на стоматолога»... — вполголоса пробормотала женщина, когда наткнулась на сегодняшнюю дату в тетради. — Катерина! — она резко выпрямила спину, хлопнув по столу, отчего Петров чуть дёрнулся. — Где сочинение?!       — Я тебе всё понятно написала, — отчеканила Смирнова повышенной интонацией, а затем вскочила из-за парты и принялась небрежно складывать учебники с парты в свою сумку. — Ты меня слышала? — казалось, что слова для девушки были непривычными, судя по слегка надтреснутой интонации в голосе, потому как она наверняка редко грубила матери.       — Как ты с матерью разговариваешь?! — теперь и Лилия Павловна встала из-за стола, скрипнув ножками стула по линолеуму, когда внимание всего класса приковалось к этим двум.       Катя молча накинула дамскую кожаную сумку на внутреннюю сторону предплечья и, громко стуча каблуками по полу, торопливо направилась к выходу. Дверь оглушительно хлопнула, и Лилия Павловна устало опустилась обратно в кресло, закрыв лицо руками.       — Ну что за ребёнок...       Жужжали люминесцентные лампы, и тихо тикали часы на стене почти в полной тишине.

***

      — Дай закурить.       Катя сидела на корточках, опираясь на поручни этажа, предназначавшегося для выхода на крышу, что среди учащихся носил название «курилка». Шмыгнув носом, она обернулась, рассмотрев в свете февральского солнца из большого окна напротив поднимающихся по лестнице Пятифанова с Забудаевым.       — Тонкую? — девушка, зажав сигарету во рту одними губами, полезла в сумку с целью отыскать там единственную пачку.       — Давай тонкую, — Рома бегло опустился рядом, ожидая в руках заветную смерть.       Чиркнул огонёк зажигалки, и парень торопливо встал, обхватывая Катину сигарету подушечками большого и указательного пальцев. Кольца дыма оказались прямо у носа сунувшего руки в карманы брюк Бяши.       — Бушь? — Пятифанов спешно протянул теплившуюся в руках вещь другу, чуть приподняв брови, но получил в ответ лишь отрицательный моток головой.       Тесно. До чего же было тесно. Столь неуютно было существовать ни в окружении одноклассников, ни в стенах школы, ни прижимаясь ночами к тельцу ничего не понимающей Белки, ни на просторных заснеженных улицах, ни в мерзких объятиях Саши. Словно не было в этом мире для Кати места. А должно было быть! Она твёрдо верила в то, что окружающие относятся к ней намного хуже, чем она того заслуживает. Не ценят, не любят её даже тогда, когда она, вот как сейчас, прижимает к себе колени, вся угрюмая и сжатая. С чуть потёкшей тушью. Почему не любят?       Через несколько полных выжидательного молчания секунд на лестнице объявились и Петров с Морозовой: первая шла впереди, как бы показывая дорогу ничего не знающему в этой школе новенькому.       Мерзкие уроды. Как же наверняка плоско они мыслили! Не то, что Катя... Их мир крутился только вокруг работы, друзей и учёбы. Не то, что Катин! Заслуживала ли она находиться в столь ограниченном обществе?       — Здоров, Петров, — тут же небрежно бросил Ромка, заставив названного недоумённо поправить очки.       Любые звуки приходились оглушительным ударом по ушам. Во многом благодаря выпитому вчера количеству спирта. Какой же грязной она себя ощущала, когда позволяла себе опускаться в развлечения для моральных калек: выпивка, тусовки и отношения. Всё раздражало, все раздражали, но девушка ощущала себя птицей в клетке, а регулярные гулянки и алкоголь, которые изначально Катя пробовала ради интереса и разбавления до смерти скучной жизни, начинали казаться зависимостью, цепями. А теперь вот — в руках она держала ещё один шаг в могилу. Хотелось содрать с себя кожу.       Полина осталась стоять на ступеньках, явно не желая мараться об отвратительный запах табака, и Петров остался на одном уровне с ней, судорожно обдумывая в голове только что сказанные слова Пятифанова. То есть, неделю назад он и носом бы не повёл, если бы понадобилось замахнуться на Антона, а сейчас уже добровольно здоровается с ним?       — Привет, — слегка осипшим голосом неловко выдавил из себя парень.       — Чего позвали-то? — слегка зевнув, бросила Морозова, поправляя в руках тканевые ручки рюкзака.       Катя неторопливо встала на ноги, выгладив чуть помятую юбку, а её выжидательный взгляд устремился в ничего не выражавшее лицо Пятифанова, как и трое других. Откашлявшись и стряхнув пепел в пепельницу внизу, заботливо оставленную постоянными посетителями этого места, парень привычной отрывистой интонацией начал:       — Так это... А как нас вчера нашли-то ваще?       Смирнова устало вздохнула, закатив глаза. Где-то внизу послышались глухие выкрики и десятки шагов.       — Да сестра моя матери сказала, где мы...       На лестнице объявились неизвестные старшеклассники, направлявшиеся в курилку, поэтому Антон с Полиной слегка разошлись в стороны одним шагом, пропуская курильщиков.       — У-у... Я б твою сестру в разведку не взял, — небрежно протянул Ромка, а затем обменялся с кем-то из пришедших крепким рукопожатием, зажав сигарету между зубами. — Здоров.       — Да блин, она пыталась её заюлить как-то, но мамка ж сразу в милицию побежала трещать! — интонация в Катином голосе едва сменилась на возмущающуюся, но не теряла некоторой усталости. — Сразу догадалась, что я на дискотеку съебалась...       Старшеклассники зашумели фоном где-то сзади, пока компания обсуждала вчерашние события.       — А ты как вообще вчера домой-то вернулась, Полин? — Рома обернулся к Полине, слегка указав на неё подбородком.       Смирнова так же переключила внимание на Морозову, поддакнув и выжидающе приподняв брови, но в душе с одним взглядом на неё будто бы образовался тяжёлый ребристый камень. Сполохом в голову ударились вчерашние слова: «Ты сама виновата». Смутно помнила Катя, где она это услышала и в какой обстановке, но помнила точно, что фраза эта принадлежала Полине. Она неосознанно вглядывалась в зрачки чужих глаз, цветом сейчас напоминавших мутное болото, и всё ждала, когда девушка наконец посмотрит в её сторону, словно так даст ответы на все вопросы. Но Полина вела себя так, будто Кати здесь вовсе не было.       — Со знакомой, — беспечно ответила Морозова, заправив выбившуюся прядь за ухо. Только сейчас в глаза Смирновой бросились две небрежные косички на её голове. Похожие на те, что заплетал ей Саша.       — Тю! А наф подовдать? — буркнул за спиной Забудаев, пока Катя слегка нахмуренным взглядом прожигала фигуру Полины.       — Так она на мопеде была, — спокойно пояснила Морозова.       — Девка — и на мопеде? — вмешался Ромка, вынув сигарету изо рта. — Слабо верится.       Полина недовольно прищурила глаза, едва слышно вздохнув.       — Какой же ты сексист, Рома.       — Кто? — парень недоумённо нахмурился.       — Так ты бы хоть сказала, что ли, — Смирнова облокотилась на поручни, недоверчиво глядя в сторону одноклассницы. Та повернула голову — Катя поймала её мимолётный взгляд, в котором в ту же секунду промелькнуло что-то ещё. Что-то ещё.       Смирнова слегка напряглась, чуть сжав между указательным и средним пальцами палочку сигареты. Что-то Полина недоговаривала.       — Я же вам говорила. Рома, Антон, не помните? — Морозова посмотрела сначала на одного названного, потом на другого, едва распахнув глаза вопрошающе, теперь ставшие похожими на кукольные.       Оба почесали за затылками, недоумённо переглянувшись, но ответил Рома:       — Честно, я ваще нихуя не помню. Помню, вон, только, как с Петровым закорешился.       Антон подавился слюной, тут же зашедши в приступе кашля, и ошеломлённо поправил очки, округлив глаза.       — Чего?       Катя с Бяшей бросили удивлённые смешки, чуть встрепенувшись.       — Эх, Антошка, даже не помнит ничё! — протянул Пятифанов. — Ну, значит, ничё не было, — он в шутку замахнулся кулаком, отчего Антон пугливо сщурился, а затем, опустив руку, рассмеялся.       В ту минуту Петров твёрдо решил для себя раз и навсегда: больше ни грамма.       Бяша, Катя и Полина завязали какой-то небрежный разговор, обсуждая вчерашний вечер, а Рома незаметно подошёл к Антону, чуть понизив голос. Взгляд исподлобья хищно устремился в квадратные глаза одноклассника, а резкий табак хлестнул по носу, заставив скривить лицо и задержать дыхание.       — То, что я вчера по пьяни чё-то ляпнул, Петров, ещё ничё не значит. Временное перемирие — и всё. Усёк? До первого проёба.       Впрочем, то был прежний Пятифанов — не подменили. Радоваться или огорчаться такому открытию — Антон не знал. Лишь устало вздохнул, поправив очки.       — Усёк.       — Не знала, что у тебя там знакомые есть, — послышался растянутый голос сзади.       Катя обращалась прямо к Полине, держа на лице слабую натянутую улыбку и пристально вглядываясь в глаза скрипачки.       — Вчера и познакомилась, — совершенно спокойной интонацией разъяснила Морозова. — Или тебя не волновало, где я пропадала, пока вы веселились?       — Вот я и хотела бы узнать, где ты пропадала, — на этих словах Катин голос стал чуть тише, теперь напоминающий интонацию только что сказанных Ромой фраз.       Полина вопросительно подняла брови, ни разу не шелохнувшись, когда в набирающий напряжение разговор одноклассниц влез Пятифанов, судя по всему, заметив хищные глаза Кати. Причём, влез рукой, аккуратно отталкивая девочек друг от друга.       — А как я, кстати, вчера ваще напился-то? — небрежный вопрос должен был разбавить разговор, но Смирнова упрямо продолжала прожигать дыру в ровной фигуре одноклассницы.       — Так ты на фпор ф какими-то гопниками бутылку хлюпнул, на! — ответил Бяша.       Рома скривил брови в недоумении, недоверчиво вглядываясь в кивающее лицо друга, потирающего нос, как бы говорящего: «Да вуб даю, на!». Парень набрал полные щёки воздуха, неторопливо оглядываясь и выпуская набранный воздух изо рта, приподняв брови, и Антон даже без слов был целиком и полностью согласен с ним.       — Полин, — Пятифанов обернулся к Морозовой, чуть понизив голос. — А ты в кино-то пойдёшь?       Опять это кино. Что такого они там задумали, что Полина ни разу не проболталась об этом Петрову?       Девушка опустила безразличный взгляд в пол, задумчиво вытянув губы в трубочку, а затем, чуть наклонив голову в сторону, прошептала:       — Ещё думаю.       Ромка слегка отпрянул от одноклассницы, поджав губы и как бы говоря: «Чего-то долго ты думаешь», а Антон подозрительно окинул взглядом обоих. В груди что-то больно стянуло, глядя в горящие упёртой надеждой глаза Пятифанова, регулярно липнувшего к Полине. Петров прекрасно осознавал, что никакого дела ему до этого быть не должно — пусть свободно устраивают свою личную жизнь, но на донышке сознания что-то болело.       Влюблён? Нет, глупости!       То был простой человеческий эгоизм. Просто Антон с Полиной вместе в кино не ходят. Да!       — Жесть, а чё у тя синяки под глазами такие? — средь разговора невзначай упомянула Катя, прищуренно глядя прямо в лицо Ромки, ковырявшего своим ножичком грязь под ногтями. — Давай тоналкой замажу, — девушка оживлённо полезла в сумку, чуть склонившись над ней.       — Чё? Да ну не, я чё, баба, что ли? Кать, не! — тараторил Ромка, забавно пятясь от злой бестии.       — Рома, сколько раз тебе можно повторять? — внезапно вмешалась Полина, слегка повысив интонацию в голосе. — Портфель до школы я в состоянии донести сама, мог бы и поспать.       Пятифанов заметно смутился, пытаясь выдержать пристальный напор глаз своей пассии, пока остальная компания недоумённо переглядывалась. Как же сейчас Антона раздражал Рома. Упрямо не слышит Полину!       — И вообще, Рома, хватит за мной бегать. В следующий раз без букета синих роз ко мне ни на шаг! — она развернулась на одних пятках, хлестнув косичками красный нос Пятифанова, а затем со словами: — Пойдём, Антон, — схватила названного за запястье и поспешила спуститься по лестнице, таща за собой растерянного одноклассника.       — Полин! — беспомощно окликнул Рома, но девушка уже была этажом ниже.       Катя фыркнула, засовывая тюбик тонального крема обратно в сумку, и только приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, как была остановлена грубой плетью нахмурившихся глаз одноклассника.       — Катя, ни слова, — названная приподняла брови, сдерживая насмехающуюся улыбку. — Синих, говоришь? — заинтересованно пробормотал парень, почёсывая затылок, а затем, неопределённо хмыкнув и встрепенувшись, хлопнул Забудаева по плечу, неторопливо спускаясь вслед за Морозовой и Петровым. — Айда, Бяш.       — Это, кфтати... Ром... А науци-ка мя на мотике гонять, а? — немного неловко бросил Бяша, ребячливо перескакивая с одной ступеньки на другую.       — Нахера?       — Да я... к Дине фъевдить хоцю, — бурятёнок чуть смутился, почесав нос, пока голос его становился всё отдалённее.       — О-о-о, чё за шуры-муры намечаются? — издевательски протянул Рома. Ещё отдалённее.       — Да иди ты! — глухим эхом внизу.       Все ушли. Осталась одна Катя.       Нет, не одна.       — Чё, Кать, как там твой дядька-то? — послышался чей-то грубоватый, но сейчас принявший более дружелюбную интонацию мужской голос.       Смирнова обернулась. Четверо почти ровесников курили компанией, облокачиваясь кто о стены, кто о перила, как девушка, а кто — без стеснения сидя на кафельном полу.       — Так я ж с ним всё, — бросила Катя, выдохнув облако дыма в сторону большого окна напротив.       — Всё?       — Два месяца как, — девушка беззаботно кивнула, чуть приподняв брови. Воспоминание о бывшем не вызвало в ней абсолютно никаких эмоций.       — Так ты свободная теперь? Слышь, айда ко мне на хату сёдня? Мамка в город уезжает, — один из знакомых, чуть смеясь, подошёл к Смирновой немного ближе, обдав неприятным запахом пота.       В ответ девушка лишь фыркнула, резко отпрянув от перил, и, бросив бычок в компанию со словами сквозь насмешливую улыбку: «Иди нахер», поспешила вниз по лестнице, слегка расправив плечи.       Идиоты.

***

      Небольшой актовый зал был хорошо освещён лампами чуть поприятнее тех, что висели в классе. Жужжали фоном одноклассники и люди из какого-то другого, параллельного класса, сейчас сидевшие в зале на красных креслах, немногие из которых небрежно болтали с кем-то из девятого «В». Антон бегло бросал обеспокоенные взгляды на часы на руке, выжидательно сверля глазами входную дверь и уже желая скорейшего конца этого нелепого представления. Лилии Павловны всё не было, а вот отец наверняка уже ждал у школы вместе с Олей. Взбрела же в голову этой старой кляче такая по-детски бредовая идея! «Концерт»!       — Полин, у тебя телефона случайно нет? — максимально вежливо протараторил Петров, подойдя к стоявшей в сторонке ото всех Морозовой.       Девушка торопливо помотала головой, отламывая квадратик купленной в школьном буфете дешёвой шоколадки, и чуть приоткрыла рот, чтобы съесть, как, словно вспомнив о чём-то, предлагающе протянула шоколад однокласснику, приподняв брови. Антон ответно помотал головой, чуть поджав губы, и удалился. Ноги не стояли на месте, пальцы не держались в одних карманах. Каким же горем он уже наверняка казался в глазах родителей!       — А что такое? — окликнула в спину парня Полина, догнав его. — У Кати телефон есть, она сейчас придёт.       — Ага, ладно... Да мне папе надо позвонить, сказать... — Петров замялся, судорожно обдумывая в голове: говорить или нет? а вдруг засмеёт? — ...ну, чтобы заехал в магазин сегодня.       Морозова понимающе кивнула, шурша обёрткой и пытаясь поудобнее удержать футляр скрипки в одной руке. Съедено было всего пару кусочков, но то, с каким заметным наслаждением девушка смаковала эти кусочки, — даже самого дешёвого шоколада — умилительно наталкивало на мысли, что Полина наверняка очень любила сладкое. Прямо как Оля. А вот у Антона от него болели зубы.       — Кстати, а чего сегодня Катя на русском устроила?       Морозова слегка встрепенулась, чуть сщурив глаза и выдав негромкое: «М?».       — Что Катя сегодня на русском устроила, говорю? — переспросил Антон, стараясь перекричать шумевшую толпу.       — А-а... У неё, вроде, мама... Ну, такая, знаешь... — Полина хитро заглянула в глаза одноклассника, поджав губы и как бы говоря: «Ну, понимаешь, да?». — Всё за неё решает, в общем. Вот и хочет, чтобы Катя стоматологом была. А сама Катя не хочет.       — Ну и дурочка, — хмыкнул Петров. — Стоматологи счас много получают.       — Не-е, — протянула девушка. — Я бы тоже на нелюбимой работе всю жизнь отказалась работать. Даже если буду много получать. Пойдём сядем хоть, — она спешно прошла к ближайшим креслам, ведя за собой одноклассника. — А ты что сегодня в сочинении написал? — Морозова уселась на обтянутое красной тканью сидение со спинкой, положив футляр для скрипки и рюкзак на соседнее.       Антон уселся рядом и, слегка устало вздохнув, выдал:       — Что архитектором хочу быть. Но это навряд ли.       — Как здорово! — девушка мило улыбнулась, приветливо сщурив глаза. — Ты рисуешь?       — Ну, немного, да, — неловко промямлил Петров, тут же кашлянув в кулак.       — Ой, я бы посмотрела, — Полина откинулась на спинку кресла, а парень смутился ещё больше. Было приятно слышать это от неё.       В попытках отвести взгляд глаза Антона заметались по сторонам, когда наткнулись на стоявшую в конце ряда знакомую фигуру. Пятифанов беспристрастно прожигал нахмуренным взором сидевшую парочку, и Петров, поняв всё без лишних слов, устало вздохнул и, встрепенувшись, протараторил девушке:       — Ладно, я... Мне туда надо, — а затем торопливо вышел из-за ряда. Прямо в лапы Пятифанова.       Одноклассник внимательно следил за сгорбившейся фигурой Антона, а когда тот подошёл почти вплотную, чтобы выйти в зал, почти невесомо схватил его за шиворот и тихим, но твёрдым голосом произнёс:       — К Полинке не подходи больше, — показалось, что он хотел назвать парня каким-то резким словом, но осёкся.       — Нужна мне твоя Полина... — неожиданно для себя выпалил Петров, пытаясь вырваться из мёртвой хватки одноклассника. Всем сердцем понадеялся, что Полина этого не слышала.       Через несколько минут двери в актовый зал распахнулись, а жужжание ровесников стало чуть тише. Эхом по залу прошёлся громкий стук каблуков Лилии Павловны, за чем вслед вторили шаги плетущейся сзади Кати. Девушка скрещивала руки на груди и малость горбилась, выглядя сейчас ещё более хмурой, чем на первых уроках. Подходить к такой не особо дружелюбной однокласснице с просьбой показалось неловко, но что было поделать?       — Девятый «А», ушли со сцены, пожалуйста, — привычной приказывающей интонацией бросила Лилия Павловна собравшимся на сцене девятиклассникам. — Пятифанов, Забудаев, господи, ну не лезьте туда!       Часть класса Антона сидела на креслах, часть от скуки металась по сцене, часть сидела на её краю, а часть уже подходила к классной руководительнице.       — Лиля Павловна, а зачем мы так рано начали? Две недели же ещё есть, — кинул кто-то из толпы.       — Зная вашу скорость подготовки, Матюхин... — преподавательница поправила очки, окинув придирчивым взглядом свой класс. — ...это мы ещё поздно начали. Ну, собрались все сюда! Значит, так...       Смирнова, закутавшаяся в знакомый кардиган Лилии Павловны, — в актовом зале было довольно прохладно — стояла чуть поодаль матери, от скуки переступая с одной ноги на другую. Собравшись с силами и выдохнув, как перед экзаменом, Петров сделал уверенный шаг к однокласснице.       — Кать, — девушка окликнулась, но не сразу, по обычаю приподняв брови и с некоторой долей привычного высокомерия бросив небрежный взгляд на лицо Антона. — Можешь телефон на пару минут одолжить, пожалуйста?       — Зачем? — Катя скривила лицо в недоверии и некотором отвращении.       — Отцу надо позвонить.       Смирнова, цокнув, закатила глаза, но всё же торопливо полезла в сумку, бормоча под нос недовольное: «Ну неужели сложно собственный купить?..».       — Разобьёшь — купишь новый, — в руках оказался маленький кнопочный телефон, который ранее Петров видел только на красочных картинках в телефонных каталогах.       — Спасибо, — парень чуть кивнул, спешно уходя в сторону, пока Смирнова следила за ним — вернее, за своим телефоном — с нескрываемым отвращением. Каким же убогим он казался в её глазах.       Взгляд быстро окинул ненавидимых одноклассников и остановился на мирно сидящей на одном из кресел Морозовой. Катя неопределённо хмыкнула и неторопливо, как бы невзначай двинулась в её сторону.       — Нифига, ты прям как бегемот ешь, — сквозь смех выдавила девушка, двигаясь по ряду к креслу одноклассницы. — Там же калорий дофига, разжирнеть не боишься?       — Не боюсь, — беззаботно ответила скрипачка, бросив беглый взгляд в сторону пришедшей змеи.       У сцены что-то указательным тоном говорила Лилия Павловна, стараясь перекричать шумевших от скуки учащихся. Катя аккуратно села на соседнее от Полины кресло, поставив сумку на колени, и, наткнувшись взглядом на фигуру матери, чуть тише спросила:       — Блин, а чё тебя на ведущую выбрали, Поль? — зелёные глаза опустились вниз, на теребящие длинными чёрными ногтями пальцы, но с губ упрямо старалась не сползать насмешливая улыбка.       — А что? — совершенно спокойно вопросом на вопрос ответила одноклассница, отчего Смирнова едва заметно хмыкнула. Любая другая её подружка сейчас побежала бы умолять классную руководительницу отдать главную роль Кате, а вот Морозова упёрто не прогибалась перед сплетницей.       — Да нет, ну, просто... Мама меня обычно всегда выбирала, — последняя фраза была брошена заметно тише, словно Смирнова выдавала девушке какую-то личную тайну.       Обидно было не столько из-за глупой роли какой-то ведущей, а сколько из-за того, что родная мать, ранее всегда ставившая свою дочь на первое место, сейчас вдруг сделала выбор в пользу другого человека.       — Обсуди это с ней, — несмотря на заботливый посыл предложения, интонация в голосе Морозовой была абсолютно безразличной, что хорошо действовало Кате на нервы. Последняя уже хотела раздражённо выдохнуть и уйти, но, задержав полный отвращения взгляд на своей компании таких, как она, что сейчас непривычно стояли в сторонке от своего негласного лидера и, хихикая, шептались, решила, что лучше всё же остаться с Полиной — она хоть не такая гадюка.       Слева послышался глухой звук отломленного от плитки шоколада кусочка, а затем под носом оказалась полоска молочного, пахнущего ужасно дёшево.       — Будешь?       — Не-ет, ты чё? Я ж сладкое не ем, — чуть смеясь, протянула Катя, отрицательно мотая головой.       — Разжирнеть боишься? — передразнила её Полина, заворачивая шоколад в руках обратно в обёртку.       Смирнова усмехнулась, лишь выдохнув воздух из носа, пока одноклассница безобидно посмеивалась.       Боится.       — Спасибо большое, Кать, — к девочкам почти невесомыми шагами прошёл Антон, протягивая названной её телефон.       Девушка лишь угукнула, задержав взгляд на тёмном экранчике.       — И это... Спасибо, что меня сегодня перед Лилией Павловной прикрыла, — малость неловко бросил парень, чуть склонившись.       Катя скривила лицо в недоумении и пробурчала под нос лишь тихое: «Чё?», когда Антон уже удалялся дальше по ряду. Сплетница удивлённо усмехнулась, а затем повернула голову к не менее ошеломлённому выражению лица Полины.       — Это он про то, что ты его Лилии Павловне не выдала?       — Так я говорила ей, вроде... или нет... — девушка подняла глаза к потолку, пытаясь вспомнить события вчерашнего вечера, что, впрочем, оказалось безрезультатным. — Короче, ладно, — она слегка махнула рукой, тут же переместив внимание на телефон. — Слушай, а ты со вчерашнего вечера Сашку нигде не видела? — девушка зашла в книгу контактов, заправив выбившуюся прядь волос за ухо.       — Нет. А что?       — Понятненько... — немного расстроенно промолвила Катя, даже не обернувшись на Морозову. — А ты куда после репетиции?       — У меня скрипка.       — А потом?       — Потом домой.       — Блин, давай, может... погуляем после твоей скрипки? М? — Смирнова обернулась к собеседнице, с некоторой долей умоления в глазах прожигая аккуратно облизывающую испачканные в шоколаде пальцы Полину.       — Что за повод?       — Что? Да нет, просто... Ну... я домой идти не хочу. Да и сестра уже уехала, — сплетница опустила взгляд вниз, теребя в руках телефон.       — Я не хочу, — Морозова схватила портфель и футляр для скрипки в обе руки, уже готовясь подняться с места.       — Почему?       — Катя, я просто не хочу, — девушка немного понизила голос, словно мама пыталась вдолбить в голову малышу простые мысли. — Это уважительная причина.       Смирнова понимающе кивнула, снова опустив слегка меланхоличный взгляд вниз, когда одноклассница с характерным шуршанием поднялась с места.       — И ещё, Катя... ты у Саши деньги занимала. Он просит побыстрее отдать.       Что-то сдавило виски.       Катя резко подняла голову на Морозову: та, в последний раз филигранно стерев одними губами остаток шоколада на подушечке среднего пальца, приподняла подбородок и, едва заметно улыбнувшись, спешно ушла к сцене, унеся с собой летний аромат ежевики. Ежевики, что теперь росла не в цветущем бабушкином саду, а на задворках рядом с угрюмым полуразвалившимся домом в заброшенной деревне.       На мгновение всё тело будто налилось свинцом, прокручивая в памяти события прошедших дней. Катя распахнула глаза, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, пока Морозова, накидывая на плечо тканевый рюкзак и слегка касаясь руками спинок кресел переднего ряда, лёгкими шагами двигалась к сцене.       — Подожди, а ты откуда..? Подожди! Полин! — осипшим голосом отрывисто молвила Смирнова в спину беспечно удаляющейся от неё одноклассницы.       Пазл сложился. Может быть, не совсем точно, но крошечные догадки оглушающе кричали о своём присутствии.       — Полина Морозова, подойди, пожалуйста, сюда! Ага...       — Я, короче, умею на гитаре играть...       — Хорошо, Пятифанов, какие ещё номера поставим?       — Ну, Лилия Павловна, это ж ужас просто...       — А я вот могу...       — Кто может плакат нарисовать, ребята?       Фразы матери и одноклассников слышались приглушённым фоном сквозь толщу воды. Вчерашнее отсутствие в зале Полины вместе с Сашей, лёгкое возвращение Морозовой домой — очевидно, не на мопеде со знакомой, полное игнорирование всех Катиных звонков, небрежные косички, так похожие на те, что Кате когда-то заботливо заплетал молодой человек, и, в конце концов, только что брошенная скрипачкой фраза. Нужно было быть идиотом, чтобы не начать хоть что-то подозревать.       Катя ошеломлённо выдохнула, из раза в раз прокручивая в голове последние события, а затем, одним резким движением схватив сумку, поднялась и спешно направилась к выходу. Каблуки гулко стучали по деревянному полу, а сердце — в грудную клетку. Последней каплей стал громкий звук хлопнувшей двери, образовавшей в коридоре негромкое эхо.       — Катя, ты куда?

***

      — Катя и тебя не любит? — в тишине пустого коридора голос Антона казался более громким, чем обычно.       Одноклассники стояли у закрытого кабинета музыки, ожидая учителя. Полина теребила в руках ручку футляра для скрипки, а Антон время от времени протирал стёкла очков тканью рубашки. Репетиция была закончена спустя недолгих минут пять после ухода Смирновой, когда Лилия Павловна и девятый «В» сошлись на том, что придут с новыми идеями завтра, но, поскольку Петров уже сказал отцу о том, что сегодня задержится, мог позволить себе ещё немного поболтать с Морозовой до возвращения её репетитора по скрипке.       Обеденное солнце бросало лучи света в спины одноклассников, а под школьными ботинками скрипел старый деревянный пол. Уроки уже были закончены, поэтому немногие кабинеты в школе ещё были открыты.       Полина неопределённо хмыкнула, словно обдумывала, как отвечать на заданный парнем вопрос.       — Сейчас — не знаю, а раньше, вплоть до класса седьмого, она меня прямо-таки ненавидела.       — Из-за чего это?       — Ну, как я поняла, ей не нравилось, что её мама, Лилия Павловна, часто сравнивала меня с ней: она же у нас что-то вроде лучшей ученицы класса, а тут внезапно я объявляюсь — ничуть не хуже неё, оказывается, — Морозова говорила со слегка раздражённой интонацией в голосе, пытаясь в полной мере передать степень своей озлобленности. — Меня тогда задирали жутко... и какие слухи про меня ходили — кошмар! Вот... примерно как у тебя сейчас, — последние слова были брошены заметно неловко, но Антон лишь усмехнулся. Постоянной травли от одноклассников он не получал, но иногда прилетавшие на парту детские записочки с корявыми посланиями вроде: «Очкарик-в-жопе-шарик» или «Петров, по скока дозу продаёшь?» напоминали о том, что в не особо дружелюбный класс парень ещё не вписывался. Очевидно, что коллективная ненависть из-за пустяковых причин была, но не поголовная.       — И били так же? — под словом «били» Петров воспринимал тот мимолётный случай с пинками от всего класса за драку с Пятифановым или частые стычки с ним же.       — Нет, до кулаков дело не доходило — так, словесно подначивали, но сильно. Один только Пятифан от меня не отворачивался, — одноклассница подняла спокойный взгляд влево, картинка за картинкой вспоминая ужасы недалёкого прошлого. — Всё бегал за мной, от Катиных подружек защищал... — на губах зашевелилась улыбка, показавшаяся Антону тёплой, но, судя по последовавшему далее смешку, оказавшаяся не более, чем лёгкой насмешливостью.       — Отчего тогда ты его так не любишь?       — Не люблю?       — А нет? Извини, мне так показалось.       В груди поднялся сильный интерес, разбавляющийся нотками странной... ревности? Морозова слабо усмехнулась, воссоздавая в памяти поблёкшие картинки минувших дней, пока Петров чуть дышал, стараясь уловить в душе ускользающие «хвостики» непривычного чувства. Что-то похожее с ним было тогда, когда однажды на Новый год десятилетнему Антону подарили только мешочек с конфетами, а его младшей сестре, вдобавок к конфетам, — ещё и новенькую куклу с раскраской.       — Ну, поначалу мне это нравилось... — растянуто начала Полина, малость приподняв подбородок. — Я даже практически на все его приглашения на эдакие свидания отвечала — и мне приятно было! Он милым был, и эта мини-романтика такой по-детски невинной казалась... — она мечтательно улыбнулась, и Антон против воли улыбнулся вместе с ней, чувствуя в груди неприятное жжение. — Но с возрастом он... — девушка осеклась, недоверчиво нахмурившись.       Полина замолчала, оглядевшись, словно на парочку вот-вот могли напасть разбойники или дикие звери — вроде Смирновой с Пятифановым.       — Он... Не знаю, что с ним случилось, одно только могу сказать: он собственник жуткий! — эдакой «сплетничающей» интонацией чуть ли не прошептала скрипачка, склонившись к однокласснику. — Да и я позже поняла, что никакого будущего с ним нет. Ну, вот кем ты его видишь лет через пять? — голос Морозовой приобрёл привычные оттенки повседневности.       Уловив в эмоциях девушки явное отвращение к её ухажёру, Петров ответил почти сразу же, заметив в себе необычайную смелость в обсуждении окружающих:       — М-м... Каким-нибудь лысым зеком, сидящим за убийство.       — Вот и я о том же! — Полина заметно встрепенулась, оживлённо закивав. — А ещё он как-то слишком... заинтересован мной, что ли, — она задумчиво коснулась щеки ребром указательного пальца, аккуратно подбирая слова. — Вот, например, в классе пятом сказала ему как-то раз, что ему идёт его ветровка — он ведь до сих пор её носит, упорно не снимает.       Спортивная ветровка с высоким воротом и тремя полосками на каждый рукав, до нитки пропахшая резким табаком, — Антон действительно ни разу не заставал Пятифанова в чём-то, кроме неё.       — Правда, очень упорно старался потом её мне подарить после моих слов. Она ему тогда ещё так велика была! — девушка засмеялась, а Петров постарался изобразить в голове образ маленького одиннадцатилетнего Ромки, утопающего в отцовской ветровке. Картинка вышла довольно забавной, и парень подхватил смех одноклассницы. — Или вот раз упомянула в разговоре случайно, что мне нравится Шопен, — он мне на следующий день все уши прожужжал его биографией!       Петров снова рассмеялся над детскими проделками Ромы в нелепых попытках привлечь внимание Полины.       — А вот ещё! — теперь парочка напоминала Антону сплетничающих подружек вроде тех, из Катиной компании. — Как-то раз, когда со школы домой возвращалась, на меня стая бездомных собак начала лаять, — Полина чуть скривилась, словно одно воспоминание о том дне вызывало у неё отнюдь не приятные чувства. — Тогда Пятифан — представляешь? — появился буквально из ниоткуда и всех их разогнал.       Антон вновь хотел усмехнуться, но лишь недоверчиво нахмурился.       — Он следил за тобой?       Морозова заметно замялась, явно не ожидая услышать такой вопрос, а затем, поправив чёлку набок, неловко вымолвила:       — Ну, наверное... Я не знаю, — какой-то тревожный огонёк промелькнул в её глазах, тут же смывшийся новой волной накативших воспоминаний. — А вот с моим дедушкой он поладил тогда, когда тот ещё до паралича забирал меня со школы. Всё расспрашивал обо мне; дедушка говорил, что Рома часами готов был стоять и говорить обо мне, представляешь?       Полина беззаботно захохотала, а Антону отчего-то сделалось жутко; неизвестный телу страх перед Ромкой закреплялся смехом Полины, в такой обстановке показавшимся ему натурально безумным.       — А ты хорошо его знаешь, — буднично выпалил Петров, стараясь перевести тему разговора.       — Я знаю о нём ничего хорошего.       Морозова резко успокоилась, прочистив горло и убрав одними ногтями лезущие на лицо пряди волос. Прищурившийся взгляд нахмурился и отвёл внимание куда-то в сторону. Стало тихо.       — А Катя что? Ты её простила? — в наступившей гробовой тишине вопрос Петрова прозвучал неким сокровением, тайной.       Где-то в конце коридора послышались чьи-то торопливые шаги, глухим эхом ударяющиеся о синие стены школы.       — Нет.       Из-за угла показалась фигура доселе неизвестного Антону зрелого мужчины в клетчатой рубашке, что, судя по внезапной оживлённости Полины и последовавшей за ней быстрого приветствия, являлся учителем музыки.       — Здравствуйте, — произнёс Петров, пока учитель, звеня ключами, направлялся к своему кабинету.       — Ладно, до завтра? — Морозова мило улыбнулась, постепенно отдаляясь, отчего парень ответно улыбнулся и тоже выпалил под нос тихое: «До завтра».

***

      За спиной оглушительно хлопнула деревянная дверь, а нос вмиг уловил резкие и сильные запахи хлорки, табака и чего-то странного, инородного. Палёное сено и гнилое тряпьё.       Возле старого окна в конце помещения — кто стоял, кто сидел на подоконнике — расположилась немногочисленная женская компания смутно знакомых десятиклассниц, что с появлением в уборной Смирновой заметно встрепенулись.       — О-ой, Катюха, сколько лет!       — Сминова-а, привет, айда к нам!       — Привет-привет, Катюш!       Катя торопливо прошагала к оживлённой компании, спешно здороваясь, обнимаясь и чмокаясь в щёку с каждой.       — Мне твоя мамка сёдня «двойку» карандашом поставила, блин, сотри её в журнале, Катюш, я тя умоляю! — с долей шутливого умоления в голосе произнесла низкая русая девочка, зажимающая сигарету между указательным и средним пальцами.       Компания разразилась вульгарным хохотом, что поддержала и Катя, мысленно умоляя девочек наконец заткнуться. Тут и там понеслись будничные разговоры, новые сплетни и интрижки.       — Привет-привет, ага, а вы чё тут делаете? — сквозь смех выпалила сплетница, заметя на подоконнике какой-то странный предмет.       — А, это, короче, смотри... — протараторила худощавая брюнетка, спрыгивая на пол с подоконника и подхватывая в руки пластиковую бутылку, наполненную чем-то мутно-беловатым. — Нам, короче, Чистяков предложил, сказал: это ваще клёво, счас все это курят.       — Так а чё это?       — Трава, попробуй, — под носом оказалась пахнущая жжёной травой бутылка с воткнутой в неё трубочкой, что, судя по всему, предназначалась для курения.       Смирнова звонко захохотала, пятясь назад.       — Жесть, вы чё, девчонки? Это ж для дегенератов развлекаловки.       — Да ну, реально попробуй, знаешь, как расслабляет?       — А я счас всё ма-а-аме расскажу... — продолжая смеяться, протянула Смирнова, издевательски приподняв подбородок, чем вызвала новую волну смеха у развесёлой компании. — ...что вы тут всякой гадостью балуетесь!       — Да-а, Дёмина, ты чё? Она ж у нас, Катенька, даже не курит, вся хорошенькая такая! — бросил кто-то в шутку, наигранно растягивая интонацию в голосе.       Хотелось вырвать всем присутствующим здесь волосы — лишь бы заткнулись и дали Кате в тишине разобраться со своими проблемами.       — Да давай, Катька! Или слабо? — кто-то слабо дёрнул девушку за косу, отчего та раздражённо выдохнула, но, не теряя насмешливые нотки в голосе, наконец сдалась:       — Да ладно уж, давайте.       Смирнова сделала буквально один-единственный невесомый вдох, тут же скривив в отвращении лицо и резко отпрянув.       — Фу-у, ну и гадость...       — Да блин, ты ещё попробуй!       — Счас, подождите немножко, я это... — девушка наконец отвернулась от столпотворения, резко расслабив мышцы лица, и спешно прошла за угол к умывальникам.       Из толстой сумки на свет выплыл маленький телефон, пока его владелица нескончаемо кашляла, старательно пытаясь очистить горло от мерзкой дряни. За углом продолжали болтать и смеяться знакомые, до которым сейчас Кате не было абсолютно никакого дела. Пальцы судорожно щёлкали по крохотным кнопочкам, а сердце бешено билось. Шанс того, что он возьмёт, был крайне мал, но девушка и без него уже всё знала. Очередное игнорирование она приняла бы как конец отношениям.       В ухе загудели гулкие гудки, и Смирнова принялась бесцельно шагать от одной стены к другой и наоборот, нервно теребя пальцы.       Шуршание.       — Алло? Ты, Катюш?       Мразота.       — Кать, прости, пожалуйста, что тогда уехал и не отвечал. Мне папка срочно позвонил вчера, сказал ехать, а потом я телефон где-то посеял. В эти выходные приеду, Кать, уже прикупил тебе кое-чё.       Смирнова издевательски кивала с каждой фразой собеседника на том конце провода, но последняя фраза заставила на мгновение остановиться.       — Кать?       Может, стоило сделать вид, что девушка ни о чём не была в курсе? Навряд ли найдётся в такой глуши ещё один парнишка при деньгах, обещающий сразу же после выпуска из школы хорошую жизнь в столице...       Нет, что за вздор!       — Гуляев, я всё знаю.       Катин голос на её гордость прозвучал твёрдым, как сталь, и в трубке резко замолчали, как и за углом.       — В смысле? — Саша нервно засмеялся, наверняка растягивая по выбритому лицу свою фирменную кривоватую улыбку.       — Что у тебя с Морозовой?       За стенкой оживлённо зашептались.       — В смысле, Кать? Не понял, с какой Морозовой?       Хотелось со всей силы кинуть телефон в кафельную стенку.       — Не юли, Гуляев, кого ты вчера домой отвозил? — интонация в голосе стала выразительнее, и Смирнова едва склонила корпус тела к полу. — Кому косички заплетал?       — Ой, Кать...       — Ну? Чё «Кать»?       — Послушай...       — Слушаю.       — А-ах! Это же её тот... — активно зашептались за углом. — ...двадцатилетний дядька, не?       — Ему же двадцать четыре было.       — Да нет, это бывший уже.       — С Морозовой изменил, серьёзно?!       — Да походу...       Катя металась от стенки к стенке, крепко сжимая в руке чуть ли не до скрипа кряхтящий ненавистным голосом телефон. К уголкам глаз подступали жгучие слёзы, что девушка сразу же аккуратно, стараясь не размазать тушь, вытирала пальцами.       — Всё, Гуляев, иди гуляй! Не... Хватит опрадываться, мы расстаёмся... Чё?       За дверью в коридоре глухо послышались чьи-то случайные шаги.       — Я сказала: мы расстаёмся! Не звони мне больше... Не звони, слышишь?       Щелчок кнопки и гудки. С окончанием разговора, казалось, накопившиеся чувства наконец навалились целой волной. Рука, зажимающая телефон, бессильно упала вниз, а под спиной опорой оказалась холодная кафельная стена. К горлу подступили горячие слёзы, сжимая грудь, и девушка медленно сползла вниз на корточки, закрывая лицо руками. Не столько было обидно из-за очередного бывшего, сколько из-за того, что предательницей так внезапно оказалась самая безобидная из Катиных подружек. Чёрт бы побрал эту Морозову!       Глаза заслезились, а едкий запах запрещённого вещества, распространившийся на всю уборную, лишь сильнее действовал на нервы. Никому нельзя было доверять — сколько раз она повторяла себе эти слова перед сном, а затем снова наступала на одни и те же, всё одни и те же грабли? А ведь ещё считала Морозову надёжной несплетничающей подругой, которой могла доверить хотя бы часть закопанных глубоко в себе секретов! Почему всё так вышло?       Не особо теперь волновала судьба туши на глазах. Катя угрюмо упёрлась лбом в коленки, когда со стороны послышались робкие шаги.       — Катю-юш, ты чего?       — Чё случилось, Кать?       Смирнова всхлипнула носом, отчего двое из пропахшей травой и сигаретами компании опустились к ней на корточки, осторожно пытаясь вытереть слёзы с щёк подруги или успокаивающе погладить по её плечам.       — Да Морозова, короче... — осипшим голосом, постоянно меняющим тон, начала Катя, приподняв голову. — ...парня у меня увела Морозова.       — Серьёзно?       — Это «первая скрипка»-то?       — Ага, она!       — Жесть какая...       — А мне она всегда шалавой казалась!       — Кать, ну... Я завтра всем расскажу!       — Мы завтра всем расскажем, Кать!       Смирнова кивнула, снова зашедши в приступе слёз. Если бы не эта Морозова... Если бы не Морозова!       В голове вспыхнул её образ — столь раздражающе милая и приторно-сладкая девочка без единого недостатка. Хотелось плюнуть в её миловидную рожу, испинать ногами, сбросить с обрыва, лишь бы больше не мозолила глаза. Какого чёрта у неё хватило смелости уводить парня у Кати?!       Вокруг забегали подружки, кто протягивая бумажные платочки, кто — сигаретки, кто — мицелярку. Катя не была этим тронута, нет: именно такая реакция должна была быть у каждого заметившего её слёзы!       — Ой, дайте, этот... — Смирнова бесцельно протянула руку в воздух, заметив странное желание закурить ещё раз. Будет жалеть об этом завтра, но не сегодня.       В руках почти сразу же оказалась знакомая пластиковая бутылка, а у губ — самодельная трубочка. Грудь что-то тяжелило, хотелось отпрянуть от всех и сбежать куда-нибудь в поле, на свободу, но под носом была лишь очередная дрянь.       Голова чуть закружилась, бессвязано перемешивая в голове последние события, слова и отголоски.