blind spot

      — Так, когда тебя должны отпустить?       Какёину приходится выплыть из вязких мыслей, чтобы сосредоточиться на голосе прямо перед собой. Он тянет сухие губы в искренней — как он надеется — улыбке.       — Через неделю, — отвечает он, внезапно чувствуя на виске тяжёлый взгляд. — Они должны убедиться в том, что…       Скажи это.       Ну, давай же.       Это несложно.       Ведь так?       Какёину не удаётся выдохнуть — отпустить — эти слова с первого раза. В лёгкие свинцом опускается давно позабытая им беспомощность: он так не вовремя вспомнил, что…       — Кроме потери зрения моему организму ничего не угрожает.       На самом деле он, правда, считал, что его удастся спасти. Фонд Спидвагона обладал самыми последними технологиями, что не могло не обнадёживать. При первом пробуждении он запаниковал, обнаружив, что ничего не видит, но врачи уверили его в том, что опасаться нечего.       «Мы сделаем всё возможное», — сказал один из них, и Какёин поверил, позволив гулкой надежде проскользнуть к губам, растянувшимся в то несчастное мгновение в слабой искренней улыбке.       Когда этот же человек после бесконечных процедур, не подаривших Какёину ни капли облегчения, сочувствующе сжал его напрягшееся плечо каких-то полчаса назад с бесполезным: «Мне очень жаль» — мир вокруг Нориаки начал обращаться в пепел.       Какёин сравнил бы это въедающееся в нервные окончания чувство с пронзающим мозг паразитом, отобравшим у него хрупкую свободу — или её жалкое подобие.       Он мало смыслил в истинном значении странного дребезжания костей после особо сильного удара сердца о рёбра при тех словах, но знал, что это было безумно больно, и он явно не хочет повторять подобный опыт вновь.       Ему всё ещё не верилось. Новость всё ещё витала в воздухе, но ему казалось, что он пребывает где-то за пределами этой палаты, этой больницы, этого мира — словно всё, что случилось, его не настигло, и на самом деле всё хорошо.       Какёин не был склонен к самообману, но сейчас он как никогда помогал ему держаться на плаву. Барахтаться, задыхаться, медленно умирать, но не тонуть, изо всех оставшихся сил пытаясь не захлебнуться в сдавливающих тело бушующих волнах.       Он заталкивает беснующиеся мысли, туго переплетённые с паникой, в самую глубь черепной коробки. Силой заставляет себя забыть о том, что слышал полчаса назад, и с трудом пришивает к разваливающейся маске ещё одну — чуть более уродливую, чуть менее убедительную.       Стежки накладываются друг на друга плотными зигзагами, но он не успевает прижать маску достаточно близко к коже — потому что краешек отваливается, когда на плечо внезапно обрушивается чья-то рука.       — Эй, не смей киснуть. Выражением твоего лица можно пугать детей.       Польнарефф.       Его горло сокращается, и Какёин выдавливает из него нечто вроде смешка, — он отдаётся горечью, что вязью расползается по гландам, намереваясь добраться до самого пищевода.       Ничего не было.       Всё в порядке.       Всё будет, как прежде.       Не смей киснуть.              Он принимается копаться в воспоминаниях о путешествии и искать в них что-то светлое. Какёин растягивает губы в неубедительной улыбке, так и не сумев скопировать её у того, кем он был до этого ужасного происшествия.       Тот Какёин сочувствующе качает головой на его жалкие попытки и прячется за тяжёлыми дверьми, забирая с собой крохи оставшихся счастливых воспоминаний. Потому что они принадлежали только ему. Не тому, кто прямо сейчас пытался подыграть своему другу.       — Детей можно пугать лишь твоей ужасной причёской, — он слышит, как Польнарефф давится возмущённым вздохом. Почти натурально. Почти не натянуто.       — На свою посмотри, ёбаная Рапунцель.       — Говорит мне человек с Пизанской башней на голове.       Видимо, Польнарефф на жалкое мгновение, заставившее звенящее от напряжения веселье между ними натянуться ещё сильнее, забывает о его проблеме, потому что по привычке шутливо замахивается, намереваясь несильно толкнуть Нориаки в плечо.       Какёин слышит, как воздух разрезает уже стремящаяся к нему рука, но ожидаемого удара, от которого он и не попытался бы увернуться, зная, что не почувствует после него ни капли боли, не следует.       — Раздражаете, — раздаётся грубый голос Джотаро. Какёин невольно поворачивает голову к нему.       Забудь.       Он бы закатил глаза. Если бы мог.       Впрочем, Польнарефф наверняка вполне справляется с этим без него.       — Эй, громила, убери от меня своего баклажана-переростка. Какого чёрта?       Странное копошение заставляет Какёина отвлечься от приставших к стенкам черепа мыслям и нахмуриться.       Ему приходится прекратить спустя какие-то секунды, потому что от этого движения виски начинают ныть. Его охватывает неожиданная слабость, — он старается незаметно опереться о лежащие за спиной подушки и соскрести липкую тревогу с тела.       — Мы навестим тебя завтра, — на обожённое сотнями прикосновений плечо опускается ладонь. — Отдыхай, Какёин.       — Спасибо, Джостар-сан, — улыбается — пытается — Какёин. Шаги болезненно долбят барабанные перепонки, и ему приходится прикусить язык, когда с него почти слетает жалостливое: «Вы ведь позволите мне остаться?»       Потому что сейчас он бы не смог объясниться по-человечески. Рассказать о важности этого путешествия для него. Убедить их в том, что он такой же, и проблемы на самом деле нет.       Просто очередное препятствие.       Просто неудобство, с которым можно ужиться.       Просто ещё одно испытание на прочность.       Дверь закрывается с тихим отзвуком ударившейся о рёбра назойливой мышцы.       Они уходят.       Воспоминания, которые он хотел прокрутить ещё раз, путаются под натиском стянувшей тело усталости. Голова обессиленно откидывается на изголовье. Белый шум, не вовремя прокравшийся в уши, не позволяет ему сосредоточиться ни на чём конкретном — его неизбежно тянет ко дну, и он не знает, за что ухватиться, потому что его окружает полнейшая темнота.       В отличие от него, сам по себе появившийся Hierophant Green ещё был способен чувствовать чьё-то присутствие без помощи зрения. Какёин заинтересованно склоняет голову вбок, когда осознаёт, что из палаты вышли не все.       — Уже успел избавиться от трупа Польнареффа и теперь примешься за меня? — непринуждённо — как ему кажется — спрашивает он. Какёин улавливает звуки шагов, но в какой-то момент отвлекается. Матрас кровати не прогибается, ножка стула не скрипит, что значит: Джотаро не собирается оставаться здесь надолго.       Да и зачем ему это?       У него нет сил, чтобы задуматься о причине всплывшего в распухшей голове вопроса.       Он без понятия, где конкретно сейчас находится тот, кто внезапно решил задержаться в его палате подольше. И оттого ему становится дурно.       — Левее, — говорит Джотаро, видимо, замечая охватившую Какёина растерянность. Нориаки послушно поворачивает голову чуть влево, посылая ДжоДжо мысленную благодарность и слепо (Какёин поражается своему внезапно проснувшемуся чувству юмора) надеясь, что он его понял.       Молчание патокой оседает в горле. Он не пытается нарушить отдающую звоном тишину своими ненужными словами. Не тогда, когда к сошедшим с ума сверчкам в голове присоединяется надоедливая обезьяна с барабаном, снабжённом металлическими тарелками, и принимается бешено перетирать его мозг между ними.       Внезапно заговоривший первым Джотаро перехватывает обезьяну за горло. Так же сильно, как жгучая обида затягивается на шее Какёина удавкой после небрежно брошенного:       — Ты не можешь отправиться с нами в Каир.       Вопрос слетает с губ, прежде чем он успевает остановить себя:       — Почему?       — Всерьёз не догадываешься?       Ох.       Вот оно.       Какёин думал, что будет готов услышать это от такого человека как Джотаро. Что после попыток убедить себя в том, что всё в порядке, станет легче перенести встречу с правдой лицом к лицу.       Глупо.       Он невольно вспоминает кусачие лучи шипящего на них солнца. Они ошпарили его глаза за мгновение до того, как он окунулся в вязкую тьму без шанса выкарабкаться к звёздам обратно.       Перед наступлением бесконечной ночи Какёин видел хихикающие ему с неба облака, приобретшие причудливые формы улыбающихся ему друзей. Самое большое из них напомнило Какёину Джотаро — такое же устрашающе огромное, но необычайно мягкое, несмотря на стягивающую его со всех сторон тьму.       Джотаро запомнился Какёину чёрной тучей: такой же угрюмый, такой же непредсказуемый. Его боялись многие, и Нориаки понимал, из-за чего.       Тучи были способны прятать среди охраняемых дождевых капель кричащие молнии.       И несмотря на это, Джотаро — тяжёлое хмурое скопление гроз и ураганов — предстал перед Какёином давно позабытой надеждой на второй шанс. На стучащее по его совести искупление, чьим отцом было поражение Нориаки в битве с паразитом Дио.       И всё потому что в молчаливой пустыне пожирающие солнце тучи — благословение смилостивившего неба, никак не наказание.       Но за щедрость всегда нужно было платить.       Поэтому прямо сейчас Какёин позволяет высунувшей язык молнии пронзить его кости насквозь.       — Через неделю тебя выпишут, и ты отправишься в Японию. Нам ты будешь лишь мешать.       Он отворачивает голову в сторону, признавая поражение и ломая шею барахтающейся средь удушающих песков бескрайней пустыни гордости.       — Я не собираюсь задерживаться здесь из-за тебя.       Когда дверь за Джотаро прикрывается, Какёин сползает вниз и уже сам призывает Hierophant Green. Он вытягивает ладони вперёд, и стенд осторожно обхватывает их своими лентами — прямо как в далёком детстве, когда родители задерживались на работе, а ему не хватало объятий во время особо сильных гроз поздней осенью.       Hierophant Green обвивает зелёными лентами всё его тело: Какёину удаётся ненадолго расслабиться.       В сдавливающей бесполезные глазницы ночи Нориаки Какёин думал о том, что увидел при рождении. Его память смяла это воспоминание, как испорченный кляксой лист бумаги, но отчего-то Какёину казалось, что это было солнце.       Мама рассказывала, что он родился в самый жаркий день июля, когда солнце находилось в зените, а тени расступались перед ним, словно воды моря перед Моисеем.       Она говорила, что именно солнце подарило им долгожданного ребёнка. Что оно доверило ей частичку себя в момент, когда казалось, что она умрёт, так и не увидев собственного ребёнка.       По этой причине она часто называла Какёина солнышком.       Мама утверждала, что именно это небесное светило подарило ему возможность видеть: врачи говорили родителям, что Какёин родился с очень слабым зрением и может ослепнуть навсегда, если не провести сложную операцию. Они так и не поняли, что произошло, когда за час до операции обнаружилось, что его зрение резко пришло в норму.       Но опять же: щедрость не бесплатна.       Небо слишком жадно, чтобы позволять своей собственности свободно разгуливать по земле — поэтому когда пришло время платить по счетам, солнце безжалостно отобрало у него последнюю надежду — его глаза.       И, конечно, последним, что им довелось увидеть — своего создателя, в один момент решившего сократить срок их пребывания внизу, на Земле.       Нориаки Какёин ненавидит солнце. Беспомощность. Отчаяние.       Он и сам не успел понять, когда всё это нашло пристанище именно в его теле.