blind spot

      Весь следующий день Какёин проводит в одиночестве.       Конечно, он не надеялся, что друзья останутся ненадолго, но всё равно расстроился — хоть и не хотел признаваться в этом самому себе. Он чувствовал себя по-настоящему жалким, потому что за весь день умудрился удариться об изголовье минимум раз семь, пролить на рубашку воду и чуть не убить медсестру дверью, когда хотел выйти из палаты.       После этого он не покидал палату.       Он всё ещё не мог привыкнуть к темноте. Мысли и убеждения постепенно отклеивались вместе с его ужасно пришитой маской и разбивались вдребезги о бьющую в солнечное сплетение реальность. Его слабенькое «Всё будет, как прежде» таяло с каждой минутой, проведённой наедине с наступающей со всех сторон тьмой, и Какёин уже не справлялся с последствиями лжи самому себе.       «Мне очень жаль» инеем покрывало взбунтовавшееся сердце, постепенно переходя к сосудам. Лёд нарастал с каждым вымученным вздохом, с каждой вылезающей на поверхность мыслью, с каждым лживым обещанием, что всё в порядке.       Промозглым вечером его нервная система поднимает белый флаг, потому что нерушимая стена оказывается тончайшей фанерой, которую может пробить сильный порыв ветра. И сколько бы раз он ни зажимал кровоточащие раны, они продолжали расходиться, выпуская наружу все потаённые мысли.       Какёин обессиленно опускается на кровать и, поставив локти на колени, опирается потяжелевшей головой о ладони.       Он совершает ошибку, когда чуть приоткрывает едва держащуюся на петлях дверь, чтобы понять, что с ним не так.       Потому что таранящий хлипкое дерево поток отнюдь не мог быть слабее бури.       Дверь сносит.       И впервые с того момента, как все его планы по устранению вселенского зла в лице Дио были вырезаны идеально ровными линиями шрамов вдоль век вместе с его глупыми надеждами доказать, что он тоже чего-то стоит, Какёин и вправду по-настоящему осознаёт, в каком положении оказался.       Ох, блядь.       Его прошибает волной невесть откуда взявшегося страха. Ком оголённых нервов застревает поперёк глотки, силясь перекрыть ему доступ к живительному кислороду.       …мне очень жаль.       Всё в порядке.       Пальцы, изламываясь, с силой вонзаются в лицо — в участок с прожённой сетчаткой. В средоточие всех появившихся проблем. В отпечатки, оставленные сукой-судьбой, так не вовремя поменявшей к нему своё отношение.       Он давит и давит на глазницы, словно так сможет разбудить давно перерезанные у основания рецепторы. Словно так сможет проснуться. Словно всё, что произошло — не более, чем один из кошмаров, настигающих в особенно холодные ночи. В конце концов, они ведь столько пережили — события не могли не оставить последствия.       Это просто очередное последствие, — перекрывало лопающуюся у ручки трещину.              Трещину на давно упавшей двери.       На разлетевшихся в стороны щепках.       И сколько бы он ни прятался за руинами давно утерянных надежд на излечение, буря не прекращалась.       Истина оставалась такой же непоколебимой — такой же холодной и острой, как атака стенда, из-за которого он…       Он ослеп.       Из-за которого он не сможет видеть.       Никогда.       Какёин больше никогда не увидит лиц родителей, которые сейчас наверняка умирали от беспокойства.       Он больше никогда не увидит ночного неба, которое так полюбилось ему.       Больше никогда звёзды не подмигнут ему, когда пожираемый сном мозг будет считать, что Hierophant Green сможет обхватить своими лентами каждую светящуюся точку на чёрном полотне неба.       Больше никогда под его пальцами не родится какого-нибудь рисунка.       Больше никогда…       Сотрясший рёбра и, кажется, расколовший их надвое удар отрезвляюще перекрывает ужасным — страшным — мыслям доступ в его гудящую голову.       На всякий случай он бьёт по груди ещё раз — словно пытаясь таким образом избавиться от тахикардии, сдавливающей сосуды. Он делает это отчаянно — как люди, пытающиеся заставить барахлящий телевизор работать и надеющиеся, что удары по предавшему их за минуту до начала любимого сериала куску металла поспособствуют решению проблемы. Как дети, колотящие по любимой, но переставшей мерцать сотнями разноцветных огоньков игрушке, чтобы механизм внутри пришёл в действие.       Его механизм в действие не приходил.       — Дыши, — хрипом вырывается из саднящих, покрытых крошками стекла лёгких вместе с ещё одним ударом. — Господи, дыши.       Ну, же.       Это не должно происходить так.       Это вообще не должно происходить.        После нескольких ударов ему всё же удаётся сделать судорожный вдох. Кислород прорывается в лёгкие болезненно — оцарапывая их, оставляя на плевре кривые кровавые линии.              Какёин горбится, наклоняясь и упираясь лбом в согнутые колени. Всё ещё прижимая сжатую в кулак дрожащую руку к горящей груди. Появившиеся ленты тут же проскальзывают вдоль солнечного сплетения и мелко подрагивающих плеч к предплечьям и бёдрам, окутывая его тело спасительным коконом.       И Какёин достаточно глуп, чтобы где-то на подсознании предполагать, что после трёх попыток выровнять громкое рваное дыхание из кокона вылезет прежний он — как дети ожидают, пока из бледно-серого продолговатого комочка, в котором спряталась гусеница, вылетит бабочка с яркими крылышками.       Вот только сквозь прорехи между стянувшими трясущееся тело лентами вырывались только его жалкие попытки прийти в себя. Вернуться обратно — на болезненно бьющую по глазам (глазам, чёрт, как смешно) реальность, лишь снисходительно усмехающейся его бескрайней наивности.       Какёин не помнит, когда плакал в последний раз. И сейчас — несмотря на боль, пытающуюся вырваться из плена трещавших от бешеных ударов обезумевшего от паники сердца рёбер — повязка, давящая на бесполезные глаза, всё ещё оставалась сухой.       Кто знает: возможно, так ему бы стало легче.       Возможно, дрожь бы утихла, если бы он отпустил это скребящееся по костям чувство на свободу.       Возможно, он смог бы встать с кровати и развеяться.       Возможно, будь он чуть быстрее, не попал бы в такую ужасную ситуацию.       Пять букв выжигаются на поверхности сосудов, несущих кровь к запоздало сообразившему мозгу. Какёин чувствует каждую из них. Каждый завиток кривящейся «л», каждую острую грань строгой «п». Каждое врезающееся в подкорку болезненное «ослеп», поверх которого накладывается словно бы смеющееся над ним «безнадёжен», вечно ходящее под ручку с ядовитым «бесполезен».       Лёгкие вновь заходятся в очередном приступе истерики.       Какёин заставляет ленты сжать его тело ещё сильнее, — так, чтобы треснули кости.       Мы сделаем всё возможное.       Ты не можешь отправиться с нами в Каир.       Мне очень жаль.       Всерьёз не догадываешься?       В этом, оказывается, и была проблема.       Он не догадывался.       Не понимал. Закрыл это знание за семью замками, чтобы не потерять едва дышащую надежду. Не осознавал, что она мертва уже давно.       И только сегодня — да неужели? — до него снизошло ёбаное озарение, которое решению проблемы совершенно не поспособствововало.       Вчера это было чем-то поверхностным — вылезшими наружу воспоминаниями; прорвавшейся сквозь поток стучащих по вискам жёстких «Нам ты будешь лишь мешать» попыткой отвлечься от осознания, что больше ничего не будет как прежде. Он трусливо пытался спрятаться от правды весьма сомнительным способом и продержался ровно двадцать четыре часа, прежде чем его разорвало вместе с облупившимся сердцем на миллион микроскопических кусочков, часть из которых, подхваченная сухим ветром пустыни, бесследно исчезла, слившись воедино с мёртвыми песками.       Когда солнце закатывается за горизонт, Нориаки Какёин наконец успокаивается — выбивается из сил.       Он засыпает, убаюканный мерными покачиваниями Hierophant Green, обхватившего его тело в спасительных объятиях — словно больной капризный младенец, наконец утихомиренный стараниями уставшей матери.       В голове всё ещё проскальзывали воспоминания, обретшие собственные образы, которые вскоре встретятся с ним лицом к лицу во сне, но по крайней мере износившийся орган, пустивший по телу отравленную смоль вместо крови, перестал остервенело биться о грудную клетку, силясь вырвать вместе с собой все сосуды.       Он всё ещё не до конца осознал всю глубину проблемы, но Какёин настолько вымотался, что не желал больше думать ни о чём.       Когда солнце закатывается за горизонт, Нориаки Какёин позволяет в нетерпении потирающей ладони усталости столкнуть его в скалящую пасть кошмаров.       Не то чтобы он против.       Не то чтобы ему больно.       И не то чтобы он съест себя живьём из-за этого на завтрашний день.       Потому что пульсирующее «Нам ты будешь лишь мешать» не отпускает его даже в мертвенно холодных объятиях беспринципной ночи.