blind spot

      Солнце жгло глаза настолько, что вправду казалось, будто он может ослепнуть только от этого раздражающего небесного тела. Джотаро надвигает на глаза козырёк фуражки, стараясь сдержать порыв врезать Польнареффу, решившему, что пришло время вовсю поныть тогда, когда они ещё даже не отправились в путь.       — Может, задержимся у Рапунцель ещё на один денёк? — тянет Польнарефф, смотря на Джозефа и Джотаро настолько умоляющим взглядом, что простые люди запросто приняли бы его за бездомного и начали кидать в лицо жалкие монеты, которые всё равно бы не помогли его жалкому существованию.       Сейчас Джотаро хотел кинуть ему в лицо только камень. И это желание опасно увеличивалось в геометрической прогрессии.       — Ты ведь самый первый рвался в путь, — хмурится Джозеф, занятый поиском своей любимой шляпы (которую Джотаро пару часов назад видел в пасти Игги, но ради общего блага решил благоразумно умолчать о данном казусе). — Так, какого чёрта ты внезапно передумал в самую последнюю минуту?       — Я думал, что погода будет к нам милосердна! — чересчур драматично возводит он руки к небу, на котором безжалостно палило солнце.       Джозеф тяжёло вздыхает, когда не обнаруживает шляпу в одной из их сумок. Польнарефф приземляется рядом с ним на скамейку, отозвавшуюся возмущённым скрипом, и, странно вывернув шею, заглядывает прямо в сосредоточенные глаза.       — Ну, пожалуйста, мистер Джостар. Я же умру идти в такую жару. А в этой больнице нормальные кондиционеры!       Однажды Абдул рассказал им о том, как правильно контролировать эмоции — как приструнить злость, страх, панику. Их так сильно одолело ничегонеделание, что они (не считая Джотаро, решившего, что вместо этого сомнительного занятия им стоит поискать в песке свои затерявшиеся мозги) всерьёз пытались повторить дыхательные упражнения, которые демонстрировал Абдул. Со стороны выглядело так, словно в них вселился сам Сатана (вражеский стенд до такого бы явно не опустился), отчаянно пытающийся выкарабкаться из самой преисподней в не менее жаркую пустыню.       Так вот, сейчас Джотаро настолько отчаивается, что посылает свою гордость куда-то на хрен и повторяет одно из его упражнений, чтобы свербящее в костяшках желание разбить Польнареффу голову не принесло им ещё больше проблем.       Глубокий вдох.       Медленный вы…       — Джотаро, хотя бы ты сжалься надо мной!       Блядь.       Ни черта эти упражнения не помогают.       От незапланированного убийства спасает вовремя объявившийся учитель дыхательных практик, который утаскивает Польнареффа подальше от бомбы замедленного действия в лице Джотаро, и отвлекает весьма весомой фразой, для адекватных людей звучащей, как бред сумасшедшего.       Потому что угрожающий приклеить к волосам насупившегося француза кофейную жвачку, чтобы Игги превратил его лицо в кровавое месиво, Абдул явно не походил на нормального человека.       Впрочем, Джотаро теряет к ним интерес, как только двери больницы выпускают наружу знакомый силуэт, поддерживаемый слишком навязчивой медсестрой.              Он наблюдает за тем, как ленты Hierophant Green проползают по земле, и не двигается, позволяя одной из них врезаться о его ботинки. Какёин, чьи запястья обвивали зелёные ленты стенда, как-то странно замирает и тут же поворачивает голову в его сторону.       Он сковано улыбается ему, приподнимая плечо и тут же опуская его обратно, мол, что с него взять? Прикрытые веки, спрятанные за тёмными линзами солнцезащитных очков, устремляются в сторону Гра?.. Глори… да по хрен.       Джотаро чуть ли не передёргивает, когда она с жизнерадостным «О, приятно познакомиться!» без разрешения перехватывает его устремившуюся к козырьку фуражки руку и с больным энтузиазмом принимается пожимать её (перемалывать кости в труху). Когда медсестра перестаёт насиловать его застывшую и при всём этом онемевшую ладонь, Джотаро на всякий случай делает шаг назад.       Какёин вовремя приходит на помощь.       — Спасибо, Грейс, — …о, точно. — Буду благодарен, если ты ненадолго оставишь меня наедине с друзьями.       — Конечно-конечно, Нориаки. Я буду неподалёку, если тебе захочется вернуться в палату. Очень рада, что ты согласился подышать свежим воздухом! — воодушевлённо.       Какёин картонно ей улыбается.       — Конечно, спасибо, — кивает он, и Грейс, машинально поправив светлую кудряшку, упавшую на щёку с почти исчезнувшим синяком, пританцовывая, отходит в сторонку. Джотаро замечает, как Hierophant Green, до этого державший девушку за плечо одной из лент, убирает её, чтобы прилипнуть к земле и расползтись по ней изумрудными зигзагами.       — Она жуткая, — пресекает он образование напряжённой тишины. Какёин уже-не-картонно усмехается и, чуть приподняв голову, склоняет её вбок.       Его тупая привычка — заглядывать в самую душу, даже лишившись зрения.       — Кажется, я всё-таки что-то повредил в её голове, когда случайно пришиб дверью.       — Не впервой.       Hierophant Green выглядывает из-за спины Какёина, за которой до этого извивались изумрудные ленты, словно бы вшитые ему под кожу в искажённом варианте крыльев (или щупалец; Какёин вполне бы сошёл за мутантоподобного осьминога-переростка с аномальным количеством конечностей, как красноречиво выразился Польнарефф).       Под кожей пальцев странно свербит: Джотаро едва сдерживается от желания разодрать до мяса всю ладонь, потому что это ощущение усиливается с каждой пропущенной секундой.       Пропущенной оттого, что это выглядело бы неестественно.       Оттого, что это означало бы, что ему вправду не всё равно.       Оттого, что сделать это — значит, подтвердить вчерашнее предположение Какёина, которое тот даже не произнёс вслух. Но которое Джотаро прочитал между строк.       Однако ведь и Куджо всегда делал всё наперекор суке-судьбе, сколько бы она ни брюзжала по этому поводу.       И поэтому сейчас, несмотря на все дающие о себе знать её знаки, он поддаётся порыву и срывает с лица Какёина очки. Из-за чего тот ожидаемо хмурится и напрягается ещё сильнее.       А улыбка деревенеет.       — Серьёзно? — выжигается на обратной стороне век почти на одном уровне с престранным «Если мне не придётся озвучивать эти слова вслух…».       — Ты обещал.       Какёин фыркает и, подняв указательный палец вверх, указывает на развалившееся среди облаков округлое недоразумение.       — Уж, извини, мои рецепторы, оказывается, подохли не до конца и слишком чувствительны к этому полудурку, — Польнарефф, в этот момент отвлёкшийся от препирательств с Абдулом, улавливает этот фрагмент их непринуждённого диалога и хмурится забывшему о шляпе Джозефу, на что тот пожимает плечами, мол, у них своя атмосфера.       — Исправить? — передаёт он очки появившемуся стенду за спиной. Star Platinum ломает их надвое, и Какёин слегка морщится от рикошетом прилетевшего ему в лицо звука.       — В смысле: убить их окончательно, чтоб уж наверняка?       — В смысле: сказать тебе, что прятаться бесполезно.       На лице напротив что-то трескается.       Джотаро поочерёдно вытаскивает въевшиеся в плоть стальные нити, которыми он пришил к собственному лицу ещё одну личину — слепленную из быстро собранных в подворотнях памяти иллюзий и образов и пустившую корни по всему организму, подобно мутировавшему вирусу. Подобно паразиту.       И у него почти выходит осторожно убрать отслаивающуюся с костей заражённую кожу, когда внезапно его пришибает натянутый смешок.       — Вау, ДжоДжо, — налётом лёгшая на тонкие губы улыбка обезоруживает его. — Не думал, что ты умеешь так тонко чувствовать людей.       …так тонко чувствовать меня остаётся неозвученным полувопросом.       — Не дай боже, — фыркает Джотаро, засовывая руки в карманы. Засовывая трепыхающийся здравый смысл куда-то в подкорку, как бесполезную вещь, которую жалко выкинуть и которая останется там до скончания времён.       — Даже в бога уверовал, — улыбается чуть шире. Опускает голову, когда солнце уж слишком сильно бьёт по не прикрытым тканью повязки глазам.       В какой-то момент Джотаро осознаёт, что они тянут время — словно дети, намеренно медленно собирающие игрушки в песочнице, чтобы поболтать с друзьями подольше. Словно врачи, до самой последней секунды оттягивающие миг, когда объявят родственникам покрытого с ног до головы белоснежной тканью пациента о том, что его не удалось спасти.       Перед смертью не надышишься? Увольте.       Перестать бросать вызовы вселенной, которая изрядно заебалась подчищать за тобой? Идите на хрен.       Поэтому, взвесив (даже не пытаясь на самом деле) все «за» и «против», Джотаро снимает фуражку и небрежно цепляет на голову Какёина, пытаясь унять поднявшееся раздражение от звука приземлившейся на землю челюсти Польнареффа, думающего, что Куджо не видит, как он пялится.       Пока брови Какёина достигали земной орбиты, Джотаро на всякий пожарный повторил одно из простейших дыхательных упражнений, чтобы звучать убедительнее.       Блядский Господь бог, до чего он докатился?..       — Тебе ведь не хотелось сжечь рецепторы, — невзначай отвечает он на немой вопрос. Брови Нориаки сходят с ума ещё с полминуты, прежде чем он издаёт нечто, отдалённо похожее на смешок.       — Можно было не ломать очки.       — Эти очки — оскорбление всего человечества.       — А твоя фуражка, небось, её достояние, — язвит он, но всё равно чуть приподнимает уголки рта в крохотной улыбке.       — Не говори ерунды: её ценность выше какого-то «достояния».       Какёин улыбается чуть шире, обнажая ряд белоснежных зубов. Когда он чуть опускает голову, козырёк кепки прячет в тени продольные шрамы. Но ему не удаётся скрыть от взгляда Джотаро слегка приоткрывшиеся веки, сквозь которые проглядывает белесая дымка.       Всего миг.       Жалкую долю мгновения.       Прежде чем Нориаки вновь закрывает глаза, не позволяя вглядеться в потускневшие зрачки.       Какое-то время Какёин общается с Польнареффом, которому совершенно не удаётся скрыть того, что он наблюдал за ними всё это время.       Сам Джотаро наблюдает за ним издалека. Он силится спрятать усмешку, когда замечает на ногах Нориаки те отвратительные тапочки, и опирается о ствол отбрасывающего спасительную тень дерева, чтобы плавящийся мозг не подкинул ему ещё одну — четвёртую за эту безумную неделю — идею, из-за которой вселенная точно повесится на кишках судьбы.       Хотя…       Зрелище было бы.       Они с Польнареффом обмениваются дружескими объятиями. Какёин слабо улыбается, когда говорит ему что-то — Джотаро решает не подслушивать. С Абдулом и Джозефом он болтает чуть меньше времени. За его спиной всё время маячил Hierophant Green, который помогал ему ориентироваться: изумрудные ленты мягко лежали на его плечах и окутывали пространство вокруг его ног, стремительно расступаясь, когда Какёин начинал двигаться.       Он привыкнет, — вспыхивает в раздражённых нервных окончаниях мысль, которую Джотаро тушит мыслями-каплями о предстоящей битве с Дио.       Неизвестность в большинстве случаев приводит к разрушению. Череда принятых правильных решений есть фундамент ожидаемого результата.       Результата, к которому невозможно прийти без необходимых жертв.       Джотаро жертвовал многим, чтобы в эту самую минуту наблюдать за непринуждёнными товарищами, болтающими между собой так, словно уже нашли своё место в пропахшем гнилью мире, и всё ещё готов оторвать от себя столько, сколько нужно, чтобы подобные беззаботные моменты не казались подарком смилостивившейся над ними удачи.       Несмотря на непостоянство вроде-как-существующей судьбы, он был готов бросить ей вызов ещё раз — не впервой ведь.       Только вызов другого рода.       Вызов, который может стать последним для него.       И пусть от этих мыслей гудела голова. Пусть рёбра сломаны из-за того, что назойливая мышца решила на мгновение взбеситься. Пусть под веками всё ещё живут те же самые образы.       Пусть.

      …не впервой.

      Он бросает его на произвол судьбы — в руки времени, из-за которого тот изменится, и в отражении будет видеть лишь искривлённое подобие себя прошлого. Он оставляет его у обочины, зная, что от того, чтобы броситься под проезжающую машину, его удержит только данное Джотаро обещание. Он намеренно ломает птице крылья, понимая, что до гнезда она сумеет доползти и без их помощи.       Мёртвые не принимают извинений.       И ведь необязательно разрушать всё с помощью Star Platinum. Достаточно лишь…       — Жаль, ты не можешь отправиться с нами, — сжимает Джозеф плечо Какёина. Тот осторожно улыбается. Джотаро не заметил, как они приблизились.       — Всё в порядке. Я буду вам лишь мешать.       Ребёнок впитывает слова родителей, как лакмусовая бумага. Он не разбирает их на «хорошее» и «плохое», всецело веря в то, что накричавшая на выпившего из-за настигшего стресса отца мама по-настоящему безгрешна и чиста. Что слова не смогут ранить, если не знать их значения. Словно незнание передаётся воздушно-капельным, и таким образом, ты защищаешь близких от грубых слов, иногда бьющих сильнее, чем нужно.       Только жаль этот мир работал по-другому.       — Завтра твоя выписка, тебя заберут к полудню. Я обязательно поговорю насчёт твоей работы в Фонде, — Джозеф стискивает Какёина в крепких объятиях. Тот медленно вздыхает.       — Спасибо, — искренне выдыхает он, отстраняясь и тут же поперхнувшись последующим вдохом, когда Польнарефф совсем-не-сильно хлопает его по плечу.       — Обязательно сфоткаюсь с трупом Дио и принесу тебе, как сувенир. Ради этого мистер Джостар просто обязан оставить в живых хотя бы одну камеру, — широко улыбается он, практически повисая на Какёине.       Который спустя мгновение улыбается так, словно вот-вот осыпется пеплом к их ногам.       Словно вот-вот размоется, навсегда обратившись в иллюзорное воспоминание.       Hierophant Green возникает за его спиной мгновенно, но Какёин вовремя просыпается, и успевшие обвиться вокруг его тела ленты отступают быстрее, чем всё вышло бы из-под контроля.       — Я достану вас из самой преисподней, если посмеете подохнуть, — чуть хмурится он.       И поворачивается прямо к нему. Чуть задирает голову, чтобы тень от козырька отступила и обнажила ровные тёмные линии, чем-то напоминающие отблески звёзд в чернильно-чёрном небе. Складка меж бровей разглаживается. Джотаро внимательно щурится, когда глаза напротив чуть приоткрываются.       Не нашедшее время откровение.       Затерявшееся среди обломков сотен стен благоразумие.       Уже пророненные слова, которые не будут озвучены дважды.       Но Джотаро с головой погружается в этот сизый фантом, не боясь, что не сумеет всплыть.       — Не смей задерживаться где-либо ещё, — без привязки к другим. — С каждым днём остаётся всё меньше и меньше времени. Не трать его, как нечто, что можно восполнить одним взмахом руки. Оставь подобные паузы на будущее, когда весь этот кошмар уляжется, ладно?       Джотаро вглядывается в потускневшие зрачки, стянутые белесой поволокой, и задумывается над тем, что об этой паузе вряд ли когда-нибудь пожалеет. Выбывший — не значит, проигравший. Выживший — вот, кто заслуживает победы.       Возможно ли выжить, не став таким же монстром?       Они вновь расходятся на вопросе.       Словно вопросительные предложения — некое обещание о скором возвращении.       Джотаро это успокаивает лишь на одну миллионную.       Неотвеченные вопросы не гарантируют будущее. Не гарантируют безопасность и неуязвимость, наоборот, стимулируя рост опухолевых мыслей, всегда начинающихся с пресловутых «а если».       Мыслей, которые множатся от каждой попытки избавиться от стягивающей скальп вины.       И сколько ни пытайся выкорчевать их с корнем, они обязательно найдут способ прорваться сквозь мягкие ткани — только уже в большем количестве. Как сорняк, который спустя день после зачистки разрастается до небывалых размеров, лишь потому что глубоко под землёй сохранился один жалкий корешок.       Единственный способ излечиться — содрать абсолютно всё, не оставив и живого места от покорёженных воспоминаний, непосредственно привязанных к этим отравляющим «а если». Это исцеление было равносильно конверсионной терапии — с непризнанной действенностью, но продолжительно-мучительными последствиями, от которых избавиться будет сложнее, чем вылечиться от «недуга».       Джотаро готов к этой болезни. Он прижигает всплывшие на поверхность мысли вновь вспыхнувшими угольками и хмыкает, когда Какёин снимает фуражку и протягивает ему.       — Оставь себе, — и пока брови Нориаки вновь не полетели обжиматься с астероидами, Джотаро проговаривает: — Воспоминание за воспоминание.       — Ценность за ценность? — прочитывает Какёин между строк.       Жёлтый придурок наверху наконец удосуживается наглотаться облаков, поэтому в дальнейший путь их провожают лишь мягкие тени и изредка выбивающиеся из белоснежной пушистости острые лучи. Когда они достаточно отходят от больницы, Джотаро осмеливается повернуться.       Он обнаруживает Какёина на том же самом месте, где он стоял некоторое время назад. Сжимающего фуражку в побледневших от напряжения пальцах. Почти исчезнувшего за извивающимися зелёными лентами стенда, уже вовсю обхватившего его неподвижное тело.

      …это имеет значение?

      Правую половину тела сводит.       Ценность за ценность.       Джотаро засовывает руки в карманы и сжимает пальцы в кулаки, чувствуя, как холодная гладкость впивается в тонкую кожу ладони.

В смысле: убить их окончательно, чтоб уж наверняка?

      Он устремляет взгляд на улыбающееся ему посветлевшее небо и, застыв так на пару тёплых мгновений, качает головой.       — Ну и ну, — трещиной вспарывает лицо ядовитая усмешка, и пальцы сжимаются сильнее. Он догоняет ждущих его неподалёку друзей и опускает взгляд на собственную тень, подобно путеводной звезде, указывающей им дальнейший путь.

…прятаться бесполезно.

      Джотаро оглядывается ещё раз, но находит за спиной лишь зыбучую пустоту.       Оставляет на коже борозды, пока они не удаляются достаточно далеко. Чтобы он не вздумал…

…ты вернёшься за мной?..

      Прости…       Когда Джотаро остаётся наедине с опухолью, он позволяет напряжённой до предела ладони разжаться.       Он позволяет себе задержать взгляд на небе за оконным стеклом ещё раз.       После — устремляет помутневший взгляд вниз. На истерзанную вонзившимися в кости ногтями кожу. На оставленные кратеры, за которые отчаянно цеплялась ценность-пауза.

      Всё в порядке.

      Отблесками-лезвиями режущее сетчатку воспоминание перекатывается к перерезанным линиям жизни.

      …ты обещал.

      Ты тоже.

      Джотаро возвращает её на законное место.       Складывает лежащий на гостиничной кровати рисунок вчетверо и кладёт в тот же карман. Прячет улыбающийся козырь в тень, откуда его не достанет солнце.

Он не хочет оставлять тебя.

      В то же укромное место, где прямо сейчас, смиренно приняв участь талисмана, посапывала нашедшая своё место серёжка.