blind spot

      Грифель скользит по бумаге в бесцельной попытке скоротать время, перетекающее медленнее Польнареффа после бутылки виски.       Жалкое зрелище, скажет Какёин.       Он делает всё очень медленно, потому что мысли отчасти всё ещё пребывают в прошлой ночи, внутри кокона, сплетённого из тёплых прикосновений и безмолвных обещаний, время которых неумолимо приближалось.       Джотаро сидел на этой скамейке до самого утра — Какёин раздумывает, как сильно, наверное, болит всё его тело из-за этого. Конечно, во время путешествия им приходилось спать и в местах похуже, но он всё ещё не понимал, почему Куджо подвергает свой организм таким мучениям, только лишь потому что Hierophant Green какого-то немыслимого чёрта прицепился к нему, как пиявка, и требовал уж слишком большого внимания к себе.       Организм самого Какёина в свою очередь решил, что ему хватит и трёх часов сна. Остальное время он ворочался на кровати, изредка позволяя крохам мыслей пролезть сквозь прорехи в наспех выстроенной стене — ещё одной. Одна из создательниц многочисленных трещин показалась ему очень интересной и вскоре перетекла в идею, которую он хотел претворить в жизнь, даже если Джотаро отгрызёт ему за это руку по плечо.       Конечно, стрельнувшая по вискам мысль-идея в три ночи априори не могла быть хоть сколько-нибудь адекватной, поэтому на протяжении нескольких часов, в которые Джотаро впал в состояние коматоза, Какёин морально готовил себя к разговору, в конце которого определённо получит по лицу.       С другой стороны он ведь попросту хочет проверить достоверность слов Польнареффа о том, что ДжоДжо — Господи, спаси и помилуй — попросту не хочет отпускать его. В конце концов, наука не обходится без жертв, когда дело касается важного открытия, поэтому Нориаки твёрдо решил, что готов к разбитому черепу — зато с таким раскладом идея с маньяком, любящим издеваться над семнадцатилетними подростками, вполне могла претвориться в жизнь, и он наконец смог бы решить проблему с родителями.       Оптимистичный взгляд на вещи и ничего лишнего.       Оказывается, Какёин умеет мыслить позитивно — хотя медсестра, ставшая свидетельницей его истерики по поводу чёртовой серёжки, явно бы поспорила с этим.       Он умудрился потерять любимую серёжку и до сих пор не мог найти её даже с помощью стенда. Какёин так и не понял, когда именно она выскользнула из мочки, но саму пропажу он обнаружил только сегодняшним утром, когда болтливая медсестра по имени Грейс (спустя шесть дней и трёх её падений он-таки снизошёл до того, чтобы спросить её имя), проверяющая его состояние два раза в день, спросила, почему он носит серёжку только в правом ухе.       Сперва Какёин недоумённо нахмурился и тут же коснулся пальцами левого уха.       После запаниковал.       Он психовал от силы минут пятнадцать (сорок), потом перерыл все вещи в палате и пустил ленты стенда по всем коридорам. Дело даже дошло до мусорных баков, но в своё оправдание Какёин может сказать, что вправду отчаялся.       Серёжки нигде не было.       И он едва сдерживал порыв разбить себе голову о ближайшую стену.       Когда Джотаро внезапно поднимается с места, всё ещё держа в руке ленту его стенда, Какёин замирает.       Он сосредотачивается на нём, почти с больным трепетом прослеживая каждый его шаг и ощущая на обнимающих стены изумрудных конечностях тяжёлый взгляд зелёных глаз. Пальцы невольно сжимаются на повидавшем все ужасы карандаше от сотрясшего рёбра неожиданного волнения.       Какёин пытается состроить хоть отдалённо дружелюбное выражение лица — что выходит, мягко говоря, дерьмово.       Он делает глубокий вдох.       На выдохе дверь в палату распахивается.       — Решил подмять под себя всю больницу? — тут же припечатывает к кровати. Какёин немного скованно пожимает плечом и плавно очерчивает подбородок на бумаге, на самом деле пытаясь подобрать правильные слова.       От этого увлекательнейшего занятия его отвлекает раздавшийся рядом скрип: Джотаро садится на искалеченный Польнареффом стул.       — Не вижу в этом ничего плохого. В нашем случае паранойя необходима, — отвечает Какёин, и Джотаро хмыкает.       — Не удивлюсь, если ты скажешь, что успел перевернуть лаборатории под зданием вверх дном, — довольно длинная фраза. Какёин решает, что другой возможности нормально обсудить с ним эту тему больше не предвидится, поэтому глубоко вздыхает и, отложив карандаш, поднимает голову.       — Там довольно скучно, — непринуждённо. С перетёкшим в серьёзность выражением лица и замершим в грудной клетке сердцем он медленно — осторожно — проговаривает: — У Джостар-сана ведь нет никаких дел в Фонде, не так ли?       Терпкое молчание пропитывает воздух, и Какёин вновь чувствует окутавший тело и пробравшийся в альвеолы запах озона, когда Джотаро тяжёло — почти устало — выдыхает.       Они варятся в безмолвии с минуту, прежде чем Куджо вспарывает полотно образовавшейся тишины почти невинным:       — Рисуешь что-то?       Своеобразное предложение замять тему.       Скрытое за семью печатями признание собственного поражения.       Читающаяся меж строк просьба не ссориться сейчас — потому что в будущем шанса помириться может и не предвидеться.       Джотаро впервые на памяти Какёина пытается сбежать от проблемы. Нориаки хочется встряхнуть его за плечи и донести, что от собственной тени не избавишься, сколько ни старайся, но в какой-то момент осознаёт: это ничему не поможет.       В конце концов, он сам страдал подобным. Сколько бы ни боролся, сколько бы ни надрывался, крохотная частичка внутри постоянно нашёптывала ему пути отступления, и иногда сопротивляться этому страху становилось до одури сложно — почти невозможно.       Поэтому Какёин безмолвно соглашается с его предложением. Не без кольнувшего внутри любопытства узнать правду, не без ещё одной волны сделавшей тело особенно неуклюжим неизвестной ему дрожи в груди — как в те дни, когда он ещё не до конца раскрыл потенциал Hierophant Green.       Он медленно кивает в ответ на его вопрос.       Какёин намеревается протянуть ему ещё не законченный рисунок, понимая, что Джотаро хочет посмотреть. Хоть он и отказывался признаваться в этом, ДжоДжо нравилось наблюдать собственными глазами, как под карандашом рождался очередной портрет или пейзаж.       И он бы определённо врезал Какёину, если бы тот сказал это вслух.       Он вправду считает, что правильно рассчитал местоположение Джотаро в этой палате. Стенд редко подводил его — но, видимо, сегодня был совершенно не его день, потому что в момент, когда Какёин вытягивает руку навстречу Джотаро, она случайно сбивает с его головы фуражку, а сам рисунок врезается прямо в висок Куджо с характерным звуком.       Пощёчиной отозвавшаяся тишина сдавливает внутренности.       О, вселенная просто издевается над ним. Могла бы попросту сжечь его палату.       В этот момент Нориаки Какёин проклял всех существующих богов за то, что он лишился именно зрения.       В этот момент Нориаки Какёин поблагодарил всех существующих богов за то, что он лишился именно зрения.       Потому что он бы наверняка сразу умер из-за взгляда, которым Джотаро наверняка прямо сейчас просверливал сквозную дыру на его лице.       — Прости, — полуспрашивая, полуутверждая, жалко выдавливает Какёин. Вышедшие из лёгких рваным выдохом слова застревают где-то в гортани, стоит ему почувствовать, как запястье обхватывают сильные пальцы.       Теперь он точно довёл его.       Он точно не выйдет из этой палаты в живых.       Джотаро превратит его лицо в кровавое месиво.       Ох, будет больно.       Теперь мысль о маньяке вызывает у него лишь тошноту — нет, родители явно не должны увидеть его в таком состоянии.       Он засовывает желание повторить слова Польнареффа о чёртовой привязанности как можно глубже, когда трезвая мысль о том, что Джотаро это очень-очень не понравится, пробивает виски. Это было равносильно вопросу «Эй, ДжоДжо, мы же друзья?», который привёл бы его собеседника в большую ярость.       Интересно, как долго его будут оплакивать друзья?       До того, как Джотаро переломает ему кости, нужно попросить его сразу же сжечь тело, потому что Какёину будет стыдно до конца жизни — как иронично — если его похоронят в таком виде.       Конечно, с другой стороны всё ведь не так плохо. Смерть от рук Джотаро вполне себе хороший конец его весьма насыщенной жизни, да и…       Поток абсолютно бессмысленных мыслей резко обрывается: словно продырявленную дамбу, роль которой играла его не менее продырявленная взглядом Джотаро черепная коробка, резко накрывают прочной доской, способной остановить льющуюся из всех щелей воду, когда Джотаро лишь осторожно — осторожно? — забирает из онемевших пальцев Какёина рисунок.       Какёин шумно выдыхает. Облегчение накатывает на него прохладной волной — он почти расслабляется. У него это выходит вполне сносно, пока…       — Это, что, Star Platinum? — …Джотаро не приколачивает эту чёртову доску острыми гвоздями-словами, которые добираются аж до самого мозга. Какёин уверен, что почувствовал каждый удар металла о кости.       — Значит, я ещё не потерял хватку? — стараясь не выдавать с трудом отпускающего его напряжения, бормочет Какёин. В какой-то момент он чувствует: Джотаро призывает свой стенд.       — Вряд ли ты когда-нибудь её потеряешь, — легко говорит он. — Это прекрасно.       — О, как обнадеживающе, как раз собирался… подожди, что ты только что сказал? — смысл последних двух слов Джотаро до нанизанного на гвозди мозга Какёина доходит поздновато. Удивление бьёт по рёбрам так сильно, что его почти сгибает пополам. Лицо вытягивается настолько, что начинают болеть все прилегающие к костям черепа мышцы.       И почти разрывается, когда из горла Джотаро вырывается нечто, отдалённо похожее на смешок, — это было, скорее, едва заметное колебание воздуха, которое смог уловить Hierophant Green, но Какёина всё равно располовинило от того, как этот звук щекотнул барабанные перепонки.       — Это прекрасно, — преспокойно повторяет Джотаро, видимо, не замечая шока, буквально написанного на лице Какёина. — Видишь, ты всё же способен рисовать даже без помощи глаз. Ему нравится.       Его стенду нравится.       О, Господи.       Какёин молчит даже тогда, когда Star Platinum произносит благодарное «Ora», будто разделяя мнение Джотаро о том, что это прекрасно.       Какёин молчит даже тогда, когда Джотаро непринуждённо забирает с его коленей альбом и принимается рассматривать каждого человека, каждого стенда, запечатлённого на бумаге.       Какёин молчит даже тогда, когда Джотаро вновь издаёт этот звук, видимо, наткнувшись на рисунок с Польнареффом, который заваливается на бок из-за тяжёлой Пизанской башни на голове.       Какёин молчит, пытаясь понять, что за кульбит только что совершило его сердце. Кульбит другого рода.       Какёин молчит, пока внезапно барабанные перепонки не разрывает ровное:       — Может, нарисуешь меня?       И его располовинивает ещё раз.       Это слишком похоже на прощание, — раздаётся изнутри.       Какёин захлопывает слетающие с петель двери, отгораживая разум от этих мыслей. Он оставляет их по ту сторону и подпирает рвущиеся из-за лопнувшего дерева предположения. Он сжимает пальцы на резных ручках, когда догадки и ответы протаранивают лёгкие раскалёнными иглами.       Он с головой кидается в эту иллюзию.       Он молчит, но всё равно слышит, как с собственных губ слетает такое лёгкое и оттого чересчур болезненное:       — Да.       Он думает, что это не будет трудно. В конце концов, он рисовал под тяжёлым взглядом Джотаро столько раз, что сосчитать было трудно. К тому же, возможно, это тот самый подарок под прожённой ёлкой, который ему оставила судьба, чтобы он сумел проверить правдивость слов Польнареффа.       Подарок, так хорошо встроившийся в реальность, в которой Какёин хотел воплотить идею.       Поэтому он накрывает ту самую дверь всем телом и глубоко вздыхает, прежде чем принять альбом с рук Джотаро.       Какёин сжимает карандаш в пальцах и кладёт альбом на согнутые колени.       Что ж.       Сейчас или никогда.       И плевать, если он всё же получит сегодня по лицу.       — Джотаро?       — Что-то не так?       Да, с моим мозгом определённо что-то не так. Но уверяю, это ради науки!       Глупейшее оправдание.       Он посылает к Дио все подкравшиеся со спины сомнения и, настроившись на все предполагаемые исходы, всё же озвучивает то, что крутилось в его голове почти всю ночь:       — Я хочу кое-что сделать. Чтобы рисунок вышел чётче, — аккуратно начинает он. Слышит, как Джотаро пересаживается с раздражающего стула на край его постели. — Только обещай, что отложишь моё убийство хотя бы до завтра.       Он буквально чувствует, как Джотаро пожимает плечами.       — Ни в чём себе не отказывай.       Какёин слабо улыбается.       Улыбка держится на лице ровно до того момента, когда он протягивает к нему руки и в какую-то секунду просто застывает.       Что-то под кожей не позволяет ему двинуться ни на дюйм. Кости оцарапывает доселе незнакомое ему странное чувство, значение которому он совершенно не хочет придавать — потому что организм уже силился отвергнуть его, как нечто инородное.       Он удивлённо вздыхает, проглатывая все последующие слова вместе со своим подкатившим к самой глотке сердцем, когда пальцы Джотаро смыкаются на его запястьях. Он тянет их к себе и кладёт на собственные скулы.       Какёин чуть склоняет голову вбок.       Кожа Джотаро тёплая, как подтаявший на солнце шоколад. Пальцы Какёина горят, когда он наконец отмирает и проводит ими вдоль его щёк, заставляя себя запоминать каждую черту его лица.       Потому что судьба бывает жестока. Они вправду могут больше не встретиться.       Возможно, сегодня он вправду рисует его в последний раз.       Какёин отгоняет эти мрачные мысли настолько далеко, насколько это вообще возможно, и сосредотачивается на тёплой коже под пальцами. На реакции, которую может вызвать своим вызывающим поведением. На реакции, которая уже не была так важна.       Он очерчивает линию его челюсти, медленно переходит к изгибу губ. Прикасается к ним осторожно, почти трепетно.       Большую часть времени его губы поджаты; однажды Какёин задумался, что под пальцами они были бы такими же жёсткими и грубыми, как и сам ДжоДжо.       Сейчас он убеждается, что был не прав.       Губы Джотаро мягкие, словно сладкая вата, и сухие, словно стебли пустынных колючек.       Какёин думает, что только в нём могло сочетаться несочетаемое.       Пальцы скользят к прикрытым векам, под которыми Какёин ещё давно — когда был на это способен — заметил тёмные полумесяцы, всё время прячущиеся в тени, отбрасываемой козырьком фуражки.       Он поднимается чуть выше и не сдерживает порыв провести по месту, на котором всё время образовывалась складка, когда Джотаро хмурился.       Он хмурился всегда.       Поэтому сейчас не чувствовать этой складки под пальцами даже странно.       Джотаро не говорит с ним.       Какёин молчит в ответ.       Когда его пальцы останавливаются на жёстких волосах, не прикрытых кепкой, он понимает, что ему всё ещё недостаточно.       Нашёптанное пережёванным волнением рассудком «останься» пеплом оседает в обгоревших лёгких.              Какёин знает, что часто поступает эгоистично.       Прямо сейчас крутящиеся по разуму мысли и вправду кажутся ему таковыми.       И будь он достаточно смел, достаточно эгоистичен и жалок, то наверняка произнёс бы эти слова вслух.       Но он всего лишь улыбается собственным мыслям и отстраняется. Пальцы, в первый и последний раз чуть пробежавшись по жёстким прядям, смиренно опускаются.       Какёин осознаёт, что слова, придавившие его к самому дну, оказываются очередной жёсткой истиной. Он силится найти подтверждение этой правды где-то внутри: он принимается рыскать в едва сохранившихся изуродованных частичках себя прошлого. Перебирает воспоминания, как старые пыльные кассеты с зажёванной плёнкой, в которых всё давно выцвело. Кассеты, которые можно было бы выкинуть, если бы не хранившиеся на едва заметных очертаниях лиц и улыбок крохотные тёплые минуты-дни-недели, дарящие умиротворение.       Сколько же пройдёт времени, когда ему наконец удастся воссоединиться с жалкими остаточными воспоминаниями того Какёина — сильного гордого парня, мечтавшего дойти до конца путешествия?       С треском нарушившего данное самому себе обещание.       Он хватается за карандаш, который без проблем находит начинающим обвивать лентами тело Джотаро в объятии стендом.       Какёин позволяет ему эту вольность — потому что сам ни за что бы не осмелился приказать ему сделать это.       Он ощущает проникающее под кожу тепло, милостиво принятое его обледенелыми нервами, почти расколовшимися от нулевой температуры внутри.       Какёина вновь обнимает мягкое спокойствие. Оно сплетается с колючим теплом, образуя подобие кокона, из которого всё ещё могла вылететь бабочка, а не мёртвая гусеница.       Изумрудная сетка покрывает поверхность бумаги, разветвляясь на ещё более мелкую. Тоненькая лента перепрыгивает на кончик карандаша, распространяясь по всей длине и охватывая фаланги пальцев. Он сосредотачивается на том, чтобы обозначить форму головы, к которой гораздо-гораздо позже добавит осторожных деталей, сделающих портрет ещё живее.       На этот раз время неумолимо вытекает сквозь медленно трескающиеся камни, которыми он удерживал сорок третью стену. Какёин тоже не спешит: он вкладывает в этот рисунок чересчур немного себя. Определённо больше, чем нужно. Определённо необходимо.       Он чувствует на виске внимательный взгляд зелёных глаз — глаз, в которых всегда цвела весна, несмотря на окружающие радужки морозы и хмурые скопления гроз.       Какёин останавливается, когда карандаш очерчивает изгиб губ Джотаро, но не поднимает голову, предпочитая гулять между частичками грифеля на бумаге.       — Ты ведь всё подслушивал, да? — говорит он, прежде чем обозначить под уголком рта тень, отбрасываемую едва заметной улыбкой — одной из тех, что Джотаро изредка одаривал его. Одной из тех, что он больше не увидит. — Наш разговор с Польнареффом ты тоже слышал.       — Это имеет значение?       — Если мне не придётся озвучивать эти слова вслух, то да, — тише отвечает Какёин, инстинктивно чувствуя, как напрягается Hierophant Green. Как сжимается что-то изнутри, не позволяя ему сказать это вновь.       Кажется, Джотаро усмехается — Нориаки не уверен, но он отчётливо улавливает разрезавшее образовавшееся безмолвие колебание, которое вполне могло бы сойти за усмешку.       Его не удивляет почти чувствующаяся в воздухе слабая едва держащаяся улыбка. К ним он почти привык — учитывая, что тьма и не собиралась рассеиваться, переносить всё было гораздо легче.       Его не удивляет затянувшееся молчание — потому что весь Джотаро состоял из целительной тишины, в которой можно спрятаться от беснующейся реальности.       Его располовинивает последовавшее за этим самым молчанием чуть уловимое:       — Иногда Польнарефф очень изящно преподносит правду, ты так не считаешь?       И что удивительно…       Они почему-то постоянно попадали именно в эти редкие «иногда».       Джотаро Куджо не умеет прощаться — это аксиома. Она неоспорима и верна до свербящих кожу сомнений.       Поэтому когда Какёин всё же решается на этот шаг, когда оставляет на рисунке последний штрих, он оставляет лист целым и прячет его под плотной обложкой — молча позволяя Джотаро самому решить его судьбу.       Заходящее солнце ему свидетель: он тоже не прощается. Тоже не заканчивает собственный путь. Не ставит точку. Не отвечает на вопрос Джотаро — потому что силой заставляет себя поверить: у них будет время ответить на них.       Не в этой палате. Не в этой больнице. Возможно, не в этом году, но шанс обязательно предвидется.       Ещё одно препятствие.       Ещё одно испытание, которое они пройдут.       Какёин даёт себе всего лишь миг. На эгоистичность. На жалость. На тот же вопрос, что крутился в голове с самого первого пробуждения.       Он улыбается — почти не притворяясь. Нориаки собирает в кучу нашедшие пристанище зажёванные воспоминания и образы и позволяет себе впитать их вместе с очередным последствием, обрушившимся на его голову.       Последствием, имеющим изумрудно-зелёные глаза и самое что ни на есть настоящее будущее.       Последствием, с которым он не хочет расставаться.       Последствием, которому он сжимает тёплую ладонь.       Которому всё же шепчет слишком откровенное и оттого чересчур хрупкое:       — Ты вернёшься за мной?       И которое рассеивается внутри необычайно твёрдым обещанием, даже не озвученным вслух.              Джотаро не отвечает на вопрос.       Какёин не повторяет.       Они проживают рассвет вместе.       И пока Нориаки встречается лицом к лицу с не до конца проснувшимся солнцем, Джотаро отходит в зыбучую темень. Он осторожно вырывает из выбранного им же альбома лист с изображённым на нём улыбающимся Какёином, стоящим рядом с таким же весёлым Hierophant Green.       Джотаро складывает рисунок, с которого ему улыбались глаза, не стянутые шрамами, и кладёт альбом на подпирающую кровать тумбу.       Заранее задвинув все ящики.       Намеренно оставив открытыми тонкие изрисованные листы.       Кинув осторожный взгляд на неподвижное тело, обнимаемое мягкими лучами пробравшегося в палату света.       Возвращая всё на положенное место.       На то же место…

      …это имеет значение?

      Если мне не придётся озвучивать эти слова вслух…       ДжоДжо?..

      …это прекрасно.

«Это»?

      Прости…

      …не хочет оставлять тебя.

      Вы всё-таки позволите мне продолжить путешествие?

      …пожалуйста, прости меня.

      То же самое…

      …ты вернёшься за мной?..

      …где за ненадобностью, с самой полуночи…       Нам ты будешь лишь мешать.

      …безвольно лежала белоснежная повязка.