Гриф и Принцесса.

Для Евы началось очень непростое время. Её тело тряслось сквозь беспокойный, но крепкий мёртвый сон, она потела, и постанывая, пыталась забраться ещё глубже в кучу одеял, что были на ней. Фиш не сводил взгляда с юного тельца. Ему уже не потребовалось времени, чтобы понять, что происходило с девочкой в эти последние, такие тяжёлые для неё сутки. Гарднер с огромным состраданием обнаружил, что тепла дома, она, наверняка, не чувствовала уже очень давно. Потому он и не отвлекал от столь сильного дитя внимания ни на единое мгновение… сквозь сон она это чувствовала. Фиш знал. Это самая малая благодарность, которой Фишль может одарить уже знакомую незнакомку с рыжими взбалмошенными волосами… Когда Гарнер повышал температуру своих рук, что елейно гладя Еву по лбу, заменяли ей некий компресс, то становилось девочке мгновенно лучше — понял мужчина, но после новых вмешательских махинаций лечения, Кингсли снова начинала бессознательно возиться в кровати. Грета, уже и сама пропотев от напряжения, тоже не отходит от девочки. Уже пару часов, раз за разом кладёт руки на её тело, чтобы выводить симптоматику жара. В тепле, любви и желании помочь, находился лишь один герой, которого полноправно стоило величать теперь, настоящим «антагонистом». В то время как Гарднер не думал ни о чём ином кроме как выручить милую девочку, а Грета боролась за её состояние, только единственный человек не хотел для дитя ни долгожданного покоя, ни уютного дома. — Я вот думаю, Фиш. Ты давно не получал мечом по голове? — строгая светловолосая женщина, что стояла, облокотившись о сервант поодаль от Евы, стально, тяжёло, как будто её мышцы сделаны из металла, сжато приулыбается колдуну. Улыбка её была выдавленной, угрожающей. И несмотря на низкий рост, дама эта не выглядела как человек, который имеет такой же небольшой уровень солидарности. Возьми она в руки оружие, оно свиснет тот час же, изящно срубив Фишлю пару виражей блёклых, завораживающих своей тьмой, волос, но к счастью, сейчас лишь строгая оценка ситуации наполнила сияющее тёплом, ярким светом, пространство. Домашняя одежда на члене Совета даже примерно не выглядела как что-то уютное, несмотря на свой приятный фасон. Больше напоминало… доспех? Да. Пожалуй. — Со времён наших учебных тренировок, я полагаю, — тихо молвил колдун, улыбнулся, и таинство окружающей его пепельной ауры возродилось будоражащим дымом. Очевидно, огонь бы молниеносно превратил конец меча в жидкий сплав. Или же…окружил Вультуриса стеной пламени. Кое-кто… не планировал вступать с коллегой в дискуссии и более того, личностные конфликты… Ему это вовсе ни к чему. Но натуженный как готовое орудие в тисках ножн, силуэт женщины, с самоуверенными, напряжёнными линиями бровей над твёрдо посаженными глазами, скудно, звучно издал усмешку. Она ожидала такого ответа, и спустя многочисленные перипетии с этим человеком, до сих пор хотела окунуть его спокойное лицо в ледяной колодец. Статная женщина тридцати двух-четырёх лет, волшебница со стройной фигурой существовала лишь в холодной пещере своих мыслей. Лишь строгая сепия под цвет прямых, зачёсанных за ухо, волос. Она смотрела на Еву не с той заботой, с которой это делали Гарднер и Грета, а болотистые глаза женщины были больше похожи на старый колодец. который совершенно не ведал доброты к невинному чаду. — Хм. Забрал ребёнка с улицы, и думаешь, что молодец? Прямо герой, правда? Ты думаешь, стража не способна позаботиться о девочке с жаром? — колдунья с резкой язвительностью наконец обратилась к Вультурису. — Полагаю, ты не до конца поняла мои намерения… — мягко молвил колдун, прислоняя свой взор к пылающей честью, Меллизе. Если то будет возможно, то он бы крайне хотел обойтись без противопоставления взглядов, потому как милая Ева то напрягалась всем телом, то пускала слёзы сквозь сон, и мотаясь из стороны в сторону, выдыхала из себя пар. Но… Ох. Гарднеру стоило только отвести руку от её лба и ей становилось хуже опять, и потому единственным решением было окутать девочку жаром огня. Кингсли сейчас чувствовала себя настолько тяжко, что никакая вулканическая лава, выплеснутая дремлющим Картьером, не являлась посильной тому, что приходилось переживать ей после приключений зимнею ночью. Наблюдать за этим было очень непросто, однако воздавая великую дань за всё, что прошла Ева, Фишль, даже несмотря на желающую выудить у него девочку, коллегу, отвлекал взор только единожды. Обернув в свои мысли всё её бытие, он сидел на краю кровати, и продолжал делать всё, чем мог помочь своей новой подопечной. — До героического подвига, в отличие от того, какой путь ты проделала за последние несколько месяцев после похищения Мадлен, мне очень далеко. Мне ведомо твоё недовольство, однако, прошу, попробуй воспринять и моё мнение… Я не могу доверить жизнь невинного человека людям… что, прими мои глубокие извинения, не слывут мягкостью своих деяний, — не скрывая своей эмпатии к колдунье Совета, Фиш медленно, терпеливо, всё же изъяснил и свою цель. Он, поистине, стремился найти хотя бы единое звено, которым подобалось соединить цепь своих поступков с неровной цепью импульсивности дорогой Стража. Ему вовсе не хотелось воспалять милую Меллизу, искривляя красоту этого вечера для неё, Греты и конечно Евочки, что со столь усердным трудом превозмогала недуги… Однако, между ним и стражем законов, линия мнений натянулась только сильнее от такого желания, и Вэрр злостно снабдила мага вниманием. Грязно-зелёный омут холодных глаз женщины гневно блеснул, игнорируя тактичность Гарднера полностью. Вэрр разъяренно хочет упрекнуть его в упоминании дочери, однако третья присутствующая в сознании героиня вдруг перебивает мать. Она, горделиво и зло, подняв подбородок, была близка к тому, чтобы воткнуть в мага его и свой меч. — Только и делает, что бормочет, да? Корга старая, — саркастично усмехнулась Грета, получив усмиряюще-ледяной взгляд матери, который не видела и не планировала за ним наблюдать. Несмотря на кровную связь, Вэрр никак не остановило и не внушило жалости то, что начинающий медик ей дочь. «Страж» по самую рукоять вонзила и в неё, рапиру, холодную, как вода нерасцвётшей никакими красками первой весны. — А ты продолжай. Сейчас твоя обязанность вылечить ребёнка, Гретель. Наши с тобой спектры деятельности сильно отличаются, так что будь добра, не встрявай в чужой разговор, — с далеко не тёплой насмешкой, бескомпромиссно говорит женщина. — Молчание — единственное, что ты способна сделать сейчас лучше всего. Передразнив её, Грета, и без того, не отвлекаясь, снова стала смотреть на Минерву. — Ничего, ничего. Не слушай эту старую клушу, — усмехается младшая Вэрр, снова создавая под руками белый яркий свет исцеления. Конечно, Ева её не слышала, но разговаривать с больными в отключке было тем, чему даже в её бесполезном университете учили на лекциях психологии… Мать её — Меллиза Вэрр… Человек сложный. Член Совета, только год как утвердилась, а уже воспринимается каждым с уважением и рукоплесканием, как «бывалая» из своих. Личность этой эгоистичной, бесчувственной тетери известна как излишне, чрезвычайно требовательный человек, чья справедливость пусть и неоспорима, но совершенно не знакома с сочувствием к людям. Мисс Вэрр отвечала за координацию и бесперебойную работу стражи, и особенно кадеты, только закончившие своё обучение, как орденами гордились подчинением столь внушительному, сильному и заслужившему свою должность потом и кровью, человеку. Увы. Ева пострадала сегодня во многом именно из-за принципов Вэрр, и «Страж» это прекрасно понимала, испепеляюще глядя на Минерву. Казалось, не будь рядом Фиша, от такого жестокого внимания, Кингсли бы проснулась потому, что Меллиза даже не думала отпускать бедняжку из кольца своей неприязни. Она билась в войне с этой девчонкой, не жалела, желала уничтожить порядками, которые создала. Арест. Только он должен был ждать девчонку, а никак не утешение мага Совета. Люди боятся закона, стремясь быть настолько послушными, насколько это возможно, и в случае если стражи порядка выполняют свои обязанности подобающим образом, никакая симпатия к слабому, не станет у них поперёк горла. Сколько боли, сколько гнути город уже испытал от этих хрупких, однако порой разрушающих чувств. К чёрту. Никому не нужна эта светлость. А эта мелкая, Ева всё уничтожила… Скрестив руки на поджатой, твёрдой груди, она по-прежнему опиралась на сервант, чтобы отдать ему часть своего веса. Нарушение комендантского часа; побег — нарушение первого и третьего, не для идиотов написанных жирным шрифтом, пунктов законодательства для не достигших семнадцати — совершеннолетнего возраста. Именно эта девчонка, с виду невинная и брошенная, стала причиной, по которой также и один из тех, кому Вэрр доверяла со скрипом доспеха — Вультурис, отвергнул практически, приказ, её стражей. — Во-первых, Гарднер. Дабы внести понимание ситуации в твой птичий ум — Минерва Кингсли нарушила два закона, — прямолинейно, давя на Гарднера, наконец, Вэрр полностью отбросила насмешку и перешла к сухости и беспощадному монологу. — Если ты ещё помнишь, что привязан к Совету, то значит эти законы должны быть у тебя в голове и объяснять мне это не нужно. Как Верховный маг, ты обязан был провести разбирательство, и если тебе некогда заниматься подобным, передать страже ребёнка. Ты колдун, от которого зависит состояние страны, а ты что творишь? Пф, святого из себя возомнил? Лечением этой девочки занялись бы в больнице, куда ты помешал ей попасть. Атмосфера в комнате накаляется до предела и с каждым словом Меллизы, статичность позиции Гарднера каменеет. Однако Вэрр испытывает и испытывает, кажется, замедленного действия, бомбу, на прочность мечом и ледяную воду льёт на костёр, не считая отсутствие реплик в ответ предупреждением как поступить было бы… более правильно, чтобы урегулировать ситуацию. — Для мага со справедливой мировой известностью и подобным могуществом, на первом месте, нерушимо стоит и будут стоять твои обязанности перед королевством и людьми, — однако, Вэрр не прислушивается. — Подумай о том, сколько работы ты мог выполнить вместо того, чтобы тащить к Гретель эту девчонку. Мягкость? Тц. Прекрасные суждения, Гарднер, однако если Совет превратится в старый диван, то на него начнутся садится сотни, миллионы подобных детей. Кому нужна сейчас твоя мягкость? Ты никогда не был столь глуп, так одумайся, прекрати своеволие, — она сжимает край серванта так грубо, что он регулярно поскрипывает. — Отступись. Слышишь меня? Чего ты добиваешься, пытаясь подчинить себе принципы страны? Старовер? Обойдёшься. Верховные — не всемогущи, и я не позволю ни тебе, ни Пэтру творить всё то, что взбредёт в ваши благодетельные извилины, — «Страж» уничтожает соперника своим нарциссизмом. Уничтожает, стараясь вонзить в него так много стальных пик, как только потребуется дабы переобуть идиота в законопослушника. И Вультурис… молчит уже слишком долго, чтобы считать подобное просто, за «солидарность». Гретель, нервно глянув на Фишля, решает сделать хоть что-то, чтобы отсрочить неизвестную ей реакцию Гарднера. Никакой идиот не решится вступать с ним, в дискуссию. Никакой идиот не полезет с одним ведром воды в огнище, что охватило собою весь город. Так почему, ты, дотошная дура, просто не можешь остановиться? Запихнуть свои дрянные принципы в глотку и замолчать?.. — Это какой такой работы? До смерти перепугать нехороших ребят? — стараясь говорить весело, проясняет Гретель. — Тогда у нас в газетах писать будет нечего и люди сдохнут со скуки. А так хоть Фиш пустил свою силу на чей-то… комфорт, — от напряжения Грета выдыхает, в пятом поте лица переводя взгляд на закрытые глаза Евы. Ну и проблемок конечно ей Минерва накинула. Фиш… единственный, кто проявлял адекватность, и то, уже поглотил своей спокойной аурой воспалившегося кострища, весь воздух вокруг потому, что одна идиотка решила попробовать влезть внутрь печи. — Грета, если то, что ты делаешь, превосходит твой магический лимит, не заставляй себя. Я вызову тебе на смену другого врача, — убедительно произнёс Гарднер, заботливо коснувшись плеча медика. — Да ну… Дай впервые в жизни попрактиковаться на нормальном больном человеке, — разгорячённо усмехается Вэрр. Сдаваться она не планировала, а только наоборот, но общая обстановка, конечно, была ох, не сахар. — Ты думаешь в колледже нам показывают кого-то кроме бабушек с высыпаниями от зачарованных амулетов, приобретенных на рынках?.. Фишль, деликатно сделав мягкий жест головой от Греты к коллеге, вкрадчивым, понимающим взглядом показывает, что согласен со сказанным раньше. Пожалуй, большая часть его действий — всего лишь эффективное запугивание недругов государства, а оттого… Хм… В чём же дело, Мисс Вэрр? Железная госпожа со светлыми как выжженный луг волосами иронично закатила под тугие веки глаза, демонстрируя, что подобный такт — дерзость. Разумеется, жизнь и здоровье человека — ресурс, которым раскидываться станет лишь эгоист, однако. Однако всё это глупо. Неважно. Это несуразная мелочь и одна незнакомая никому Кингсли не пошатнёт принципы, которые подобалось зародить в этом прогнившем «любовью», мире. Ради Мадлен. Ради этой же Евы. Не себя, а этого сумасшедшего мира, который пленился тем, сколько бесполезных эмоций прородилось в ночи. — Я повторяюсь, Гарднер, — грубо, громко разрезает пылающую тишину, женщина, а Фиш медленно прикрывая зоркие глаза, доброжелательно открывает их, закрыв водную цаплю в жаровне,. — Чш-ш-ш… — шепнул тот, не сводя с Вэрр взгляда, однако та только нервно дёрнула бровью. Несмотря на то, что Гарднер был настроен к женщине крайне доброжелательно, и не намеревался вступать в конфликт, её же заботила лишь палитра его поступков. Совершенно эгоистичных по мнению той. — Когда Гретель закончит лечение, за которое ты обязан будешь заплатить ей в полном размере услуги, ты передаешь ребёнка мне, — бескомпромиссно говорит Вэрр, гневно глядя в глаза Фишлю. — Я передам её страже для оценки этих глупых поступков. Бежать из приюта в сколько ей, тринадцать лет? Ночью? В обносках? Как бы не было там тухло, и как бы не пахло потом её братьев и сестёр, первым идёт — суд, а не исполнение первой пришедшей в голову мысли. Ты понял меня? Сплошь, бесчинство цунами. Фиш ласково перебирает в, раскалённой как сотня печей, ладони, рыжие волосы, взглядом по-прежнему, с убедительной мягкостью намерений просит Меллизу о тишине вновь. Разумеется, всегда решать ситуации одним лишь внушением… трудно. И глядя на новую реакцию Вэрр, Вультурис со вздохом понимает, что милая Меллиза решила играть на струнах юной, невинной души Евы. Он не может вывести уважаемую коллегу внутрь квартиры — без его присутствия добрую девочку начнут тревожить кошмары и Гарднер не желал этого. Так же как не желал её пробуждения из-за Меллизы... — Никто, — сквозь зубы, Вэрр вонзает в разряженный воздух кривое лезвие нравственности. С каждой секундой держать себя в руках волшебнице всё труднее. — Никто не имеет права нарушать законы, оглашённые на каждом углу каждого города и деревни. Понятно тебе? — тяжело поднимает вверх подбородок, адово напрягаются губы. Пот. Уже идёт пот по краснеющему лицу. Злобно. Закипающий кипяток — вода, что потеряла всю доброту, начиная нести только гибель. Цунами. Чем терпеливее Гарднер, тем более неистовее были удары, наносимые «Стражем». Она смотрела на него, и даже не нуждаясь в словах собеседника, преследовала лишь свою однобокую цель уничтожить любое сопротивление. По головам. По сердцам. Всё это не имеет никакого веса по сравнению с тем, к чему это должно привести. Честь. Люди, знающие важность закона. Дети, живущие в доме родителей, что берутся за ум, а не за ручку двери, дабы сбежать от выдуманного собой гнёта и боли. На улицах не будет дворняг и отвратительных лиц «униженных», что избаловались судьбой так, что решили, будто имеют право на слабость. Честь. Она видит, что слушающий, но по-прежнему терпеливый взгляд Гарднера считает абсолютно иначе, и брови Вэрр гнутся от каждой мысли об этом, всё более рьяно и сумасшедше. Честь. Дыхание женщины начинает срываться, и она настолько становится она недовольна происходящим в квартире собственной дочери, что крепко сжав челюсть, хочет огрызнуться, ответить на это высокомерное молчание тем, что оно заслужило. Порицание и наказание. Без разницы ей, что он Верховный, неважно. Сам этот взгляд мага портит современное общество своими древними лесными принципами, и Вэрр, будь у неё возможность, с корнем бы вырвала из этой чащи каждое дерево. Честь. Праведное государство, которое больше не вспомнит о бессмысленных передышках и бесполезных прелестях, что портят людей «жалостью» и «снисхождением», о неизвестных здравомыслящему, проблемах «тяжело», «трудно». Только познавшие труд, смогут принести в мир пользу. Только те, кто с рождения знает, что такое следование указу, способны внести в этот несправедливости полный и уже почти гнилой мир, координальные правки. И она не позволит никому из людей этой страны, как от мала, так и до велика, избежать пути — прямого и ясного. Честь. — Моя дорогая Мел… — Фишль желает предотвратить катастрофу, что совершалась в тишине, однако, он, обеспокоенный Евой, всё же… Не успел миновать взрыв. — Никто не повторит участь Мадлен, — резко, в речи женщины снова проскальзывает уже знакомое имя. — И я лично возьму в руки меч, дабы показать тебе твоё место, Вультурис, если ты посмеешь отказаться от исполнения долга! Уже практически кричала волшебница. — То, что ты являешься Верховным — ничего не значит. Фальш. Ты способен на многое, и кто знает, каковы мотивы сидят в твоей голове. Спасение бедного ребёнка? Блеф. Мне более, чем ясно, что вы понимаете под спасением, о великие благодетели! Если мои слова не могут пробудить в тебе адекватность, очнись, выйди из своего дремучего леса, вспомни клятву Совету, что ты преподносил при вступлении, вспомни, чёрт подери, что закон был, есть и будет выше тебя, великое огнище! Слышишь меня, ты, Гарднер?! Ты лично видел её испуганное лицо, и всё равно смеешь нарушить закон, что защитит Мадлен?! — Меллиза, уже и сама не понимая собирается заканчивать или нет, сделала то, что по её мнению будет наиболее радикальным решением. Она окончательно выжила Хлопнув дверью серванта, дабы заставить Фишля ответить, вступить, наконец-то, с ней в судебный процесс, Вэрр, импульсивно вцепившись ногтями в лакированное тёмное дерево, так и кипела. Взгляд её, пылающий несогласием и желанием изничтожить мерзкую волю Вультуриса, дрожал как злая кошка перед огромной собакой, и пока по лицу женщины стекали капли скупого пота, сама поза «Стража» спрашивала тёмного грифа — «ЧТО ТЕПЕРЬ, ФИШЛЬ?!». Гретель, услышав звук удара, раздавшийся как гром среди ясного неба, резко дёрнулась, от злости на мать сжав свои зубы. Предыдущее время она ничего не могла видеть, зато сюрприз, который последовал после гневной, незамедлительной речи, уж никак… Н-и-к-а-к. Не входил в планы медика. Фишль тихо вздохнул. Право, более ждать нельзя. Ни в коем случае нельзя.. Милой Меллизе, как обыденно случалось, сейчас не поможет свой монолог: быть выслушанной на этот раз — бесполезно, и требовала ответа она незамедлительно, играя не на струнах того, на чём Гарднер мог ей позволить. С его стороны будет глубокой ошибкой, и более, преступлением, заставлять мучаться тех, кто ни в чём не виновен. Грета и Евочка не должны становиться участниками этой сцены... — Моя дорогая Меллиза. Прошу, поведай мне… — прямой взгляд. Уже совсем не столь добрый, как ранее. — Разве должны мы отвлекать невинное дитя ото сна, который даст ей заслуженное исцеление?.. Прошу, позволь мне помочь тебе — я с радостью выслушаю то, что бременит твою душу после столь тяжёлого времени, однако… Грета, которую Фиш, помогая расслабиться, поглаживал по спине, если бы не это, уже взорвалась от злости, теряя былое самообладание. Настроение медика тут же сказывается на мощи лечения, а Ева вновь стонет. Сквозь стиснутые зубы, Гретель держит себя в узде, потому что знает: также как и мать — перейдёт на крик и разрушит здесь всё. Нужно держаться. — Я спрашиваю тебя ещё раз, Вультурис. Отдаёшь ли ты мне девчонку после того, как Гретель закончит лечение? — грубо повторила «Страж», гневно глядя на мага. Старинные красивые часы очень хорошей, с духом изящества, старинной квартиры, переместились на латинскую цифру полуночи. Кингсли спала. Спала и не знала, что вокруг неё — «какой-то Евы, которая думает, что кому-то есть дело до её проблем», находилось два колдуна из Совета. И будто чувствуя ту злость, беспощадность, что вновь облили Кингсли собственной кровью, во сне девочки открылись кратеры памяти и обиды, боли, которой доставалось по голове от рождения, и мир рыжеволосой был сейчас неспокоен… Она практически вскрикнула во сне, когда рука Гарднера покинула её лоб, воспринимая его как единственную связь с добротой этого мира, Фишль мгновенно вернул взгляд к милой Еве, и ласково прикасаясь губами к горячему лбу, начал шептать «чш-ш-ш…». Увы, более так идти не могло, и Гарднер, приняв собственную дипломатию перейти к действу, всё же исповедовал окончательное решение забрать Еву… уже насовсем. Ему пришлось заставить её и Грету испытать очень много волнений, и более подобный сценарий был неприемлем. Верно… Его магия в разы мощнее всего сознания и тела Евочки, и он рискует лишить её пробуждения вовсе, однако милая девочка была уже вовсе не незнакома ему. Она доверилась, первая сделала шаг, открыв сердце, и потому, доверие не позволит колдовству причинить вред. Фишль отошёл от последних сомнений, коли прекрасно понимал — в подобной ситуации остался единственный ход: вывести Меллизу из гостиной, сделав так, чтобы Ева осталась при сопровождении его огня, и по сему… Гарднер, не отвлекая тёплых-тёплых губ ото лба Евы, плавно прикрывает глаза. Он сквозь щели меж веками, наблюдает за подёргивающимися мышцами Кингсли, которая прекрасно чувствовала энергетику в комнате. Знала, что её желают убить холодной водой после скитаний по улице. Бедная девочка… Глупо рассуждать об иных решениях ситуации. — Да прибудет к душе твоей беспробудное зарево ночи тысячелетнего века, — древнее заклятье резко вспыхнуло в комнате голосом Гарднера. Огонь в помещении, вздрогнув, и поднявшись почти до потолка, плавно поменял свой цвет на первородный — рыжий костёр. Говор проклявшего собственное начало мрачной тьмой ночи, величественного, тайного грифа, в два счёта, оглушил комнату, пусть и был как прежде, очень негромок… И тогда, наступило начало его хода по шахматной доске. Между огнём и водой, и правду, должно быть, неизбежен конфликт. — Счётом от начала первой тёмной луны. Комната, погрузившаяся в комфортную темноту, стала прислушиваться к каждой вкрадчивой, ясной букве, что медленно произносил Фиш. — Да скроется рукою того, кому дорого твоё сердца, бренность света под огненными шатрами. Шелест дров, которых не было здесь, мягкими шорохами стал окружать Еву, и вокруг неё, словно разожглось невиданное по силе, невидимое пламя, созидаемое колдуном. — На шесть тысяч, шесть сотен, шесть десятин и шесть единичных потерянных безвозмездно ключей, замкнутся голоса мирства за ними… Запах древних костров изошёл от ткани одеял, в которых укутана была Ева. Меллиза ошарашенно, как кошка, на которую наступили стальным сапогом, вцепилась глазами в Вультуриса и от шока не могла ничего сделать с собой. — ТОЛЬКО ПОСМЕЙ! — на последнем издыхании крикнула Меллиза, а Грета, не в силах более сдерживаться, подскочила и бросила в мать первую попавшуюся под руку вещь, коей, благо, оказалась подушка. — ЗАТКНИСЬ! — вылупившись как змея, готовая плеснуть ядом в противника, Гретель резко тряхнула Меллизу за ворот, и пока та от неожиданности, замерла, Фиш мерно вернул взгляд Еве. Он продолжал заклятье. «Страж» всё же не успела вразумить своего эгоистичного сослуживца, так и застыв. А в глазах женщины, ослабевшей перед могущественной силой, уже отразился сонный огонь… «НЕТ!» «НЕТ!» «НЕТ…» — Да прибудет с тобою в пути в глубины непорочных миров, лишь то, что желает измождённое сердце, и тернии, препятствующие моей воле, вспыхнут добрым огнём, — речь заклятия. И Ева, под обречённый, чуть ли не налившийся слезами взгляд Вэрр, медленно опала на кровать, мягко расслабившись, — Руки покоя направят тебя, и лишь грёзные костры будут бушевать внутри твоего нежной души… Не бойся, ступай за путеводною песнею ласки. Пламя не поглощающее, не смиряющее и не превратное, растопит холод жестокости время и земли за пределами долгого сна исчезнет на необратимые вспять лета… Огонь… — Двери наружу я сокрою надолго, и лишь когда шесть тысяч шесть сотен шесть десятин шесть единичных безвозмездно потерянных ключей, вновь восстанут из пепла, ты откроешь глаза. Огонь… Тёплый огонь окончательно поглотил Еву заклятьем. Слишком поздно было уже предпринимать что-то, отчего Меллиза, гневно стукнув рукой по стене, не глядя, повалилась в кресло спиной. Кингсли перевернулась на бок, счастливо уткнувшись носом в подушку, и волнистые волосы скатились ей на лицо, а Вэрр буквально хотела их выдрать. Фишль ласково улыбнулся, гладя девочку по головке. Она наконец сумела расслабиться под сильными чарами... Гарднер мягко проводит локонами за тонкую шейку, чтобы те не щекотали Евочке нос. И ещё мгновение созерцая доброе очарование девочки, Вультурис облегчённо, бесслышно выдохнул из себя струю тёплого воздуха. Теперь всё будет хорошо… Мысли Фишля наконец, стали спокойны за то, что Ева более не подвергнется столь безжалостным мукам болезни и критика его дорогой коллеги отныне останется уж в совсем другом мире. Однако осталось сделать последний шаг заклинания. Остаточной фразой — неким последним ключом, чтобы закрыть колдовства. подобалось добавить несколько слов о том, кто будет заключён в чары мирного, беспробудного сна. Именно так, магия не только сможет воздействовать на тело и подсознание, но и соблюдая каждый чертог, и каждую рану, даровать то, что во сне даст исцеление бедной души. И, что же… Он может сказать той, что на его глазах, за несколько часов познало так много боли, незаслуженно обидевшей такую добрую душу?.. Что же он имеет права молвить дитя?... — Коли ты не воспротивилась мысли прийти ко мне за помощью, и коли добрые глаза твои, Евочка, не видели доли страха, я заклинаю тебя на сон, что будет самым ласковым из тех, что лишь способны исцелить твоё сердце, — затихнув, могущественное заклинание окончательно укрывает сознание Евы… — Трудная судьба преподнесла ему лишь боль и закрыло в темнице терзаний, однако, если позволишь мне помочь тебе, я навсегда укрою тебя в лесной обители, и перстень несправедливости покинет твои добрые руки, — наконец, когда Фишль закончил своё заклинание, Ева… почтила его в благодарность, нежной улыбкой сквозь сон. Он предложит Евочке отправиться с ним в лес, когда она проснётся от долгого сна. И, медленно приподнявшись над улыбающемся лицом девочки, Вультурис ласково улыбнулся и ей. Дыхание её стало тихим, спокойным, Ева больше не выдыхала из себя стоны… Брови тихо, окончательно, наконец, перешли в состояние отдыха. Девочка начала приходить в норму спустя долгое пребывание, практически нескончаемое для неё и для той, кто сейчас пыталась вытащить её из закиданной гравией грубой судьбы, ямы. — Мы справимся, — шепчет, потрескивающий приятными зазубринами тлеющих величественных лесов, голос. Вновь, прислонив губы к разгорячённому лбу, Вультурис коснулся взглядом её рыжих ресниц. — Ты молодец, Евочка… Ты молодец. Будь как дома, во сне, что тебе даровало моё заклятье… Позволь ему окружить тебя потаенной лаской. Заклятье неизвестных никому чар ощутил тёплый, тесный воздух светлой, ухоженной комнаты. Жар губ колдуна так сильно тешил Еву, что та, обвядая каждой конечностью на мягком матрасе, расслабилась ещё пуще — подобно пододеяльнику, из которого вытащили всё наполнение. Она настолько извелась за последнее время, что только-только, тело бедной Кингсли расслабилось так существенно. Без магии Гарднера, сейчас, уже странно было думать, что что-то бы получилось. — Чёрт, ха-ха. У меня такое ощущение, что твоё пламя помогает ей куда лучше, чем мои руки, — измотанно усмехнулась Гретта, с кривой от времени усилий улыбки, посмотрев на знакомого ей колдуна. Несмотря на то, что Фишль полностью окружил её своим же щитом из огня, сонное заклинание, возможно, нарочно всё же слегка подействовало и на младшую Вэрр, но по таинственную взгляду Вультурса ничего нельзя было понять, а та была и не против. — Очень рад слышать, — Фиш, концами губ улыбнулся, услышав отклик на свои действия. Тусклые, выцветшие в потёртый пылью дорог, уголь, волосы его, тихо шевелятся на величественных плечах, окутанных широким фасоном тёмно-красной мантии с приглушённым, роскошным узором, когда он тихо поднимается с постели в свой долговязый силуэт. Гарднер оказывается практически на две головы выше другого члена совета, что, кажется, теперь ещё более решительно умерщвляет уверенность женщины. Когда он вернул заботливый, мягкий взгляд к Еве, то выражение её лица снова озарила улыбка, полная тепла и благодарности за проделанные усилия. Кингсли… действительно, стало лучше, спустя два часа бесперебойной борьбы за её состояние. Красные дорогие шторы, мягко сливается в единое целое с искусным карим цветом элегантных обоев. Богатая ткань уж давно скрыла за собой вид снежного Кнокана. Мир за пределами квартиры остался там, где ему и положено быть. — Молодец, Евочка, молодец. Справляемся, — озвучила младшая Вэрр, подходя к Еве, и после паузы глаза медика вспыхнули с новой силой. Грета смачно, тяжело выдыхает, падая лбом на кровать, и поднимая глаза, с мягкой усмешкой смотрит на Еву. Взяв её за руку, та поощрительно шевелит расслабленное колено, а потом трогает лоб, понимая, что жар начал спадать. Потом, глядя на колдуна, Вэрр анализирует что-то из его загадочных движений головой вниз и пожимает плечами на какой-то межличностный знак, который не поняла ни спящая Ева, ни Меллиза, отчаянно наблюдающая за тем, что происходило вокруг. Этот чёртов Фишль Гарднер… просто отобрал у неё нарушителя — усыпил девочку своим колдовством, и теперь даже если у стражи получится забрать беднячку обратно… Никто кроме Гарднера не приведёт Еву в чувства. Чёрт… И что… Что теперь? Меллиза, которую Фиш оставил не прикрытой защитой от чар, чувствует, что и сама начала считать сонных мух, а воинская честь разом стала покидать её тело, внимая танцу огоньков в фитилях. Она, конечно же, мгновенно окружила себя щитом из воды, когда Гарднер прибег к заклинанию, однако не успела всего на долю секунды, и заклятье коснулась души. А это, рядом с Вультурисом чревато воздействием. Их силы — не равность… Зараза. — Я тебя поняла. Можешь оставить что-то своё Еве, у тебя всё равно тьма амулетов, а для неё они обереги. И… Да, идите, — Гретель добродушно усмехается, принимая объятия мага, что стоя над ней, аккуратно поглотил девушку огромными виражами тёмно-винного одеяния. — Справишься, моя дорогая Грета? — мягко спрашивает он стоящую рядом с ним на коленях Гретель. — Ох, ну конечно, что за вопрос… Для неё это, однозначно, был вызов. — Справлюсь, справлюсь, — ответила та, с издёвкой похлопав Гарднера по плечу. Когда Фишль с тихой улыбкой отстранился от медика, из его рукава изящными пальцами медленно проявился необычный предмет. В виде любопытного плетёного тёмными нитями, круга, с кедровой шишкой внутри, сонный талисман. По неясной причине, он оказался в его рукаве очень удачно… Осторожно вложив сей зачарованный предмет в ладошку спасённой собою дитя, Фишль с мягкой улыбкой, попрощался с ней поцелуем в лоб. Учтиво кивнув в знак своей благодарности дочери оной, маг, с неясной никому улыбкой, просит Вэрр ступить первой из комнаты. Госпожа Страж, чувствуя, что её голова предательски отстраняет от себя мысли о возможных протестах, недовольно цыкнула, нервно метнув свой взгляд к Еве. По пути, мельком, но может быть, она всё же, смогла увидеть в ней не только нарушительницу порядков Кнокана?.. Грета бы хотела этого, да было то бесполезно. Цх. А ещё хотела, чтобы её глупая мать перестала терроризировать страну, где та родилась, законами одной неудачницы. Она потеряла ребёнка — Мадлен. И это действительно было достойно некоторого оправдания, и Грета даже решила вспомнить, что такое семья, пригласив Меллизу домой, дабы хотя бы немного помочь выйти из угнетения тем, что произошло с Мадди. Однако помимо какого-никакого оправдания, всё-таки сколько же эгоизма и детской глупости умещалось в этой статной, действительно умной и несгибаемой женщине. Она потеряла не просто ребёнка, а дочь, которую сама довела до побега, и подобно кукушке, выкинувшей из гнезда совсем юную душу, вдруг спохватилась об этом. А каков вышел итог? Старики, что с добротою в душе, единственные согласились пригреть Мадлен, в отчаянии ищущей покрова у каждого встречного, оказались в темнице. Там снова оказалась и Мадди, вернувшаяся к матери, что запирала её в клетке «учись и работай, забыв о своих чувствах и быте детей, которые ещё не поняли, что важнее, чем статус и их ум, в жизни нет ничего». Гретель также воспитывали, только характером, к счастью, она пошла именно в «Стража», и вовремя удрала из-под материнского гнёта легально. Ну, Фиш… Хоть ты, пролей немного тьмы на это безумие.