Разреши мне

***

      Всегда ли жертва является жертвой? Всегда ли маньяк действует, исходя из своих желания? Всегда ли жертва врёт, потому что напугана? Всегда ли жертва любит маньяка из-за безысходности? Всегда ли мы видим полную картину? Всегда ли выводы правильные? Всегда ли жертва хочет спастись? Всегда ли это самое спасение помогает жертве счастливо жить?

***

Они познакомились в училище, куда попали по случайности. Благодаря этой «госпоже» они оказались за одной партой. Они сперва не смотрели друг на друга, сверля пустым измученным взглядом доску. Они по-настоящему заметили друг друга так же случайно, когда один из них искренне посмеялся над шуткой другого. Именно в тот момент они поняли – это судьба.       – Андрей, – он не называл фамилию, чтобы избежать неприятного казуса, не отпугнуть от себя человека, который сам потянулся.       – Миша, – он прятал руки в карманы идеально выглаженным брюк и нервно так улыбался, будто что-то скрывая.       Они выделялись на фоне всей группы. Дело даже не в поле (в реставрационном учились в основном девушки), а в том, кем Миша и Андрей были. Они являлись белыми воронами, никчёмными изгоями, что портили красивую картинку примерной группы и семьи. Они не чувствовали себя хорошо в обществе и отчаянно искали того человека, который тоже был отбросом. Они нашли друг друга. Случайно. Но как же красиво они встретились, так естественно и правильно.       Миша носил кристально-белую рубашку, застёгнутую на все пуговицы, строгие брюки со стрелками и блестящие туфли. Ничего из этого не шло Мише. Он выглядел в этом «идеальном костюме» неправильно, фальшиво и просто некрасиво. Складывалось впечатление, словно кто-то пытался слепить из Миши примерного гражданина, который никогда бы не доставил проблем обществу.       Андрей глядел на рубашку и подавлял рвотные позывы. Она неправильно смотрелась на Мише, он не должен застёгиваться на все-все пуговицы как какая-то кукла. Ей Миша не был: он слишком грубый, но вместе с этим мягкий и живой. Его хотелось бесконечно трогать и повторять: «Как же ты прекрасен в своей неправильности! О, Миша, сними же ты эту вшивую рубашку!»       – Пуговицу расстегни, Миша, – тихо-тихо сказал Андрей, без спросу полез к чужой шее и быстрым ловким движением «освободил» несчастную блестящую на свету лампы пуговицу из петли.       По идее Андрея должны были оттолкнуть: никто не терпел столь грубого вмешательства в личное пространство. Люди не любили тех, кто навязывал своё представление о прекрасном. Все ненавидели тех, кто родился от «ненормального мужчины» и «бедной несчастной девушки». Проще говоря, общество глубоко и искренне презирало таких людей, как Андрей Князев.       – Я эту пуговицу пятнадцать минут застёгивал, – почти что шёпотом говорил Миша, глядя на Андрея не зло, а просто обиженно, как маленький ребёнок, чей песочный замок разрушили старшие ребята.       Почему-то едко шутить над сказанным не хотелось. Обычно Андрей цеплялся за каждую фразу, искал в ней способы лишний раз посмеяться над человеком, растоптав его морально. Ломать Мишу не хотелось. Он был каким-то другим, таким же неправильным, как и сам Андрей.       – Зря старался: тебя она портит, – не зло, а с чем-то, отдалённо напоминающим доброту, шептал Андрей.       Он никогда не отличался особой добротой. Андрей ассоциировался у людей с тюрьмой, громкими заголовками газет и кровью, а ещё с ненормальным папашей, чьи руки испачканы в крови по локоть. Андрей никогда не видел своего отца вживую и наблюдал лишь на статьях в газетах. На тех фотографиях был изображён мужчина с безумным взглядом и широкой улыбкой.       – То есть мне нужно раздеться? – Миша улыбнулся, обнажая беззубый рот, в котором оставалось их желтоватое подобие.       Насмешка. Попытка отшутиться. Стремление поскорее узнать, как на всё отреагирует собеседник. Последний пребывал в странном восторге, что полностью завладел разумом. Конечно, Миша не пытался копнуть глубже, узнать фамилию (кто запоминал её на перекличке?) и просто шутил.       – Не нужно, просто не застёгивай все пуговицы... А разденешься для меня как-нибудь в другой раз, – усмехнулся Андрей, но не со злобой, не с целью показать своё превосходство, а из какой-то странной попытки поддержать своеобразный тон диалога, непривычного и неправильного.       Он был похож на то, как говорили друг с другом другие люди. У них все слова казались прилизанными, приторными и нормальными. Никто не игнорировал соседа по парте до последнего, не гоготал над мерзкими шутками незнакомца, не начинал разговор с ненависти к рубашкам.       – Не разденусь: на физру не хожу, – Миша покосился в сторону стенки, возле которой стояло два костыля.       Их Андрей заметил только сейчас. Сердце его болезненно сжалось, а дыхание на мгновение перехватило. Неужели Миша сломал ногу? Нет, ноги были целыми, но как-то странно сведены вместе. Казалось, что их кто-то неправильно зафиксировал, заставив Мишу страдать.       Хотелось спросить многое. Язык не поворачивался. Губы не расползались в улыбке. Смех и вовсе застрял в горле. В голове проносились различные варианты того, почему Миша использовал костыли. По идее подобное сразу бросалось в глаза: не каждый человек в училище передвигался с подобной «помощью». Андрей ничего такого не видел, потому что был погружён в свои фантазии, где у него была другая, более яркая и приятная, жизнь без ужасного родства.       – Можно и без физры, – Андрей постарался не зацикливать внимание на костылях, потому что знал – «ненормальные» ненавидели, когда кто-то делал акценты на их главных недостатках. – Я не хожу на физру, будем с тобой курить в туалетах или просто гулять. Посмотрим по обстоятельствам.       Сам Андрей ненавидел, когда люди напоминали ему причину его «уродства». Оно состояло в том, что он был рождён у «бедной несчастной девушки» и «больного психопата». Последний поймал первую, держал её на цепи у себя дома около месяца, пытал и насиловал. На крики никто не обращал внимания.       – Я не курю, прости, – Миша криво и неловко улыбнулся, глядя на оживлённого собеседника, чьи светлые глаза в желтоватом свете лампы странно, завораживающе и таинственно блестели.       Миша не курил не из-за того, что берёг здоровье, а из-за того, что не мог нормально справиться с зажигалкой. Пальцы мало слушались, из-за чего не выходило нажимать на мелкие кнопки и крючки. Просить кого-то помочь было нельзя. Во-первых, отец о подобном наверняка мог узнать и устроить дома жуткий скандал. Во-вторых, друзей, готовых помогать и молчать, не было: никто не горел желанием общаться с человеком, неспособным нормально справиться со своими же конечностями. В-третьих, Лёша, младший брат, ненавидел помогать. Чем старше он становился, тем брезгливее и хуже относился к просьбам Миши. Тот горел со стыда, когда приходилось звать Лёшу на помощь. С тринадцати лет он начал закатывать глаза, демонстративно морщиться и имитировать рвотные позывы, вгоняя старшего брата в отчаяние.       – Никогда не поздно начать, – пожал плечами Андрей, так беззаботно и легко, словно он говорил о том, чтобы бросить.       На самом деле, сигареты являлись для Андрея своеобразным островком спокойствия. Всего один «табачный свёрток» был способен затуманить проблемы, расслабить мышцы и погрузить в атмосферу лёгкости и беззаботности. Дым сигарет помогал представить другую, более приятную жизнь. Куря, удавалось вообразить, будто маме не было плевать на вредные привычки, будто она не считала его, Андрея, главной ошибкой в жизни, будто он обычный мальчишка, прячущийся от родительских тумаков. Их никогда не было, потому что мама боялась лишний раз прикасаться к напоминанию о том ужасном времени, что она провела в плену у больного мужчины.       – Я не смогу, – стыдливо ответил Миша, постаравшись увести взгляд, чтобы не видеть лица собеседника.       Тот, как и десятки других людей, должен скривиться в отвращении, бросить напоследок что-то несуразное и оборвать диалог. Так было всегда. Малое количество людей согласно общаться с теми, кто не был способен выполнять базовые действия. На немощных смотрели с бесконечным сочувствием, едким омерзением и острым раздражением. Обычно эти эмоции быстро сменялись, представляя собой эдакую карусель. Миша не мог никого за это осуждать: ему самому было мерзко от себя.       От нового знакомого не последовало ни слов извинения, ни шуток, ни неловкого молчания. Андрей просто открыл рот, облизнул губы, а после осторожно положил руки на Мишины, осторожно сжав их. Жест необычный. Было в нём нечто тёплое, домашнее и уютное. Никто ещё не касался Миши настолько бережно, но при этом не жалостливо. Из-за этого перехватило дыхание.       – Я помогу тебе, ты только покури со мной, Миша, пожалуйста, – тихо говорил Андрей, мысленно удивляясь своей робости.       Она не была в его духе. Нежность тоже. Сейчас Андрей вёл себя – как герой сопливого бульварного романа – слащаво, приторно-сладко и до невозможности мягко. Неправильно это было. Но почему-то оно ощущалось так хорошо. Это приятное тепло, до сегодняшнего дня неизведанное, проникало глубоко в вены рук, после переносилось в сердце, а оттуда во всё тело. Андрею впервые было по-настоящему хорошо рядом с кем-то. Его совершенно не смущала очевидная чужая инвалидность. Она мелочь – жалкая и незначительная – на фоне развивавшихся чувств.       – Хорошо, – медленно кивнул Миша, которого не мутило от прикосновения. – То-только не смейся.       Смех. Он был самым ненавистным звуком, ибо сопровождал всю жизнь. Над Мишей смеялись в садике из-за невозможности одеться, в школе из-за медленной реакции, а дома насмешками обсыпал брат. Он любил срывать гнев на Мишу и постоянно заставлял того передвигаться без костылей, называя подобное «тренировкой для организма». Не могла эта тренировка подарить возможность самостоятельно ходить. Об этом знали все. Миша и Лёша в том числе. Первый молчал из-за стыда и страха, а второй просто утопал в ненависти к обязанностям сиделки.       – Над чем? – Андрей склонил немного голову набок, а его губы «растеклись» в слабой улыбке.       Обычно она пугала окружающих, знающих правду об отце. Не самые близкие просто шарахались и глядели с отвращением, смешанным с чем-то, отдалённо напоминающим сочувствие. Не нужно было оно. Лучше бы они не молча сочувствовали, а принимали, не обращая внимание на преступления отца. О последнем никто и никогда не забывал, в частности мама. Она ненавидела улыбку Андрея и однажды кинула в него горячий чайник, крича: «Прекрати улыбаться как он!» Чайник пролетел мимо. Горячая вода не попала на Андрея. Но дома он прекратил улыбаться и стал больше времени проводить на улице в попытках усовершенствовать тело.       – Надо мной, – едва слышно произнёс Миша и покосился в сторону одногруппников, поглощённых разговорами и лекцией.       Страх перед насмешками душил. Он мешался с усталостью. Миша замучился объяснять всем, что он не виноват в своей инвалидности и сделать хоть что-то с ней не может. Неужели люди верили в то, что кто-то мог мечтать быть немощным и передвигаться на костылях? Да Миша бы с удовольствием избавился от своих кривых ног, если бы это помогло стать одним из «нормальных людей».       – Только с тобой и над другими, – Андрей чудом смог подавить в себе желание поцеловать чужие холодные руки.       Казалось – в этот момент во взгляде Миши пробежало разочарование. Он и Андрей прекрасно осознавали, насколько неправильны и до рвоты приторны их действия и разговор, но остановиться не могли. Им, двум неправильным существам, было хорошо друг с другом. Остальное не имело значение. На слова, похожие на отрывки из слащавых романов, было глубоко плевать. Они грели два сердца, что успели покрыться коркой от жестокости и одиночества.       Они по-настоящему знали друг друга всего несколько часов, однако уже чувствовали – они самые родные и близкие друг другу. Любовь с первого взгляда. Неправильная любовь, потому что парень не мог любить парня. Но «правило» это распространялось исключительно на «нормальных». В их число Миша и Андрей не входили. Они были отбросами, чья любовь такая же грязная и порочная.       Они прогуливали физкультуру в туалете. Миша сидел на подоконнике, точнее, это Андрей помог забраться. Он заботливо, осторожно оторвал от земли, аккуратно усадил на подоконник, а после придерживал рукой. Последнее особенно сильно удивило: никто раньше так не делал.       – Не смотри так, – Андрей на мгновение отпустил Мишу, быстро выудил из зажигалки огонь, поджёг сигарету, убрал первую вещь обратно в карман, а после снова стал придерживать своего спутника. – Не хочу, чтобы ты упал, Мишаня... Нет, никакой ты не Мишаня. Ты Миша, Мишка, Миха, – перечислял Андрей, поднося ко рту «не Мишани» сигарету в немом намёке на затяжку.       Именно её Миша и сделал. Осторожно. Робко. Боязливо. Сперва он почувствовал горечь, неприятное жжение во рту, а после странное желание вновь затянуться. Обещанной волшебной лёгкости не было. Точнее, она не пришла благодаря сигаретам. Её принёс Андрей со своими разговорами.       – Нравится? – Спросил тот и глянул Мише прямо в глаза, явно ожидая прямого быстрого ответа.       Миша видел в чужих светлых глазах странный желтоватый блик, но тот вовсе не портил картину. Казалось, Андрей спросил сейчас не про сигареты, не про прогуливание пары, а про себя.       – Да, – честно, ни на секунду не задумываясь, ответил Миша, и, приложив все усилия, положил руку на чужое плечо.       Улыбка с лица Андрея быстро исчезла, брови сдвинулись к переносице, а глаза потускнели. Он из-за чего-то переживал. Миша боялся того, что Андрей понял, насколько скучно и тяжело возиться с инвалидом. Вот сейчас он бросит костыли в сторону и уйдёт, оставив Мишу сидеть на подоконнике.       – А если я скажу, кто я? А если настоящий я окажется не таким, каким ты меня всегда знал? – Желтоватый блеск в светлых глазах стал чуточку больше, как и зрачки, имеющие функцию расширяться от страха.       Слова звучали так, словно они, Миша и Андрей, были знакомы не один десяток лет, а не несколько часов. Правда, время растворилось в понимании молодых людей. Они отдались порыву, что притягивал их и намекал: «Только вы можете помочь друг другу и никто более. Действуйте».       – А ты попробуй сказать. Я же всё равно от тебя никуда не убегу, – по-чёрному пошутил Миша, при этом говоря правду.       Это немного расслабило Андрея. Он выдохнул, снова поднёс ко рту Миши сигарету, позволив тому затянуться, а после и сам. Нужно было собраться с мыслями. Необходимо правильно их сформулировать, чтобы не оттолкнуть от себя Мишу. Тот же напоминал невинного котёнка, которого хотелось защищать от жестокого мира. Андрей был готов взвалить эту миссию себе на плечи.       С губ сорвался нервный смех. Гораздо проще оставить Мишу в прекрасном неведении, чтобы не рушить связь, сформировавшуюся так быстро. Однако не хочется, чтобы он узнал правду от посторонних лиц. Они всё переврут, добавят несуществующих подробностей и вызовут отвращение.       Следующие десять минут молодые люди курили. Один рассказывал историю своей неправильной жизни, а второй внимательно слушал и всё не убирал холодную ладонь с чужого плеча. История пугала, вгоняла в шок, но отвращения к рассказчику не было. Имелось лишь желание обнять, отдать всё своё тепло и стать тем самым, кто всегда поддержит. По идее, нужно было оттолкнуть от себя отпрыска каннибала-насильника, но Миша не мог. Он чувствовал – Андрей не такой, он хороший, добрый и нежный. Он ни капли не похож на отца.       – Как-то так, – подытожил Андрей, опустив множество не самых важных деталей. – Ну что, Миша, мерзко?       – Нет, – честно, без капли страха и фальши, ответил тот и чуть сильнее сжал плечо говорившего.       – А почему? Не боишься, что станешь следующей жертвой, Миха? – Андрей не верил своим ушам.       Вопрос был интересным. Со звёздочкой, так сказать. Однако, вопреки умственным способностям, Миша мог преспокойно и крайне легко ответить. Для него это было просто и приятно.       – Потому что я вижу – ты не похож на отца... Ты добрый, – Миша улыбнулся беззубым ртом, к которому вновь поднесли сигарету.       Зубов не было, потому что в школе задиры решили поразвлечься, а маленький Лёша побоялся спасать. Теперь же всё будет иначе. Миша чувствовал это. Он смотрел на сильного Андрея, на его крепкие руки и большие кулаки и понимал – безопасность обеспечена. Её не способны нарушить родственные связи. Яблоко не всегда падало недалеко от яблони, порой плоды сносило ветром.       – Странный ты, – облегчённо выдохнул Андрей: ему поверили. – И ты мне нравишься таким, Миха.       «И ты мне нравишься» насквозь пропиталось нежностью, но не той, что имелась у нормальных. Эта нежность была порочной, грязной и вынужденной, как у всех «неправильных» людей.       – Ты мне тоже, Андрей, – что-то в глазах Миши защипало, но он умело проглотил набежавшие слёзы.       Оба молодых человека хотели плакать. Но не боль и не печаль тому виной, а облегчение. Юноши просто поняли – они не одни в этом мире, они есть друг у друга, они будут рядом всегда, они любят.       В этот день Миша не только впервые покурил, но и почувствовал тепло, отдал своё, наплевав на происхождение человека. Разве оно было способно повлиять на личность? Миша считал, что нет.

***

      Имеем ли мы право держать при себе больных? Имеем ли мы право препятствовать чистой и искренней любви, в которой нет пороков? Имеем ли мы право вмешиваться в чужие отношения? Имеем ли мы право называть их «неправильными»? Имеем ли мы право осуждать «ненормальных», что смогли полюбить так, как не смогли бы многие «нормальные»? Имеем ли мы право становиться на роль судей, игнорируя свои пороки, и при этом обнажать чужие?

***

      – Не боишься? – Спросил Андрей, держа острую бритву у горла Миши, сидящего на стареньком стуле.       – Не боюсь, – уверенно, громко и чётко заявил Миша и доверчиво закрыл глаза и подался немного вперёд, слегка касаясь бритвы.       Было достаточно ещё одного маленького движения, чтобы по коже начала стекать кровь. Андрею не составило бы труда убить любовь всей жизни. Но он не стал этого делать. А как можно было убить Мишу? Он заслужил не смерти, а жизни. Самой красивой, яркой и спокойной. О такой обычно писали в книжках, которые так нравились Мише. Андрей ничего в них не понимал, но считал, что они не такие уж и паршивые. Просто было больно читать о сказке, а не жить в ней.       Она царила в этой шестикомнатной квартирке, выданной Эрмитажем. Вопреки ожиданиям родных, они, Миша и Андрей, смогли «дыру» превратить в свой личный рай. Тут не было места ни безразличной матери, ни язве-брату. Здесь наслаждались жизнью они, неправильные люди.       – Не думал, что я хочу съесть тебя? – Не унимался Андрей, одержимый своеобразной игрой на доверие. –       Не думал, потому что знаю тебя, – невозмутимо реагировал на «нападения» Миша. – А если хочешь съесть – режь... Я уж лучше от твоих рук помру, чем от гниющих ног... Давай, Андрей.       На словах о ногах Андрея странно передёрнуло. Он опустил взгляд на кривые несуразные конечности Миши. Они действительно выглядели как-то неправильно на фоне тела. Их будто кто-то посторонний пришил. Шутки ради. Этого горе-шутника Андрей был готов зарезать. Конечно, Миша же страдал. Он сгорал от ненависти из-за немощных конечностей, не поддающихся лечению. Порой молодым людям казалось – намного-намного легче было бы просто отрезать ноги. Правда, никто из врачей не брался за это. Они упорно твердили, будто бесполезные «мешки», набитые мясом и костями, являлись здоровыми. Казалось – только Андрей и Миша видели, как ноги последнего буквально разлагаются, медленно превращаясь в месиво.       В квартире было чисто настолько, насколько это возможно. Однако противный сладковатый смрад гнили всё равно витал в воздухе, отравляя лёгкие. Самое ужасное – молодые люди знали его источник, коим были Мишины ноги. Врачи говорили, будто они здоровы, но как можно верить этим словам, когда в квартире воняло гноем? И никто не знал, как можно исправить положение.       – Ты чего застыл, Дюша? – Миша открыл глаза, устав ждать продолжения своеобразной игры, непонятной для окружающих.       – Ничего-ничего, просто... просто задумался немного, – он криво улыбнулся, убрал бритву в сторону, после чего погладил Мишу по влажным волосам. – Ты же знаешь, что я тебя не брошу?       В этих отношениях слащавые фразы произносились часто. Правда, никого подобное не бесило. Андрей считал, будто так он не давал забывать Мише о его нужности. Последний же благодаря бесконечным «сладким фразочкам» находил выход для накапливавшейся в душе ласки.       Миша в ответ на чужие слова кивнул. Он верил только Андрею, а родителям и брату – нет. Они говорили, будто совместное проживание с отпрыском убийцы погубит, превратит в ещё большего инвалида и уничтожит жизнь. Миша не слушал их, когда при помощи Андрея покидал «неродные» стены. Тогда младший брат смотрел удивлённо и как-то испуганно. Миша не обнял никого на прощание, а Лёше и вовсе сказал: «Теперь тебе не придётся кривить рыло. Андрей помогает мне». Дальше «беглый сын» игнорировал любые попытки семьи связаться. Она была не нужна, потому что рядом находился Андрей, не брезгующий ни купать, ни брить.       – Я сделаю всё, чтобы ты больше не страдал, слышишь, Миша? – Из глотки вырвался истеричный смешок, полный отчаяния.       О ногах не говорилось вслух, однако Миша понимал, о чём шла речь. Ему было стыдно, ведь его проблемы снова невольно задевали Андрея. Да, тот постоянно твердил, что он только рад помогать, но бесконечная вина никуда не девалась. Её в сердце поселил Лёша, а Андрей всё не мог искоренить.       – И как мы это сделаем? – Миша опустил голову, глядя на гниющие (?) конечности, что так сильно выделяли из толпы. – Врачи не помогут... Они снова скажут, что я всё придумываю и привлекаю к себе внимание.       Всю жизнь Горшенёв ненавидел себя за ноги. Они никогда не были красивыми и всегда ощущались чужими. Их хотелось вырвать, несмотря на то, что никто не обещал подарить новые. На этот факт всегда было глубоко плевать. Жить с конечностями другого человека равносильно бесконечной пытке, которой не было конца. Как жаль, что врачи отказались решать проблему, искать источник гнили и швы, что подтвердили бы загадку о пришивании чужих ног.       – Мы не пойдём с тобой к врачам, Мишка, – Андрей ласково поцеловал партнёра в лоб. – Мы справимся без их помощи.       Как давно «ты» и «я» превратилось в «мы»? Они не знали этого, но знали – в этом самом «мы» не было ничего плохого. Наоборот, «мы» скрепляло их отношения, делало из двух неправильных людей одно целое. Минус на минус давал плюс. Это были правила математики, что впервые применялись в реальной жизни. «Мы» объединяло два одиноких сердца.       – И что ты предлагаешь нам сделать? – Без укора и злобы спросил Миша, уставший от сладкого смрада гнили.       – Я что-нибудь придумаю для нас, дай мне только немного времени, – уверенно звучал Андрей.       Миша согласился: Андрей никогда его не обманывал, из-за чего доверять ему было крайне легко. Подобным отношением Князев никогда не пользовался в своих целях, ведь слишком сильно любил.       Любовь смогла заставить шестнадцатилетнего Андрея взяться за ум и начать более-менее учиться. Он ненавидел пары, училище, но продолжал писать конспекты, правда, не для себя, а для Миши. У того не выходило быстро писать: ему было слишком тяжело. Андрей не смог смотреть на эти мучения. Он выполнял «грязную работу», а в ответ получал благодарность, чтение вслух и родное тепло.       Времена училища прошли: сейчас они, Миша и Андрей, жили в своей квартире. Нет, в сказке, где было два короля и никаких злодеев. Последние не смели переступать порог королевства и говорить что-то против. Так что счастье витало в воздухе, омрачаясь лишь смрадом гнилого мяса.       Оно приносило страдания Мише. Он не мог нормально спать. Ел с трудом. Постоянно просил, нет, отчаянно умолял об ампутации. Будто кто-то из врачей мог его послушать. Доктора игнорировали муки, а Андрей – нет. Он сам не спал ночами и пытался придумать выход.       В конце концов голову озарила мысль: «А почему бы не ампутировать ноги Мише самостоятельно?» Действительно. Разве для этого нужно много ума? Достаточно будет найти подходящие инструменты, создать стерильное помещение, запастись обезболивающими средствами и прочитать пару учебников по анатомии. Тогда можно будет взяться за дело и освободить Мишу.       Но разве можно было озвучивать подобные мысли Мише? Разве мог сын каннибала не звучать ужасно, говоря об ампутации в домашних условиях? «Мастером» в этом деле был отец Андрея: почти всех жертв он съел, постепенно отрезая от них части тела. Только маме Андрея повезло (можно ли назвать подобное везением?) освободиться, потеряв лишь одну ногу. Об этой истории Миша знал. Он точно подумает, будто в его парне проснулись садистские наклонности.       Мысли терзали Андрея. Он не привык что-либо скрывать от Миши. Они делились буквально всем друг с другом. Поэтому молчание стало пыткой. Болезненной. Постыдной. Неправильной. Паршивой. Андрей ненавидел себя за появившийся секрет, но не спешил озвучивать его Мише.       Тот узнал об этой идее не сразу. Он «выпытал» её у Андрея, когда устал наблюдать за суетливым взглядом последнего. Тогда все карты раскрылись. К Князеву пришли облегчение и страх. Они были равны, из-за чего сводили с ума. Хотелось плакать и орать во всю глотку, пока голос не сорвётся.       – Дай мне время подумать над этим, – спокойно, слишком спокойно, произнёс Миша, бегло поцеловал Андрея в щёку и лёг спать.       Сон не приходил к Мише. Тот лежал, кутался в одеяло и пытался представить, каково будет жить без гниющих ног. Наверняка это легко. Нет никакого смрада. Нет боли. Нет отвращения к себе. Нет главной причины самоненависти. Без лишних (?) конечностей будет хорошо, как рядом с Андреем.       Однако имелась и обратная сторона медали, наполненная вопросами. Например, как можно будет передвигаться без гниющих (?) ног? На руках? Но и они не шибко-то и рабочие. Неужели, придётся пользоваться коляской? Примет ли Андрей это «нововведение»? А если нет?       Не боялся Миша стать прикованным к инвалидному креслу, а вот реакции Андрея – очень. Тот был самым дорогим и любимым, без него невозможно жить. Вот и трясся за него Миша как больной.       Он чуть не подскочил, когда вспомнил то, что Андрей любил его разным, даже самым слабым. Князев всегда был рядом. Так, почему его должно было смутить инвалидное кресло? Тем более, что он сам предложил.       Утром, когда Андрей проснулся, Миша посмотрел ему в глаза и сказал:       – Будешь доктором моего тела?

***

      В праве ли мы вмешиваться в то, что задумала природа? В праве ли мы искоренять её изъяны? В праве ли мы решать, что является достойным избавления? В праве ли мы не слушать врачей? В праве ли мы помогать человеку, которого все доктора в один голос называют здоровым? В праве ли врачи отказывать в ампутации человеку, чья жизнь и так невыносима?

***

      Туманно. Сонно. Неразборчиво. Миша старался сосредоточиться хотя бы на лампе, но не мог. Он пребывал в бесконечной эйфории и плыл на волнах наслаждения. Ничего не было важно. Понятно тоже.       Пахло кровью. Спиртом. Потом. Каким-то порошком. Зубной пастой. Всё смешалось, ударило по мозгу разом, заставив беспомощно застонать. Тут же почувствовалась лёгкая боль в левой ноге. Пришлось слегка приподняться, чтобы посмотреть на причину неприятных ощущений.       Оторвать голову от подушки не выходило. Тело ощущалось ватным и ещё более беспомощным, чем раньше. Жалко. Унизительно. Одиноко. Миша повернул голову и не увидел рядом с собой Андрея. Неужели тот бросил? Оставил с больной ногой и ушёл, не предупредив? Нет. Это бред. Миша просто только-только проснулся. Он должен прийти в себя и только потом делать выводы.       – Андрей... – голос был тихим, хриплым и дрожащим из-за просыпающейся боли, «разъедающей» ногу.       Никто не отзывался. Вспомнить, что произошло не удавалось. Из головы словно высосали воспоминания и оставили громадный пробел. Отыскать его не удавалось: состояние было слишком плохим. Шевелиться тяжко. Лёгкие что-то сдавливало. Во рту сухо. В висках пульсировало.       – Андрей... – Хрип вышел совсем жалким и никчёмным, даже тошнотворным от своей немощности.       Никто не шёл. Миша боялся. Его сердце сжималось, замирало и обливалось кровью от страха. Нет, остаться в одиночестве Миша не боялся: брат успел приучить к подобному. Лёша иногда забирал костыли, бросал на кровать, а сам уходил гулять, оставляя старшего брата гнить в одиночестве. Подобное не было самым ужасным. Намного хуже будет, если с Андреем что-то случилось. Что, если его поймали родители жертв его отца? Андрей же тогда умрёт...       Снова раздался хрип. На боль стало плевать. Её можно потерпеть. Сейчас самое главное – найти Андрея живым. Миша звал его, но голос повысить не мог: боль сковывала голосовые связки. Голова раскалывалась, а паника душила, затуманивая разум. Паранойя подкидывала ужасные картины того, как бы мог выглядеть истерзанный труп Андрея. Это заставляло беспомощно рыдать.       Дверь открылась. На пороге показался взъерошенный Андрей, в чьих светлых глазах снова «играли» желтоватые блики. Миша дрожал, глядел на Андрея и всё звал и звал его по имени, отчаянно и истерично.       Андрей.       Андрей.       Андрей.       Шесть букв. Как много они значили для Миши. Как сильно он хотел видеть их воплощение рядом с собой. Как же это было неправильно, но красиво и красочно, как в старой сказке для детей.       Андрей подошёл к кровати, наклонился и потрогал лоб Миши. Тот на мгновение почувствовал себя неуютно. Ведь на секунду увидел перед собой не своего горячо любимого Дюшу, а кого-то чужого. Однако видение быстро развеялось. Вот теперь Миша глядел на Андрея. Обеспокоенного и взъерошенного.       – Миша, как ты? – Андрей присел на корточки, осторожно взял «собеседника» за руку и немного сжал её.       Ответить внятно Миша не смог. Он шмыгнул носом, по-щенячьи заскулил и закрыл глаза. Пришло облегчение, что так быстро растворилось в боли. Левая нога словно горела. Посмотреть, что с ней, не удавалось. Вспомнить – тоже. Как же Мише было плохо и больно. Он был готов выть.       – Т..ты жив, – непонятным чудом выдавил из себя Миша и снова заскулил оттого, что нога пульсировала.       – Конечно же я жив, Мишка, – Андрей ласково прикоснулся губами к холодным ладоням Миши. – Не переживай за меня... Лучше скажи, как ты сейчас себя чувствуешь? Тебе сильно больно?       Ответом послужил кивок. Миша больше не мог говорить. Боль не отпускала. Она терзала, рвала душу и не позволяла наслаждаться близостью. Хотелось выпрыгнуть в окно, чтобы ничего не чувствовать.       – Потерпи немного, прошу тебя. Миша... Я не могу больше дать тебе порошок. Ты же зависимым станешь, – быстро-быстро лопотал Андрей, не отпуская чужую руку. – Прости, прости...       Миша ничего не понимал, пусть и старался. Он тонул в омуте бесконечной жгучей боли. Андрей помочь и мог, и не мог. У него был «волшебный порошок», способный погрузить в эйфорию и заставить отвлечься от боли. Однако злоупотреблять им нельзя. Пусть и Мише плохо. Андрей ненавидел себя за беспомощность и постоянно порывался всё же дать наркотик любимому, но вовремя себя одёргивал и буквально принуждал говорить, успокаивать дрожащего Мишу.       Тот ворочался, косился в сторону ноги и скулил. В голове всплывали фрагменты воспоминаний о том, что произошло. Вот Миша нюхал порошок. Вот мир становился мутным, а тело переставало чувствовать. Вот Андрей связывал руки, фиксировал левую ногу и брал в руки что-то большое и острое. Вот слышался мерзкий хруст. Вот в глазах темнело. Вот Андрей просил прощения...       – Миша, Миша, – жалобно, виновато и стыдливо «блеял» Андрей, чьё лицо приобрело желтоватый оттенок.       Было совестно. Андрей смотрел на страдания Миши и ненавидел себя за них. Не нужно было прибегать к ампутации. Она не стоила этих пыток... Или стоила? Может быть, нужно немного подождать? Эффект же происходил не сразу, для него всегда необходимо было время.       – Прощаю, прощаю... – стонал от боли Миша, подушка под которым насквозь промокла от капель пота.       Правда. Миша не врал. Он совершенно не винил Андрея, считая его самым безобидным существом на свете. Вот разве мог Андрей ампутировать ногу, если бы Миша не согласился? Не мог бы, потому что любил, искренне, чисто и не похотливо, а ещё неправильно, ведь иначе не умел.       В какой-то момент Андрей лёг рядом с Мишей, обнял его со спины и прижал к себе, начав рассказывать сказки. Они мешались с бредом, что настигал Мишу из-за боли. Его лихорадило, он не мог нормально думать, но продолжал из-за всех сил цепляться за голос Андрея. Он сторожил Мишу – как верный пёс своего хозяина – кормил с ложечки жидким супом, менял утки и мыл. Отвращения, пренебрежения и ненависти в действиях не было. Казалось, Андрей наоборот пребывал в диком восторге от возможности лишний раз позаботиться о Мише.       Тот, в конце концов, пришёл в себя и стал хотя бы самостоятельно есть. Именно тогда он понял – мясо в супе какое-то странное. Оно напоминало свиное, но им не могло быть: денег на подобное молодые люди не имели. Обычно они ограничивались курицей или потрохами, но никак не свининой. Это смущало, но прекращать есть Миша не собирался. Было слишком вкусно.       – Что это за мясо? – Спросил однажды Миша, тщательно пережёвывая кусочек, достаточно жёсткий.       Молчание. Андрей мялся, но уходить от ответа не собирался, потому что от Миши не должно быть тайн. Они имелись лишь в правильных отношениях нормальных людей. Ими Миша и Андрей не были.       – Твоё, Миша, твоё, – коротко ответил последний, поджал губы и нервно усмехнулся. – Я не знал, куда можно спрятать твою ногу... А зарплату нам урезали, ну вот я и решил... Использовать...       С губ сорвался нервный истерический смех. Андрей так клялся, что не будет копией отца, а в итоге тоже взял в рот человеческую плоть. Плевать, что это было вынуждено. Андрей всё равно стал на шаг ближе к полному превращению в своего отца-маньяка. Миша после подобного точно бросит.       – Умно, – улыбнулся Миша и демонстративно засунул в рот кусочек своего мяса. – И вкусно, Андрей.       Факт поедания человеческого мяса не пугал. Не отвращал. Мише было плевать. Он не считал, что поглощал собственные конечности. Он воспринимал их, как нечто чужое, то, что никогда не принадлежало ему. Есть эти ноги – всё равно, что жевать свинину, курицу или говядину. Грустно становилось только в те моменты, когда мозг принимались терзать мысли о морали.       Но разве она имела место в неправильных отношениях? В них были страсть, любовь, поддержка, но никак не мораль.

***

      Можем ли мы понять всю ситуацию, исходя лишь из самых ярких деталей? Можем ли мы так легко судить того, кто выглядит как убийца? Можем ли мы искренне сочувствовать тому, кто напоминает нам жертву? Можем ли отправлять «маньяка» в тюрьму, если «жертва» говорит об обоюдном согласии? Можем ли мы различить, в каких моментах действует стокгольмский синдром, а в каких – настоящая любовь? Можем ли мы разрушать эту искреннюю любовь, опираясь на мораль?

***

      Смрада гнили больше не было. Как и ног у Миши. Он больше не мог передвигаться при помощи костылей. Их благополучно продали и заменили на инвалидное кресло. Оно не могло похвастаться красивым внешним видом или новизной. Мише было плевать на подобные детали. Намного важнее то, что способ передвигаться всё же был. Остальное было не таким уж и важным.       Сказка продолжалась. Андрей носил Мишу на руках, помогал ему мыться и спускаться по лестнице. Андрей называл подобное «лучшей тренировкой» для поддержания формы. Он обожал свою силу, возможность помочь и быть нужным Мише. Тот впервые не ощущал за это вину.       Чужих ног больше не было. Миша дышал спокойно, зная – их никто и никогда не найдёт. Мясо было съедено, а кости – скормлены собакам. Идеальная операция с идеальными последствиями. Никто даже не подозревал о том, что одна из комнат квартиры была превращена в домашнюю операционную. Там Андрей зачем-то по-прежнему хранил ногти больших пальцев и остатки кожи в заспиртованном виде в банке. Объяснялось это «желанием всегда видеть то, что являлось высшим уровнем доверия в отношениях». Романтично. Красиво. Ненормально.       Соседи смотрели на молодых людей странно, осуждающе и испуганно. Многие из них просто не понимали, куда делись ноги Миши. Тот не спешил отвечать на немые вопросы и лишь влюблённо улыбался своему любимому Дюше. Последний пугал соседей. Они прекращали разговоры, когда Андрей проходил мимо них. Они думали, будто их могли убить за каждое лишнее слово.       Они, Миша и Андрей. Плевать хотели на окружающих, не вписывающихся в их идеальную сказку. Она по-прежнему не могла похвастаться правильным сюжетом, но подобное нисколько не смущало. В «сюжете» не было места для принцесс, рыцарей и прочих приторно-хороших персонажей, зато власть имели два короля, что любили и будут любить друг друга до конца жизни.       Они попробовали переспать друг с другом, когда оба были готовы к этому. Андрей целовал, гладил бёдра и постоянно шептал короткое, но такое тёплое и неправильное «Люблю». Миша, слыша это, таял, подавался вперёд и громко мычал, держа Андрея за его сильную шею. Снова в его глазах было видно желтоватые блики, красивые и завораживающие. В глазах Миши были блики такого же цвета. Можно сказать – Андрей «заразил» Мишу жёлтым.       Литераторы говорили, будто жёлтый цвет символизировал надвигающуюся беду. Так было в «Мастере и Маргарите» Михаила Афанасьевича Булгакова. На самом деле, Миша любил ассоциировать свои отношения с теми, что имели Мастер и Маргарита. Андрей со своими талантами к письму и рисованию идеально подходил под образ загадочного Мастера. Сам Миша ассоциировал себя с Маргаритой – верной, любящей всем сердцем и готовой идти за своим Мастером в бесконечность.       Вроде как, Мастер и Маргарита занимались любовью с проникновением. Однако его так и не случилось: оно показалось чем-то лишним. Мише было хорошо и с простыми ласками, прелюдиями, что заставляли дрейфовать на волнах эйфории. Её испытывал и Андрей, без наркотиков и алкоголя.       Доверие было самым главным в этих отношениях. Его испытывали и Андрей, и Миша. Поэтому последний попросил ампутировать ему и вторую ногу. Процесс прошёл более-менее хорошо, но боль была такой же. Однако она меркла на фоне осознания того, что противного смрада гнили больше никогда не будет. Разве не это истинное счастье для человека, что разлагался (?) заживо?       Без ног, рядом с Андреем в личной неправильной сказке жилось хорошо. А потом Андрей подкинул мысль: «А что, если избавиться от немощных рук, чтобы заменить их протезами?». Звучало подобное красиво, но проблема состояла в цене на протезы. Да и страшно было лишаться рук из-за их функциональности. Совокупность факторов вынудила отложить идею на поздний срок.       Однако на следующий день Миша учуял знакомый сладковатый смрад гнили, исходящий от мизинца на левой руке. Сперва о «новости» Миша молчал, но вскоре раскололся: не мог долго держать секреты от Андрея. Тот сразу забеспокоился и предложил избавиться от разлагающейся конечности, пока «вирус» не распространился на всю руку. Миша долго не думал. Он согласился.       Через день Миша метался в кровати, горя от боли в месте, где когда-то располагался мизинец. Он сейчас находился в заспиртованном виде в банке в домашней операционной. Андрей объяснил это тем, что он не знал, куда можно спрятать ампутированную конечность. Миша не осуждал.       – Спасибо, – искренне благодарил он, целовал Андрея в щёку. – Люблю тебя, Дюша, люблю... Что бы я без тебя делал?       – А я бы? Сошёл бы наверняка с ума, – Андрей издал звук, отдалённо похожий на мурчание кота.       Слова сладкие. Нет, они были по-настоящему слащавые. Нормальных мужчин от подобного бы стошнило. Однако правильных людей в «сказочной квартире» не было. Они утопали в своей порочности и не собирались меняться. Зачем? Любви грязь и отрубленные конечности не мешали.       Через неделю Андрей утянул Мишу в незабываемый танец. Лёгкий. Незамысловатый. Несколько неуклюжий. Из магнитофона играла песня «Разреши мне» группы «Кино». Романтично. Не так уж и слащаво. Несколько старомодно, если учесть, что Виктор Цой умер. А вот неправильная любовь – нет.       Андрей держал Мишу на руках и «вальсировал», пока последний обнимал партнёра за шею и тихо пел. Движения были неуклюжими. Несколько рваными. Полными любви. Андрей не спешил. Не старался воспользоваться чужой уязвимостью во имя смеха. Над Мишей не хотелось смеяться. Он банально не заслуживал подобного. Он был достоин лишь искренней любви.       – Не урони меня, – влюблённо шептал Миша, прижимаясь к чужой груди как котёнок к ноге хозяина.       – Не бойся, я никогда тебя не брошу, – отвечал Андрей, тёрся носом о пахнущие мылом волосы Миши.       Тот утопал в бесконечном счастье. Мечтал о накоплении достаточной суммы для протезов и воображал, как его «личный хирург» проведёт очередную операцию. Андрей же думал об улыбке Миши, о его прикосновениях и таком тёплом и неправильном «спасибо». Как же оно много значило.       Они были так поглощены друг другом, что забыли о незапертой входной двери, не заметили, как к ним зашёл кто-то посторонний. Правильный человек, не способный увидеть ненормальную сказку...

***

      Как часто на стороне полиции находится не удобная версия, а правда? Как часто мы путаем жертву с искренне любящим человеком? Как часто мы путаем маньякам с тем, кто мечтал помочь своему партнёру? Как часто попытки помочь «жертве» превращают её жизнь в бесконечный ад?

***

      Миша сверлил пустым взглядом журналиста, сидящего напротив. Говорить не хотелось. Было желание только плакать и кричать. Андрея рядом не было. Мишиного Дюшу забрала милиция, обвинив в насильственном удержании человека и пытках. Все считали Мишу жертвой.       Жертва.       Как и в имени Андрея – шесть букв. Но сколько в них гнили и лжи... Не был Миша жертвой. О чём постоянно говорил всем: милиции, психологам, родителям и брату. Андрея не выпускали. А Лёша просил прощения. Да только он извинялся не за то, что ворвался в сказку брата, растоптал и разрушил маленький рай. Лёша почему-то считал себя виноватым в том, что Миша оказался прикованным к инвалидному креслу. Слишком много Лёша на себя брал. Никто не просил его искать Мишу. Никто не просил «спасать» и рушить столь искреннюю любовь.       – Михаил, как ваш брат нашёл вас? – Спрашивал журналист с противной нормальной улыбкой.       В ответ он получил взгляд, полный ненависти. Миша презирал брата за то, что тот слишком поздно забеспокоился о родственной связи и начал бессмысленные, никому не нужные поиски. Никто его об этом не просил. Миша ненавидел его и желал для него всего самого плохого.       – Не знаю, его никто не просил, но он снова поступил как тупорылое существо и сунул свой нос туда, куда не просили, – Миша не скрывал чувства, он не пытался понять Лёшу и старался его игнорировать.       От того доброго Миши не осталось и следа. Он озлобился и превратился в нервное животное без Андрея, которого заперли в холодной тюрьме. Мише не позволяли даже письма писать. Он выл, впервые в жизни закатывал истерики и кричал, что ему не нужна жизнь без Андрея. Он был лучиком света, смыслом существования, причиной, по которой сказка существовала в реальной жизни.       Отвечал Миша на вопросы сухо. Без интереса. Он согласился на интервью только из-за того, что родители пообещали отправить письмо Андрею. Это было верхом мечтаний в ситуации, когда все с чего-то решили, что могут определять, кто несчастная жертва, а кто жестокий маньяк.       В воздухе витал мерзкий сладковатый смрад гнили. Пальцы Миши снова начали разлагаться. Никто не соглашался проводить ампутацию. Все говорили, будто разложения не было. Его видел только Андрей. Он понимал Мишу и никогда не считал его проблемы какой-то глупостью.       Мысленно Миша по-прежнему танцевал с Андреем под «Кино» в той шестикомнатной квартире, где царила неправильная сказка. Она не должна была заканчиваться. Лёша испортил всё.       – Михаил, чем вы планируете заняться на свободе? – Спросил журналист, которого явно умотало вялое интервью.       Слово «свобода» злило. Эта самая свобода была доступна лишь рядом с Андреем, в чьей компании можно было быть настоящим и не строить из себя непонятно кого. Без Князя Миша попал в плен, в котором буквально разлагался заживо.       – Я буду беречь себя, пока Дюша не выйдет, – уверенно заявил Миша, глядя прямо в камеру. – Тогда мы закончим начатое.

***