Разреши мне

***

      Насколько мы объективны в оценке чужой нормальности? Имеем ли мы право судить о ней? Можем ли мы, глядя на людей, называть их самих и их чувства ненормальными? Точно ли мы верны в своих суждениях? Способны ли мы расширить своё сознание, чтобы принять «ненормальных» и их «ненормальную любовь»? Существует ли эта норма, о которой все так любят распинаться? Или же мы все заложники навязанных понятий, что мешают нам видеть истинную норму? Стоит ли нам предавать суду тех, кого мы не способны вписать в рамки «нормальности»?

***

      Свет от лампы грязно-жёлтый. Блики в глазах Андрея жёлтые. У Миши они точно такого же цвета. Всё вокруг приобрело странный «солнечный» оттенок, отчего комната собой напоминала поляну ярких лютиков. Маленькую. Тесную. Нагретую палящим солнцем. Манящую.       – Разреши мне коснуться тебя, – просил Андрей. Жалобно. Робко. Искренне. Он горел от нетерпения, но всё равно спрашивал.       – Разрешаю, – Миша улыбнулся, обнажая желтоватые осколки зубов. – Коснись меня, умоляю тебя.       Прикосновения Андрея мягкие, нежные, осторожные и ласковые. Он боялся сделать больно. Он думал о том, что бы его Мишеньке было хорошо. А как иначе? Разве имел право Андрей обращаться с этим человеком не как с королём, восьмым чудом света или самим богом во плоти? Не имел. Тут имелась прямая обязанность – дать Мишеньке всё самое лучшее.       Не существовало такого понятия, как «всё самое лучшее»: правильные люди говорили, будто это являлось тавтологией. Плеоназмом. Ошибкой. Именно последнее слово подходило для описания двух юношей. Они были ошибкой. Они испортили жизни своим родственникам. Они – молодые люди – не смогли слиться с правильным миром. Они бросили попытки стать нормальными. Они растворились друг в друге, став единым целым. Они поселились в своей сказке.       – Миша, Миша, Мишенька... – Быстро-быстро шептал Андрей, покусывая шею, фактически пощипывая её.       Мишенька мычал. Громко. Протяжно. Сладко. Он забыл о своей неполноценности. Она растворилась в воздухе, ведь Андрей никогда не говорил о ней. Он понимал. Он единственный, кто смог помочь. Он сделал всё, чтобы стало легче. Он отдал всего себя Мише. Тот планировал отплатить той же «монетой». Он стал тем, кто принял «выродка убийцы».       Последний гладил бока Миши, целовал его губы, трогал волосы и постоянно повторял имя того. Сколько же в этих словах было любви. Восхищения. Нежности. Желания. Это «Миша» несло в себе истинные чувства, что невозможно было подделать. Да Андрей даже не старался. Он любил. Всем сердцем любил. Он сшил свою судьбу с Мишиной. Это было хорошо, но неправильно.       – Андрей... Дюша, мой... – Миша произносил слова рвано, бегло и просто прижимался к партнёру.       В нём сосредоточился весь мир Миши. Тот потерял себя, перестал быть отдельным человеком. Он поддался «слиянию». Неправильно, но хорошо. Миша перестал чувствовать себя неполноценным. Рядом с Андреем выходило быть живым, но не «нормальным». Физические недуги никуда не исчезали. Но на время их удалось прогнать с помощью «домашней ампутации». Сколько же боли она принесла. Какая же искренняя радость захлестнула потом...       – Миша, Миша, – Андрей немного отстранился, проглотил слюну. – Разреши мне прикоснуться...       – К ногам, – закончил за Андрея Миша, улыбнулся, коротко хихикнул и кивнул, мол, давай, давай, я буду только рад.       Этого хватило, чтобы Андрей отполз немного вниз, плюхнулся на живот, осторожно взял левую культяпку, где красовался грубый неумелый шов. Сколько же в нём было души. Тогда Андрей зашивал своего Мишу и молился, чтобы никакая инфекция в ноги не попала. Она не проскочила, зато в головы молодых людей пробралось нечто иное – потеря крупиц «нормальности».       Язык проводил по контуру шрама. Медленно. Нежно. Робко. Как будто разрешение не служило полноценным согласием на то, что бы отпустить себя. Прекратить сдерживаться. Обличить все потаённые плотские желания, что были вынуждены гнить из-за репутации отца и давления окружения.       Зубы впились в культяпку. Их прикосновения не поддавались определению «больно». Они были приятными. Миша чувствовал, как чужая челюсть с каждой секундой всё сильнее и сильнее сжималась. Казалось – с минуты на минуту Князевские зубы прокусят бледную кожу и выпустят «ручей» крови. Он наверняка испачкал бы простыни. Самих молодых людей. Но не их любовь.       Нельзя замарать то, что изначально покрыто тонким слоем грязи, слетевшей от прошлой жизни, где никто не был рад двум ошибкам. Они и в новой жизни оставались грязными, но не стыдились этого.       – Разреши мне... – Андрей потянул руку к своему члену, смешно похлопав глазами и склонив голову набок.       «Разреши мне» приравнивалось к «Скажи, что я делаю всё хорошо. Скажи, что я не выгляжу монстром в твоих глазах. Скажи, что разрешаешь мне быть собой». Миша позволял. Он любил настоящего Андрея и грязно-жёлтые блики в его глазах. Они излучали опасность и ласку.       – Разрешаю... Я хочу, чтобы ты сделал «это», – Миша пристально глядел на Андрея, счастливого и настоящего.       Он обхватил свой член, стал ласкать себя. Параллельно продолжал вылизывать культяпку, будто стараясь залечить рану. Она уже давно затянулась. Но вина душила. Андрей не мог не думать о том, что тогда сделал своему Мише слишком больно. Он простил, но Андрей себя – нет.       Он шумно дышал, гладил свой член, мычал и искоса глядел на Мишу. Тот с большим трудом смог коснуться своего члена. В силу врождённой болезни движения выходили рваными и некрасивыми. На них не было приятно смотреть «нормальному» человеку. Подобные личности испытали бы жалость, смешанную с отвращением. Сердце Андрея разрывалось от восхищения и желания.       Миша терялся в ощущениях. Его заводил не столько сам секс, сколько присутствие Андрея. Он заполнял собой комнату и делал грязно-жёлтое освещение не таким тошнотворным. Одни князевские вылизывания заводили больше, чем просмотр самого красивого эротического журнала.       Андрей громко застонал, согнулся пополам и кончил. Его накрыла странная волна, что уносила за собой. На мгновение Андрей остался на одиноком острове. Там не было никого. Там были только Андрей и Миша. Они по-прежнему не могли похвастаться «нормальностью», но счастье их поглощало.       – Разреши мне, прошу, Миша, – Андрей потянулся к чужому члену, желая помочь. Доставить как можно больше удовольствия.       – Разрешаю... – Миша на мгновение притих. – Хочу тебя, Дюша... Я тебе разрешаю всё, Андрей.       Подобного оказалось достаточно. Андрей прикоснулся губами к члену. Поцеловал головку. Принялся облизывать её. Слюна стекала по подбородку. Стволу. Капала на постель. Слюни текли так, словно Андрей ел самую вкусную конфету на свете, а не сосал член неправильного человека.       Со стороны последнего доносилось мычание. Возбуждённое. Смущённое. Жадное. Требовательное. Миша совмещал в себе то, что не могли вместить в себя другие. Он был полон противоречий. Их не любили родственники. Брат смеялся над особенностями. Отец ненавидел их. Мать жалела, что они существовали. Один Андрей смог их принять и полюбить.       Язык задел уздечку. По телу Миши пробежала волна тока. Она заставила прогнуть спину настолько, насколько это было возможно. Послышался хруст. Приятный. Лёгкий. Ласкающий слух.       Андрей заглотил до середины, принялся имитировать толчки. Это заставило Мишу позабыть о том, как правильно дышать. Опять же, играл факт не самого явления минета, а личности, что его «исполняла». Её масштабу можно было только позавидовать: она видела красоту в неправильности.       – Андрей, Дюша, прошу... – Выдавливать слова было трудно: они застряли где-то в глотке и больно резали её.       Миша сжал простыни, тяжелее и быстрее задышал. Его заводил Андрей. Его руки. Его избавление от гниющих (?) конечностей. Ничто не имело власти исправить неправильные чувства.       Он кончил. Быстро. Со стоном. С протяжным «Дюша». Андрей не успел отстраниться: сперма попала в его глотку. Он не скривился и с полным отсутствием эмоций проглотил её. Или так казалось из-за странной пелены, застелившей глаза? Неважно. Совершенно неважно. Главное, что Андрей и Миша были счастливы. Эти эмоции не способны были понять ни родственники, ни знакомые.       Андрей поцеловал Мишу. Тот обхватил чужую шею, задышал тяжелее. Было хорошо. Было неправильно. Было это красиво в своей неправильности, что обычно смели приписывать «знатоки». Они ничего не понимали, отказываясь познавать грани истинной любви двух ошибок.       – Я люблю тебя, – в унисон произнесли молодые люди, ещё больше сливаясь друг с другом в единое целое.

***