Светлый день, но вдруг —
Маленькая тучка, и
Дождь заморосил.
— Мацуо Басё.
Было в Учиха Кагами то, чем не обладал Шисуи то ли в силу возраста, то ли из-за характера и склада ума, — аура отчуждённого спокойствия. Мне казалось, что её не смогут затронуть ни природные катастрофы, ни интриги в Конохагуре, ни противостояние клана и деревни в целом. Я бы сравнила его со скалой, укрывшись за которой, ты можешь переждать даже конец света. Возможно, в этом и крылась причина того, почему я любила проводить с ним время даже в отсутствие Шисуи, когда тот был на заданиях.
У Кагами-сана длинные пальцы, ногти которых аккуратно и с некой ноткой изящества подстрижены под самый корень, сухие и огрубевшие мозоли от использования танто, которые не проходят даже с годами, и лёгкие, похожие на танец движения, которые всегда меня завораживают. На его низком деревянном столике сложены листы бумаги, которую он постоянно исписывает, отшучиваясь, что на старости лет он слишком увлекся сёдо. Я отфыркиваюсь, поднимая неверяще-укоризненный взгляд на мужчину, старость которого еще не так затронула, как могла бы. В моем прошлом мире мужчин рано старели: их лицо грубело и покрывалось морщинами, волосы редели и теряли свой блеск, а их щетина седела намного раньше волос.
Таким был мой папа, лицо которого всё больше стиралось из моей памяти. Наверно, это было нелепо — пытаться что-то сохранить в ней навечно. Прокручивать в голове моменты из жизни, а после с ужасом понимать, что я уже начинаю додумывать, фантазировать или утрировать там, что считалось для меня священным. Иногда я соглашалась со своей рациональностью, которая считала, что хранить жалкие клочки и отрывки глупо, и почти отпускала свои воспоминания. А потом меня переклинивало, и я снова панически цеплялась за осколки прошлой жизни, где у меня была прекрасная и любящая семья, готовая ради друг друга на многое, переезд в город и новая жизнь, о которой я мечтала последние года два.
Бойтесь своих желаний, правильно говорили.
Я боялась, что проснувшись, однажды не вспомню ни про свою семью, ни про нелепую мечту о новом котёнке, ни про себя. Я забуду, что до сегодняшнего момента было что-то другое, по-дурацки родное, от которого так больно щемит в сердце, не хватает кислорода в легких и слезятся глаза. Я боялась проснуться и понять, что до меня не было ничего. Что моя жизнь всегда состояла из холодных глаз Айки, спартанских тренировок, отчуждённости с одноклассниками и побегов в дом Шисуи, в котором меня всегда ждали.
— О чём ты задумалась, Изуми-чан? — спрашивает отстраненный голос.
Я отмаргиваюсь, смахивая пелену с глаз, и замечаю внимательный взгляд обсидиановых глаз Кагами-сана, которые немигающе смотрели мне прямо в душу, надеясь отыскать её остатки. Я скривила губы, прикрыв глаза, — никогда не могла врать ему, когда он так внимательно смотрел. Не то чтобы желание затрагивать откровенно неудобные и больные для меня темы прибавлялось. Он понимающе кивают, задумчиво переводя взгляд на свои листы, в которые я никогда не заглядываю из уважения лично к нему, что он, кажется, ценит.
Смахнув несуществующую пыль с темно-синего кимоно, он встаёт со стола и, взяв свои записи, отправляется куда-то вглубь дома, оставляя меня одну в комнате. Вздохнув, я перевожу взгляд на садик, которым позволяли любоваться открытые настежь сёдзи. Я никогда бы не подумала, что за ним ухаживает мужчина, если бы не видела собственными глазами то, с какой сосредоточенностью и старательностью Кагами-сан выбирает новый сорт цветов для посадки. Мои глаза всегда цепляются за сливу, которая по виду была самой старшей в этом саду. Кагами-сан всегда уделяет ему больше времени, совершенно не замечая, как на его лице появляется тоскливая и ностальгическая улыбка.
Слышимые шаги дают понять, что Кагами-сан уже возвращается в гостиную, и я с готовностью оборачиваюсь к нему. Мне нравилось, что здесь никто и никогда не скрывал своё присутствие в доме: не заглушал ток чакры, не приглушал шаги и превращался в обычного человека, которому не чужды слабости. Например, Кагами-сан, несмотря на свою педантичность, часто бывал рассеянным, если слишком увлекался за сёдо, Шисуи же имел талант необычайной криворукости в плане мытья посуды, что совершенно выбило меня из колеи, когда я это увидела воочию. Ладно, если бы он бил посуду, так он гнул палочки (деревянным в этом плане везло как-то больше) и ложки!
Такая открытость в отношениях с друг другом не могла не подкупать.
— Не хочешь прогуляться до храма Нака? — спрятав руки в длинные рукава, тепло растягивает губы в улыбке Кагами-сан.
— Почему до храма? — от любопытства я выгибаю одну бровь. — Нет, я не против, но мне интересно.
— Думаю, сменить обстановку будет полезно нам обоим. — хмыкает он. — Моя спина довольно-таки быстро устаёт от постоянного сидения на одном месте, а ты поменяешь направление своих мыслей, куда бы они тебя не вели.
С трудом мне удается не вздрогнуть, когда Кагами-сан точно попадает в корень всех моих сегодняшних проблем, не считая, конечно, будущего геноцида. Я понимаю, что он просто хочет, чтобы маленькая девочка с пустыми глазами отвлеклась на что-то кроме самобичевания и изнеможения собственного тела на тренировках. А как не тренироваться до кровавых соплей, когда в спину дышит предполагаемая смерть?
Помрачнев от потока депрессивных мыслей, я согласно киваю, а после направляюсь в прихожую за сандалиями, открытые носки которых я совершенно не понимала. В них забивались земля, песок, мелкие камни и щебёнка, а споткнешься о какой-нибудь острый булыжник, так считай, что ты уже обездвижен и будущий труп в дальнейшем. На голую кожу легко мог попасть совершенно любой яд, что было просто непрактично! Пошевелив пальцами, я обещала себе, что в будущем приобрету обувь с закрытыми носками, чтобы успокоить своего внутреннего скептика.
Храм находится на отшибе клана, что делает дорогу к нему просто неудобной лично для меня. К косым взглядам можно привыкнуть, но нельзя перестать напрягаться, прекрасно их чувствуя. Я понимаю каждый посыл, заложенный в них:
ты никогда не станешь своей, белая ворона, полукровка-Учиха, пятно на безупречной фамилии, откровенная бездарность на фоне своей матери. Иногда я слышу эти безумные перешёптывания у себя в голове, но ничего не могу ответить им. Разве я была виновата, просто живя, разве Изуми была виновата за то, что родилась от женщины, на которую полагали большие надежды, которые её дочь совершенно не оправдывает?
Я знаю, что ответ на каждый вопрос нет, но тогда почему я чувствую эту иррациональную вину, смешанную с яростью, потому что взрослые люди обвиняют ни в чём не повинного ребёнка, который просто хотел жить, как он хочет.
Однажды я её не сдержу, и пламя ненависти поглотит их всех, к чертовым тэнгу.
Кагами-сан останавливается, потрепав меня по голове, а я перевожу взгляд на величественный храм с вывеской в виде веера учива,
который всегда раздувает пламя. Говорят, что храм древнее всех зданий, расположенных в клановом квартале. Старожилы шепчутся, мол, когда-то давно сам Мадара-сама его воздвиг. Они не гонят девчонку с откровенной диковинкой в глазах, ласково треплют по голове, когда я прошу рассказать что-нибудь об их молодости, в которой не было ничего кроме сражений, рек крови и похорон близких. Пройдя ступеньки и колонны, мы подходим к дверям, и пока Кагами-сан цепляет створки, я задираю голову, чтобы увидеть то, отчего меня практически пробивает на дикий смешок.
Я буду гореть до тех пор, пока не погасну.
Кое-как оторвав взгляд от судьбоносной записи, я прохожу за Кагами-саном, величественная фигура которого не даёт мне потеряться в полутьме. В храме стоит стойкий запах благовоний, засушенных цветов и чего-то сгоревшего, напоминающего костёр. Кагами-сан аккуратно зажигает палочку, делая это достаточно медленно для того, чтобы я могла спокойно и вдумчиво за ним повторить.
Удивительно, но в храме, в который местная молодежь не заглядывает часто, мне настолько спокойно, что сердце замедляет свой ритм, а руки не берет взволнованный тремор. Голова не пустеет мгновенно, как бы мне этого не хотелось, но напряжение отпускает мои плечи, отчего я в удовольствии растягиваю губы.
— И что же делать дальше, Кагами-сан? — спрашиваю, завороженно смотря на маленький огонёк, зажатый в своих пальцах.
— Люди молятся, чтобы облегчить свою душу, Изуми. Они хотят верить, что души близких не исчезают в небытие, а остаются рядом с нами, оберегая от несчастий, бед и нечестивых ёкаев. — спокойно проговаривает мужчина, сомкнув ладони.
Я перевожу взгляд с него на горящую палочку благовоний, сощурив глаза так, словно хочу найти в ней ответы на все свои вопросы. Сдерживаю улыбку от этой мысли, но все равно закрываю глаза в попытке сосредоточиться. В голове совершенная пустота, среди которой нет ни единого предложения, включающего в себя то ли крик местным богам, то ли проклятья на ёкаев за проделки в моей жизни.
Легко было представлять обычную и размеренную жизнь, без присутствия за спиной постоянной опасности и страха смерти. Где я бы была просто Изуми, не помнящей свою прошлую жизнь и родных людей, где была бы полная и любящая семья, в которой были мама и папа, не утратившие свою любовь даже спустя года.
У Айки глаза всегда ярко сверкают от счастья, тихая улыбка не покидает её лица, когда с миссий возвращается Изао, всегда подхватывающий меня, когда я с разбегу прыгаю на него. Айка не боится показывать свою любовь: она ласково перебирает мои волосы, с нежностью целует меня в лоб, когда я просыпаюсь, и всегда встречает меня с академии. Изао обожает радовать маму неожиданными подарками, пусть и не всегда удачными, отчего её пробивает на смех.
Кагами-сан часто заходит к нам в гости, приводя с собой Шисуи, который не испытывает ни грамма стеснения в чужом доме. Он по-нелепому пытается хозяйничать, отчего я раздраженно хмурюсь, отбирая у него кружку, на что Кагами-сан смеётся. Шисуи с явным недовольством посматривает в мою сторону, но послушно помалкивает, чтобы не создавать ещё больше нелепых ситуаций. Садясь за стол, я пододвигаю к нему печенья со сливочным кремом, которые мы оба обожаем. Понимая суть моей жертвенности, Шисуи, прищурив обсидиановые глаза, улыбается такой заговорщицкой улыбкой, что я еле успеваю прикрыть рот, приглушая вырвавшийся смех.
Это была бы идеально-утопичная жизнь, о которой даже мечтать было невыносимо. Ибо горло драли тяжёлые рыдания, в спазме заходилось дыхание, а движения рта напоминали рыбу, выплюнутую на берег. Сплошное жалкое зрелище, которое я представляла. В реальности ведь Айка предпочла бы меня не знать, стоя со скрещёнными руками, холодными чернильными глазами, от взгляда которых мурашки пробегаются по спине, и постоянно наглухо закрытой дверью. Изао я помню лишь по остаточной памяти Изуми, а в ней — усталые вздохи отца, тень разочарований в зелёных глазах, что всегда падает на неприступную фигуру жены, и извечная фраза — «Изуми, иди в свою комнату».
Шаблон слишком сильно рвался, когда я начинала сравнивать мечты и реальность.
Я медленно вздохнула, переводя взгляд на многоликие статуэтки тэнгу. Ещё с прошлой жизни помнила, что их изображали с красным лицом, длинным носом, похожим на клюв, и фигурой, которая своей хищной формой напоминала больше птиц, нежели людей. Но, вглядываясь в неё внимательнее, я вижу человеческую фигуру с вполне узнаваемым лицом, без наличия длинного носа.
Скорее похоже на островзглядое подобие типично-учиховского лица.
Опущенный уголок губ, придающий выражению лица некой отчужденности и даже брезгливости, двойное веко, из-за которого взгляд кажется высокомерным, тонкие, но чётко выраженные, изломленные брови, ярко выражающие любые эмоции. Сильная фигура ёкая облачена в чёрное длинное кимоно, рукава которого изрисованы языками пламени, что вызывает вполне понятную ассоциацию с родной стихией. Оглядев статуэтку, я снова возвращаюсь к её лицу в попытке тщательнее разглядеть. Сощурив глаза, сквозь полутьму я рассматриваю лицо внимательнее: торчащие тёмные пряди, едва нахмуренные брови, острый нос, тонкие губы и по-мужски изящная челюсть.
Прокляв своё любопытство, я подаю чакру к глазам, отчего в них мгновенно вспыхивает кровавый шаринган. Снова посмотрев на лицо тэнгу, я едва не отшатываюсь, потому что его глазницы
пустые. На их месте зияющая космическая пустота, от которой где-то внутри меня вспыхивает иррациональный страх.
Страх, потерять свои глаза.
Мгновенно его потушив, я тяжело сглатываю, от страха цепляясь за рукава Кагами-сана, отчего он мгновенно отвлекается на меня. Убрав палочку с благовониями, он присаживается на корточки, раскрывая руки. Я мгновенно ориентируюсь и прижимаюсь к нему, цепляя руками шею. Горячие ладони успокаивающе проходятся по моей спине, но первобытная дрожь будто и не думает проходить, Кагами-сан же терпеливо и предельно аккуратно гладит меня, как какого-то маленького ребёнка, хотя мой психологический возраст давно превышает физический.
— Я включила шаринган. — отвечаю спустя бесконечные минуты.
— Прости, я забыл сказать, что это нежелательно делать, когда идёшь в храм в первый раз. — выдохнул мужчина. — Пойдём домой?
Я киваю, не расцепляя рук, Кагами-сан же подхватывает меня, аккуратно сажая на своё предплечье. Я до последнего не хотела смотреть на ту статуэтку, но перед тем, как выйти, всё-таки не выдерживаю и мгновенно нахожу взглядом её. Мне кажется, что на её лице красуется зловещая ухмылка, а на месте пустых глазниц чудится осознанный блеск, от которого меня передёргивает. Двери закрываются, перекрывая мне обзор, отчего я в облегчении выдыхаю.
Ёкаи меня раздери, этот храм рисковал занять лидирующую позицию в списке мест, в которые я никогда не захочу возвращаться.
Пока я думала о том, что у меня либо прогрессировала паранойя, либо возникло расстройство, например, шизофренического спектра (естественно, что в восторг не приводило ни одно из них, всё-таки я ещё не настолько неадекватна), Кагами-сан окольными путями уже прошёл половину дороги до дома. Отвлекло меня от постановления собственного диагноза лишь то, что мужчина остановился, начав с кем-то переговариваться.
Подняв голову с плеча Кагами-сана и повернув её, я увидела уже давно знакомую для себя местную лавочку со сладостями. Таких в клане было достаточно, чтобы просто забыть, что за его территорией что-то вообще есть. Можно было даже сказать, что клан был маленьким своеобразным государством, где вся власть была толи в руках короля, толи в руках парламента.
Всегда в фанфиках считала, что балом тут руководил глава, а нет же, не прислушиваться к важнейшему мнению совета старейшин и близкого окружения он просто не мог. И если бы Кагами, состоящий в том же совете, не любил порассуждать на тему тех или иных решений, то я бы в делах клана не понимала ничего от слова совсем, что было чревато лично для меня.
Лавка была привычной в смысле того, что я частенько сюда заглядывала после академии. Сложно было этого не сделать, когда дорога проходила как раз мимо этой лавки, в которой продавались именно сладости, на которые я была падка и в этой жизни. Не то чтобы привычного мне сладкого было как-то сложно найти, достаточно было просто выйти за клановые угодья, прогулявшись до местного рынка, но чисто японских я почти и не пробовала. Вот и решила это сделать, коли шансу пропадать?
Помня о любви Итачи к данго, решила взять их, поскольку с другими была мало знакома. Но когда пожилая женщина, на вид показавшаяся не очень дружелюбной (знамений учиховский взгляд, от которого могли отказать ноги!), бойко начала перечислять огромное множество добавок и сиропов, я растерялась. Наверняка уставившись на неё с таким видом, что меня тогда приняла за полоумную!
— А, извините. Как вас зовут? — ошеломлённо пробормотала я, пытаясь собрать все свои немногочисленные мысли в кучу.
— Кику, коли спрашиваешь, детка. — хмыкнула она, явно развеселившись от моего ошеломления.
— А Итачи сюда заглядывает? — спросила, потому что прекрасно понимала, что на годные сладости он уж точно губу не закатывает.
— Сын главы-то? — удивилась та, приложив руку к подбородку. — Частенько, но сегодня его ещё не видела. А что, его юной поклонницей будешь? — улыбнулась женщина, сомкнув веки в неком умилении.
Я скривилась, потому что до сих не желала понимать, какой степенью слепоты нужно было обладать, чтобы видеть в этом местном аналоге на доблестного самурая любовный интерес или потенциального будущего мужа! Я прекрасно представляла свою или чью-либо семейную жизнь с Итачи, человеком чести и истинного идеала шиноби, коим он стремился стать уже сейчас.
В ней было всё предоставлено правилам и нелепому расписанию (был у Итачи такой бзик, выводящий меня из себя): отбор из списка потенциальных невест, который обязательно составят старейшины, официальные ухаживания, от которых уже потенциальная невеста будет таять не хуже мороженного, до тоскливого галантный и учтивый Итачи, чарующий своей полуулыбкой даже бабушек с соседней улицы, официально-старомодная свадьба, которую обязательно Микото сделает с ноткой своего стиля, семейная жизнь, похожая на день сурка, где жена будет хранительницей очага, оставив карьеру шиноби где-то в прошлом, Итачи, пропадающий на работе и миссиях, дети, выращенные на образе идеального шиноби, видящие в своём отце героя, но не родителя, и явно неудавшаяся семейная жизнь, чего не помёт ни Итачи, ни его будущая жена, зато прекрасно сознают их дети, столкнувшись с этой проблемой уже тогда, когда отношения будут строить сами.
И дело не в том, что Итачи такой неудавшийся семьянин или у него настолько атрофированы навыки коммуникации. Просто он всё и всегда делает так, будто это всего лишь часть какого-то отдельного механизма в его голове. И будто поставив её на место, он черкнет галочку у себя в голове и пойдёт выполнять следующий пункт его замечательного плана идеальной жизни, примером которой он наверняка считает собственную семью. Он не был бесчувственным бревном, которым очень уж любил казаться окружающим, но просто не понимал саму суть любви, пытаясь рассмотреть её под микроскопом как какую-то болезнь.
Итачи любил Саске, этого нельзя было отнять, потому я прекрасно видела, как загораются его глаза, когда он просто заговаривал о нём, но его жертвенность в ней, о которой я помнила из манги, для меня выходила за рамки нормального. Ради сохранения жизни Саске он пожертвовал своей семьёй, кланом, уважением и статусом в обществе, что не могло восхищать лично меня, потому что я бы вряд ли смогла сделать то же самое ради кого-то. Но также он пожертвовал верой и безграничной любовью Саске к нему, похоронив это всё Цукуёми и свалив в местную преступную организацию, совершенно ничего ему не объяснив.
Достаточно наглядный пример того, как любовь обращается в ненависть, как восхищение становится завистью, как желание соответствовать своему кумиру превращается в извечную жажду мести. Месть ломает, обращает человека в истинно ненасытное чудовище, которому всегда мало. И иногда в погоне за ней совершенно не замечаешь того, кем ты стал в процессе, а останавливаясь, больше не узнаешь себя и своё отражение. Молишь, ревёшь, скулишь, надеясь вывернуть своё нутро в попытке найти что-то прежнее, дорогое сердцу. Ждёшь спасения от кого-нибудь, но проблема в том, что рядом никого больше нет.
Ты ведь уже всех оттолкнула, разве не помнишь?
Вздрогнув, я мотнула головой, а после рукой указала на данго.
— Что-то вроде того. — пробормотала, все ещё отрешенно смотря на витрину. — Можно тогда те, что обычно берёт Итачи?
— Конечно, детка. — всё так же улыбаясь, ответила она мне.
— Можно просто Изуми, Кику-сан. — благодарно кивнула ей, взяв упаковку. — До свидания!
— До встречи, Изуми-чан! — ответила женщина, махнув рукой.
Вскрыв упаковку, я с некой безнадёжностью оглядела данго, политые каким-то сиропом. Проблема моя была в том, что есть аккуратно я просто физически не умела (что было причиной дергающегося глаза Айки) — что-то всегда норовило пойти мимо рта. И я уже предвидела, как этим сиропом заляпаю руки или одежду, что для меня было просто катастрофой. Не вынося всякой безалаберности или неаккуратности во внешнем виде, я частенько была её примером, что неимоверно меня бесило. Шисуи это умиляло, Итачи раздражало (хоть в чём-то мы были похожи), а Кина веселило (хотя когда ему не было весело?).
Благо я с собой всегда таскала влажные салфетки. И ища их в первый раз, я молилась, чтобы здесь они уже были!
Решив рискнуть, я, взяв палочку, аккуратно сцепила зубами розовый шарик и, прокатав сладость на языке, зажевала. Фыркнув, я снова посмотрела на данго, мысленно спрашивая у него, что в нём нашёл Итачи. Ответа, естественно, не последовало. Совершив еще две попытки, поскольку на одной спажке их оставалось столько же, я сделала для себя вывод, что с ними у нас отношения не сложатся. Сироп был приторно сладким, шарики же без него были просто безвкусными, вместе они должны были как-то приглушать друг друга, но по ощущениям не подходили друг к другу вообще.
Положив данго в сумку, я с полной уверенностью решила скормить их Итачи. И когда я спокойно положила перед ним упаковку, он отреагировал вполне благосклонно, но, раскрыв её, он уставился на пустое место с таким лицом, будто обвинял меня во всех смертных грехах разом.
— Это что, Изуми? — повернулся он ко мне, умениями допроса копируя местных полицейских.
— Данго. — пожала плечами, объясняя ему очевидное. — Насколько я знаю, твои любимые.
— А где ещё одна? — продолжал Итачи свой допрос.
— Стала неудачной жертвой моих экспериментов. — фыркнула я, пакостливо улыбнувшись нахмурившемуся мальчику.
— Почему неудачной? — спросил появившийся Инузука, приветственно кивнув нам обоим.
Вполне естественно, что Кин успел услышать наш разговор, пока заходил в класс и поднимался на своё место, — их звериный слух, пожалуй, в таких случаях им совсем не мешал. Другое дело, что они предпочитают им в основном не пользоваться, поскольку это банально держит в постоянном напряжении да и устаешь намного быстрее. Но Кин вообще во многом отличался от своих сородичей, хотя на первый взгляд я бы так не сказала. По натуре своей он был раздолбаем и весельчаком, поддерживая все мои, даже наитупейшие, шутки и идеи, от которых Итачи на нас поглядывал, как на идиотов, бормоча что-то похожее на «детский сад, штаны на лямках». Но бывали моменты, когда он неожиданно замолкал, просто пялясь в пространство, мыслями был где-то явно не здесь, а в своих проблемах, о которых никогда не говорил, но которые наверняка были.
Здесь вообще у всех с рождения были проблемы — у кого с головой, у кого в жизни, а кого-то и всё вместе.
— Потому что мне не понравилось. — озвучила очевидную причину моей нелюбви к обожаемому лакомству Итачи.
— Соглашусь. — сморщил нос Кин. — Полный отстой.
И не было ничего удивительного в том, что Итачи не разговаривал с нами целый день — ровно столько, сколько не доставало в упаковке.
Кику-сан была пожилой женщиной, возможно даже одного возраста с Кагами-саном, что было видно только по скопившемся морщинам около глаза. Чёрные волосы с едва заметной сединой, закреплённую в простую гульку шпилькой с веером учива на конце, всегда были аккуратно уложены, а синее кимоно уже было чем-то привычным лично для меня. Руки у неё были по-женски изящные, что не могло меня не восхищать, поскольку привычку смотреть на ухоженность рук я не утратила и в этой жизни. Про бинты, иногда показывающиеся из рукавов я не спрашивала, сколько бы мне не хотелось, считая это просто не своим делом. Банально не хотелось испортить отношения с женщиной, которая из немногих здешних была ко мне приветлива.
— Здравствуй Кагами-кун, Изуми-чан. — приветливо поздоровалась она. — Как обычно?
— Да, Кику-чан, и положи ещё шоколадные тайяки. — ответил Кагами-сан, опустив меня на землю. — Изуми-чан их обожает.
— Вот как? — вскинула она бровь. — А так ведь редко их берёшь, детка!
— Избыток вкуса убивает вкус. — улыбнулась я на шутку, понятную только для себя. — Любовь к ним хочется растянуть.
— Иногда ты рассуждаешь необычайно расчётливо для ребёнка. — проговорила Кику-сан, аккуратно раскладывая сладости в пакет.
— Есть за ней такая черта. — согласился Кагами-сан, принимая пакет. — До свидания, Кику-чан.
— Я к вам завтра загляну, Кику-сан! — произнесла я перед тем, как отойти от лавочки.
Женщина лишь кивнула нам обоим, улыбнувшись на прощание.
— У нас сегодня какой-то важный день? — спросила с любопытством, догоняя Кагами-сана.
— С чего ты взяла, Изуми-чан? — удивился Кагами-сан, переводя на меня взгляд.
— Ну, я ведь тоже изучила ваши привычки. — ухмыльнулась, поправив сбившиеся волосы за уши. — Вы не такой уж и любитель сладостей.
— Раскусила, признаю. — согласился Кагами, взлохматив мою челку, на что я фыркнул. — Дома тебя ждёт сюрприз.
— М, хороший? — с сомнением протянула я. — Я не любитель сюрпризов.
— Твой любимый. — тихо рассмеялся Кагами, подталкивая меня к двери дома, к которому мы успели дойти.
Отворив дверь, я пропускаю Кагами-сана, который мгновенно направляется на кухню, в то время как я сама, присев на пол, снимаю дурацкие сандали. Уже ставя их на привычное место, я взглядом цепляя ещё одни синие сандали, которые в этом доме принадлежат только одному человеку. Мгновенно кинув сандали, я сорвалась с места, пытаясь по внутренним ощущениям определить местоположение Шисуи, которого не видела уже почти месяц. Незаметно для себя пройдя ступеньки, я ворвалась в его комнату, тайфуном сметая сёдзи, отчего Шисуи чуть ли не подпрыгнул на собственной постели. Взвизгнув, с разбегу прыгнула на мальчишку, который с полной готовностью меня поймал и мгновенно прижал меня к себе, обратно плюхнувшись на постель.
— Окаэри. — шепнула я, прижавшись к его плечу.
— Тадаима. — пробормотал он мне куда в волосы, прижав крепче к себе.
Не отнимая голову от плеча, я подняла правую руку и, найдя его волосы, влажные после душа и разлохмаченные после короткого сна, начала с предельной аккуратностью оттягивать корни волос, отчего он в удовольствии выдохнул. Коса, незаметно для меня, оказывается в руках Шисуи, который не преминул снять резинку, начав распускать волосы. По плечам раскинулись каштановые локоны, в которые он сразу же зарылся пальцами и прижался ближе.
За последние несколько месяцев я заметила за нами обоими эту нереальную тягу к волосам друг друга, что казалось мне уморительным и милым. Стоило только Шисуи появиться в поле моего зрения, я мгновенно выцепляла взглядом его вечно растрепанную шевелюру. Он же, прекрасно понимая меня без слов и только видя жадные взгляды, направленные на его волосы, принимал горизонтальное место и клал голову мне на колени, с готовностью закрывая глаза. В то же время я всегда позволяла ему распускать собственные волосы, что от постоянных косичек становились волнистыми, и просто пропускать их сквозь свои пальцы. Шисуи всегда обратно их заплетал, и когда он признался, что никогда не плёл кос раньше, то я несказанно удивилась, потому из-под его рук они получались аккуратными и в меру тугими. А вот его чистосердечное признание, от которого он смутился, меня и вовсе рассмешило.
— Я просто шаринганом однажды скопировал, как ты сама себе делала косички. — пробормотал он куда-то в сторону, сверкая пунцовыми ушами.
— Устал? — спросила я спустя какое-то время, отняв голову от его плеча и посмотрев ему в глаза.
Разомлевший взгляд уставших обсидиановых глаз, что спокойно смотрели на меня, сбили с мысли, отчего я замолчала. С ним всегда было так по-домашнему тепло и приятно, хотелось греться в его руках или рядом с ним, сидеть с ним, болтая о чём угодно или и вовсе молчать, не испытывая напряжения или желания заполнить эту пустоту чем-то. Тепло приятно растекалось по телу, расслабляя меня, отчего даже голова, вечно забитая предстоящими и нынешними проблемами, пустела, позволяя отдохнуть.
Шисуи лениво моргнул, взмахнув своими длинными ресницами, за движением которых я проследила, и растянул губы в устало-счастливой улыбке, которая не смогла скрыть ни мешков под глазами, ни бледного цвета лица.
— Больше скучал. — шепнул он, довольно прищурившись, когда увидел моё полыхающее лицо.
Все Учиха были бледными, поэтому по ним прекрасно было видно, если те краснели, что не обошло и меня стороной.
— Тогда ты не будешь против, если сейчас я насильно подниму тебя и отправлю на кухню? — решила съёрничать я, пытаясь скрыть своё смущение.
— Против, потому что хочу ещё полежать с тобой. — недовольно возразил он мне. — Ты такая вредная, Изуми!
— Зато я против, чтобы мой дорожайший внук морил себя голодом после месячной миссии, Шисуи. — возник в дверном проёме Кагами-сан.
— Согласна с Кагами-саном. — и в подтверждение своих слов дёрнула за одеяло, отчего Шисуи возмущённо засопел.
— Жду вас на кухне. — хмыкнул Кагами, напоследок посмотрев, как Шисуи, выбравшись из постели, скрутил меня в одеяло, сделав меня похожей на рулет.
— Шисуи, выпусти меня. — пыхтела я, пытаясь выбраться.
— Нет, маленькая предательница. — фыркнул он надо мной, расположив свой подбородок на моей голове. — В наказание ты должна пролежать со мной еще несколько минуточек, и тогда ты будешь прощена.
Скептически подняв бровь, я всё-таки прекратила дёрнуться и разлеглась на Шисуи, из-за чего тот от моей неожиданно быстрой капитуляции охнул, едва удержав равновесие. Несмотря на свое желание как-то подшутить над его неловкостью, я промолчала, ибо мне стало слишком комфортно от его температуры. Из-за природной расположенности к катону от всех Учих буквально полыхало теплом, за что их реально можно было называть местным аналогом грелок. Я не была такой горячей то ли вследствие того, что родилась полукровкой, то ли из-за второй стихии, в которой я подозревала суйтон или райтон. Хотя это не отменяло и того, что могли быть и обе стихии.
— Останешься сегодня дома? — раздался неуверенный голос Шисуи, на который я попыталась задрать голову.
— Настолько соскучился? — улыбнулась я, поймав его взгляд.
— М, может быть. — склонил он голову, подув на мой сморщившийся нос.
— Может быть. — передразнила я его, показав язык, чему он посмеялся.
— Тогда… — шкодливо ухмыльнулся мальчишка, мгновенно вставая на ноги. — Кто последний, тот моет посуду!
— Эй, Шисуи, так нечестно! — крикнула я ему вдогонку, выпутываясь из одеяла. — Какие-то неравные стартовые условия. — проворчала себе под нос, хотя губы были растянуты в счастливой улыбке.
Ками, действительно, теперь я дома.
