Эгида для самоубийцы

В небе такая луна, Словно дерево спилено под корень: Белеет свежий срез.

— Мацуо Басё.

Я стою на месте, даже не пытаясь как-то справиться с ощущением полнейшей беспомощности, накрывающей меня с головой, и смотрю в пусто-глухую тьму. Говорят, если долго вглядываться в темноту, то она начнёт смотреть на тебя. Её колко-колючий взгляд, из-за которого от самого загривка пробегаются мурашки, ощущается как что-то неизбежное, неминуемое и неотвратимое. Взгляд её преследует каждый мой неровный вдох-выдох, пытаясь уловить в тоне дыхания толику паники, но были лишь глухое равнодушие напополам с умиротворением. Тьма удовлетворённо оскаливается, издавая клокочущие звуки, от которых хочется закрыть уши, но я упорно продолжаю не шевелиться. Её поглаживающие касания проходятся по моему затылку, неспешно доходя до поясницы, я же, будто одурманенная, продолжаю вглядываться в несусветную темень, режущую мои глаза. Она цепляет меня за подбородок, приподнимая моё лицу вверх, будто представляя меня кому-то, хотя я всё также ничего не вижу. В следующее же мгновение клёкот усиливается, превращаясь в оглушающее карканье, отчего в ушах все больше усиливается звон. — … совсем охилело нынешнее поколение… — … слышишь нас, девчонка… — … тяжкое бремя на тебе, дитя… — … боюсь, что ты… — … глаза злые нам предписаны судьбой… Гомон голосов причудливо смешивается со звоном в ушах, голову введёт от непонимания и шума, а в глазах печёт из-за активированного шарингана. Я глубже всматриваюсь в тьму в попытке разглядеть говорящих, но новый приступ головокружения обрывает любые зачатки мыслей. Я хватаюсь за голову и падаю на колени, скрываясь за распущенными волосами. Руки хватаются за голову, сжимая волосы у самых корней в попытке прийти в себя, но это не помогает. — Сможешь ли ты пересилить свое нутро, маленький фонтанчик? — шепчет мужской голос на ухо, отчего волосы встают дыбом. Я резко оборачиваюсь, полоснув себя волосами, и успеваю заметить нечёткий силуэт мужчины, облачённого в белое кимоно. Могильное и похоронное. На его фоне огромные и пёстрые угольно-чёрные крылья выглядят фантасмагорично, почти нереально, а кровавые глаза прищуренные в ожидании ответа глядят на меня с едкой насмешкой, на дне их ничем не прикрытая ненависть и злость, фонящая ярым факелом, полыхающим с такой яркостью, что невозможно было отвести взгляд. — Приходи, коли захочешь поговорить. — по его губам змеится усмешка. Я непонимающе смотрю на него, как в тот же момент мою голову заполняет множество картин, одна из которых неожиданно чётко появляется перед глазами. Фигура высокого парня, облаченного в клановую футболку с высоким воротом, заставляет моё сердце пропустить удар, отчего я спотыкаюсь, мчась навстречу. Холодные пальцы Итачи подлавливают меня, но я не обращаю на это внимания, отчаянно оглядывая того, из-за кого моё сердце заходилось лошадиным галопом. Иссиня-черные кучерявые волосы, подхватывал ветер, теребя кончики ушей и протектор Конохи, брови надломлено сходились в центре, а губы сжимались в тонкую линию из-за боли, которую испытывал парень. Я нервно выдохнула, глядя на правый глаз, под которым растекалась алая дорожка, а после перевела взгляд на единственно остававшийся, который смотрел на меня с отчаянной решительностью, нежностью и толикой того, о чем он никогда не говорил, но я понимала. Потому что испытывала ровно то же самое. Шисуи надломлено улыбается, но не рисует улыбку на губах, как это делаю обычно я, а собирает все остатки своих сил, вдыхая их в неё. Он протягивает руку, но я срываюсь с места до того, как он успевает это сделать, цепляясь руками за ткань футболки и прижимаясь к его телу с такой силой, будто он исчезнет прямо сейчас, растворившись в шуме водопада. Даже осознавая, что своими действиями я наверняка причиняю ему боль, не могу просто перестать его сжимать с силой, обычно неприсущей мне. Шисуи лишь пускает едва слышный смешок, а после также сильно вцепляется в меня, склоняя голову к моему плечу и размазывая кровь по ткани туники. Он шумно выдыхает мне в шею, теребя в пальцах каштановый локон, выскользнувший из косы, в то время как я дрожащими пальцами очерчиваю его лицо, незаметно для себя переходя на его волосы. — Я… — хрипло начинаю, пытаясь проглотить вставший в горле ком. — Тшш, Изуми. — тихо проговаривает он, носом проведя по виску. — Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. Стоит ему только закончить реплику, как губы начинает трясти, а я чувствую, как меня начинает охватывать приближающаяся истерика. В отрицании я мотаю головой, пытаясь сильнее стиснуть ткань, практически слыша её треск. Глаза заволакивает мутная пелена слёз, но вижу его я с неожиданной четкостью, с бешеной силой подавая чакру в глаза. Его глаз, теперь один единственный, Ками, тоже слезится и светится огнём красного шарингана, что только ухудшает моё состояние. Слёзы, которые я больше не в силах сдерживать, срываются с глаз, он же, наловчившийся их ловить за годы знакомства, мгновенно прижимает окровавленные пальцы правой руки к лицу и молча смотрит. Смотрит понимающе, мягко сощурив глаз, больно и отчаянно, отчего меня выворачивает наизнанку. Сократив расстояние я прижимаюсь своими губами к его, чувствуя солёный привкус слёз, вызывающих какой-то взрыв внутри моего крошечного сердца. Шисуи медленно выдыхает, притягивая меня за шею ближе, хотя куда уж, но глаза не смыкает. Его язык скользит по моей нижней губе, выражая молчаливую просьбу, которую я мгновенно исполняю, приоткрыв рот. Движения Шисуи мягкие и нежные, лишённые той грани отчаяния, которой мы подвергаемся оба в данный момент. Ласковые движения, очерчивающиеся каждый миллиметр, выражают своими действиями то, о чём мы никогда с ним не говорили, не выражали в слова, потому что они были нам не нужны — всё было понятно без слов. Оттого и сейчас было невыносимо больно.Отрываясь от его губ, я прижимаюсь своими к щекам, подбородку, носу, пытаясь забрать всю его боль, хотя у меня не очень получается. Шисуи улыбается, сосредотачивая всё свое внимание на моем лице, пальцами ловя срывающиеся с глаз слёзы, которые я не замечаю. — Я знаю. — он пальцами цепляет мой подбородок, глядя мне в глаза так, что я понимаю — это последний раз. А после он меня отпускает, до самого конца продолжая касаться моей кожи, пока не отходит к самому обрыву, отчего у меня подкашиваются ноги. Слева появляется Итачи, помогающий мне стоять на месте, но удерживающий в плотном кольце. Шисуи, отрывая взгляд от меня, обращается к Итачи, но я не слышу ничего из их разговора. Осознание обухом бьет по голове, и я замираю, перестав сопротивляться Итачи. Потому что сейчас действительно был конец, в каком-то смысле предрешённый и предначертанный. Для которого я сделала всё и одновременно ничего. Всё это время я была слишком труслива и слаба, отчаянно полагая, что вся эта история с геноцидом мирно разрешится, что раз в этой истории появилась я, то она уже изменилась. Тогда почему? Почему сейчас всё повторяется с той же педантичной точностью, что и была в оригинале. Прикусив зубами нижнюю губами, я неожиданно для себя понимаю одну вещь, от которой хочется лишь истерически засмеяться. Ибо это всё моя вина. Потому это я, зная досконально канон, предпочла занять позицию страуса, спрятавшего голову в песок, не замечать ничего, кроме своего хрупкого мирка за стеклами розовых очков. С самого начала и до конца — моя вина. — Я рад, что встретил вас. — произносит Шисуи, а я чувствую, как руки Итачи, крепко держащие меня, начинают дрожать. — Шисуи. — хрипло на грани боли выдыхаю, отслеживая каждый его вдох-выдох, пытаясь остановить то ли его, то ли себя. — Остальное оставляю на вас. В следующий момент он срывается с места, ничком падая с обрыва, я же с невиданной для себя силой, отцепляю руки Итачи, фигура которого становится неожиданно безвольной. Коленями проехавшись по земле, на которой несколько секунд назад стоял Шисуи, я пальцами вцепляюсь в травинки, исступленно выискивая фигуру Шисуи в темноте, пытаюсь различить в шуме водопада падение тела, но не нахожу ничего. В глазах резко щепит, отчего я зажмуриваюсь, чтобы мгновение спустя посмотреть на мир другими глазами. Дрожащими пальцами стирая влагу с щёк, я понимаю, что на них следы крови. Истерический смешок всё же срывается с губ, а слёзы безостановочно текут, стирая следы кровавых дорожек. Я кричу. Просыпаюсь, панически оглядывая комнату, очертания предметов рябят перед глазами, перемешиваясь с темными пятнами. Я жмурюсь, панически мотая головой, отчего волосы сбиваются, закрывая мне обзор. Губы хватаются за воздух, но его, поступающего в мои легкие, я не чувствую, поскольку грудь продолжает гореть так, что меня невольно разрывает на мелкие атомы. Я перевожу взгляд на тень, склонившуюся надо мной, а после шарахаюсь в другой конец постели, с ужасом смотря на неизвестный силуэт. — Изуми? — тихий взволнованный голос прерывает мой испуг. Я промаргиваюсь, с силой сжав пальцами переносицу носа, а после открываю глаза, сумев разглядеть ночного незнакомца, коим оказался Шисуи. Длинные ресницы дрогнули, обнажая волнение и неожиданно охватившую его долю робости, так несвойственную ему, мешки под глазами всё также продолжали притягивать моё внимание, так как явно не успели пропасть за одну ночь непродолжительного сна. Весь его силуэт, сжавшийся и с ожиданием подстраивающийся под меня, вывел меня из состояния оцепенения. Левая рука, с силой сжимающая ткань в области сердца, расслабилась и безвольно опустилась вдоль тела, даже не пытаясь найти опору хоть в чем-то. Нервно выдохнув, я неловко улыбнулась, пытаясь растянуть губы хотя бы в подобие улыбки, но он, естественно, ни на долю секунды ей не поверил. Брови его нахмурились, а губы на мгновение приоткрылись, чтобы произнести что-то, но Шисуи мгновенно прервал себя, ошарашенно уставившись на меня. Он подскочил на ноги, за долю секунду оказавшись перед моим лицом, и опустился на колени, аккуратно взяв моё лицо в ладони. — Что случилось? — шёпотом вопрошает он, внимательно глядя мне в глаза. Я открываю рот, пытаясь собрать весь сумбур в моей голове в цельные предложения, но непослушные губы искривляются в нервную улыбку, а наружу вырывается только неожиданно громкий всхлип, который я сдержать не в силах. Я, схватившись руками за его талию, с силой прижимаюсь к нему, спрятав мокрое лицо в изгибе шеи, а после реву. Потому что он живой, целый и невредимый, а это всего лишь ночной кошмар, от которого я испытала такую потерю, что было до трясучки больно. Потому там он ощущался, как самый родный для меня человек, который когда-либо у меня был и будет ещё. Моя душа или её чертова частичка, любившая меня всем естеством и не требующая ничего взамен, просто желающая быть рядом до самого конца. Тихие рыдания, похожие на скулёж продолжают вырываться из горла, пока я панически ощупываю Шисуи руками, пальцами очерчиваю лопатки. Он же сжимает меня в кольце своих рук, склонившись надо мной и прижимаясь губами к затылку, успокаивающе шепчет что-то бессвязное, среди которого я вычленяю уверенное: «Я здесь, с тобой». Истерика медленно проходит, но я не отстраняюсь от Шисуи, все также продолжая цепляться руками за него, но на это он ничего не говорит. Меня накрывает усталость, отчего лбом прижимаюсь к его плечу и чуть ли снова не засыпаю, но отчаянно продолжаю удерживать своё сознание на плаву. Подхватив меня на руки, Шисуи аккуратно укладывается в постель, утягивая меня за собой и прижимая к своему боку. Я же, привычно перекинув ногу на него, устало смотрю в его глаза, пока он успокаивающе поглаживает меня по спине, цепляя мозолистыми пальцами мои волосы, сбившиеся с косы. Молчаливый вопрос, так явно выраженный в его обсидиановых глазах, вынуждает откинуться на его руку, подставленную мне вместо подушки, чтобы не смотреть на него, вспоминая тот ужас, который я пережила будто наяву. — Не могу спать. — шепчу, нервно сжав одеяло пальцами. — Я буду рядом. — такой же шепот в ответ, но уверенный, не оставляющий ни капли сомнения. — Даже когда я засну? — вопрошаю, всё же заглядывая в его глаза. — Даже после. — он хмыкает, будто что-то для себя решив, а после накрывает нас обоих одеялом. Я засыпаю, прижимаясь к его боку, ощущая волну уверенного спокойствия от Шисуи, готового защищать меня от ночных кошмаров с такой серьёзностью, что моё сердце щемит он невыразимой нежности и благодарности. На этот раз мне не снится ничего, и я, чуть сощурив с спросонья глаза, оцениваю посветлевшую комнату, пытаясь прикинуть время, но быстро плюю на это дело, переводя взгляд на спящее лицо Шисуи. Иногда я забываю, что он совсем ещё мальчишка, потому что его поступки свойственны больше взрослому человеку с опытом, чем совсем ещё ребёнку, в глазах которого были такие фантасмагоричные мудрость и осознание этого мира в целом. Возможно, в этом и была причина того, почему я рядом с ним не ощущала себя неловко или странно, будучи старше. Протянув руку к его лбу, я аккуратно убрала растрепанный завиток, поглаживая его волосы. Его ресницы дрогнули, а брови смешно нахмурились, образуя тонкую морщинку между ними, которую я поспешила разгладить указательным пальцем, совершенно не контролируя свои действия. Замерев, я наблюдаю за тем, как Шисуи морщится на свет в комнате, потому что я забыла зашторить окна, а после, убрав руку с моей талии, прикрывает ею глаза, что-то ворча себя под нос. — Доброе утро. — говорю с тихим весельем, оперевшись подбородком об основание ладони. Шисуи пускает смешок, а после выглядывает из сгиба локтя, смотря на меня чуть сощуренными обсидиановыми глазами. — Ранее утро, Изуми. — произносит он с долей неверия. — Тебя обычно трудно разбудить утром. Ты ли это? Я лишь пожимаю плечами, наблюдая за тем, как солнечный луч плавно скользил по его волосам, придавая им иссиня-черный оттенок. Он ведь очень красивый, хотя пока ещё и мальчик, по стандартам обоих миров, которые я знала. Аккуратные черты лица, свойственные многим Учиха, аристократично-бледная кожа с редкими родинками, по-девчачьи длинные ресницы с изящным изгибом, чёрные глаза, похожие на обсидиан своим оттенком, чётко очерченные, изломленные и густые брови, чуть большеватый нос и симметричные губы. Ни одна деталь во внешности не смотрелась как-то странно, не придавала ему излишней женственности или мужественности. И даже едва заметные носослёзные борозды, не проходящие из-за миссий мешки под глазами, тонкие морщины уже изрезавшие его лоб или белесая маленькая царапина под подбородком смотрелись гармонично. У него был свой шарм, заключающийся в том ореоле тепла и приветливости, окружавшего его постоянно. Он всегда готов прийти другим на помощь, даже себе во вред, идёт на поводу чувств, хотя это не отменяет его стратегического мышления. Он, неоспоримо, до гениального умён, но также до невероятного наивен и безалаберен в каких-то бытовых вещах. Шисуи излишне ответственен, горячо предан своему долгу и беспредельно любит свою семью и друзей. Хмыкнув, я щелкнула его по носу, отчего он с непониманием уставился на меня. — Ты слишком хорош для этого мира. — помотала головой, улыбаясь ему. Встав с постели, я размяла затекшие конечности и по зову желудка поспешила спуститься на кухню, сказав Шисуи, чтобы он поторопился, но он ничего не ответил. Мне было невдомек, что он ошарашенно смотрел на закрытые сёдзи, полыхая своими ярко-розовыми ушами. Нервно выдохнув, он поправил постель, а после пустился вниз. Сонно зевнув, я наблюдала за Кагами, который заваривал какой-то ягодный чай, судя по запаху — облепиховый. Сложив руки и сказав «Итадакимас», мы приступили к завтраку в уютной тишине, нарушаемой лишь тихими просьбами передать тот или иной предмет или постукиваниями палочками по тарелке. Положив тарелки на раковину, я поспешила в ванную, опередив Шисуи, на что он лишь фыркнул, ибо мы оба осознавали, что если бы он по-настоящему захотел, то обогнал бы меня с помощью своей техники. Быстро покончив с ванными процедурами, я пошла на поиски своей сумки, в которой всегда таскала расческу для волос. Скрестив ноги, я разделила волосы на две части, предварительно их расчесав. Заплетая волосы в два рыбьих колоска, я не заметила, как Шисуи успел вернуться в комнату, теперь наблюдая за моими движениями. — Ты знала, что такую причёску очень любят в стране Воды? — заговорил Шисуи, оперевшись подбородок об основание ладони. — Да, но как-то не придавала этому значение. — ответила я, вспоминая, как искала какие-либо модные журналы с подробным описанием причёсок. Найдя их, я до смешного удивилась, потому что как-то не задумывалась, что жительницы стран давали предпочтение довольно-таки различным стрижкам и плетениям. Например, в стране Огня девушки отдавали предпочтение распущенным длинным волосам или же собирали их в хвост, чаще тоже длинный. Учитывая, что многие обладали здесь огненной стихией, да и за волосы было легко схватиться в бою, я не понимала всей сути логики местных куноичи. Вспомнив этот культ длинных волос, я даже как-то зауважала Сакуру Харуно, легко попрощавшуюся со своей шикарной длиной. И ведь не отрастила потом! В стране Воды, как и сказал Шисуи, любили различные вариации рыбьих колосков. В стране Ветра отдавали предпочтение шикарным пучкам или различным коротким хвостам. В странах же Молнии и Земли чаще встречались коротковолосые девушки, чем во всех остальных априори. В Узушио любили множество мелких косичек, вплетенных в хвост или пучки наподобие тех, что были у Мито Узумаки. Всё это я рассказывала Шисуи, параллельно проверяя свою сумку, пока тот слушал меня с таким видом, будто сидел на лекции в академии. Мне нравилось, что он никогда не прерывал мои монологи, многие из которых были спонтанными мыслями, а частенько и сам присоединялся к моим рассуждениям, быстро превращая их в диалог. Я любила говорить, кто бы что ни говорил, особенно, когда меня слышали и хотели слушать, другим делом было то, что такую компанию было сложно найти, поскольку редко кто хотел выслушивать другого человека, не желая его прервать своими мыслями, забивавшими голову. Не то чтобы я была совсем уж святой, я и сама частенько этим грешила. Это и печалило. В Шисуи же я могла найти именно ту компанию, которую всегда желала моя немного эгоистичная натура, поскольку нам обоим нравилось проводить время вместе, делясь друг с другом какими-то идеями, мыслями, воспоминаниями, редкие из которых были самыми сокровенными. В такие моменты у меня перехватывало дыхание и возникало ощущение, что в мои ещё детские ладошки вручают самый сокровенный в мире секрет, надеясь, что именно я смогу его сберечь. А мне хотелось не просто его сберечь, а прижать к сердцу, пытаясь отогреть, заполняя всю его боль своими робкими и неуклюжими попытками. Перекинув лямку сумки через плечо, я поплелась в прихожую, сандали в которой были также хаотично сброшены, как я вчера их оставила, радостно умчавшись к Шисуи. Видимо, он подумал о том же, поскольку растянул губы в слишком пакостливой и довольной улыбке, на что я закатила глаза и поспешила надеть предавшую меня обувь. Боковым зрением увидев, как Шисуи цепляет обувь, я несколько удивилась, отчего затормозила перед самим выходом. Мальчик обошёл меня и, прихватив за локоть, открыл дверь, за которой была довольно-таки солнечная и тёплая, но для июля страны Огня это удивительным не было. Отдавшись настрою погоды, я как-то забыла, что рядом со мной куда-то шел Шисуи, закинув обе руки за голову и пребывая в довольно-таки благодушном настроении. — Ты куда-то идешь? — любопытничала я, поправив сумку. — У меня законный выходной, так что решил познакомить тебя со своим другом, пока у нас троих есть время. — ответил он, сверкнув в предвкушении глазами. — Я вроде бы собиралась в академию. — не преминула напомнить я. — Да и к тому же, друг? — Он довольно тихий, не любит много говорить и слишком много думает. Но думаю, что вы подружитесь. — охарактеризовал Шисуи, поворачивая налево. Система расположения домов в клане всё же имела смысл, поскольку по, так называемой, центральной улице сплошь и рядом располагались торговые лавочки, неподалеку от которых всегда проживали местные торговцы, чуть далее появлялись более богатые дома, кои можно было распознать лишь по материалу дерева и живописному саду, рядом, как правило, дома старейшин, а уже в остальных частях обители остальных Учиха. И то, что мы шли к дому Главы, наводило на определённые мысли лично меня. Неужели Итачи и Шисуи уже познакомились? Когда это успело произойти? Подробности канона в этом плане ускальзывали от меня, поскольку я никогда особо не задумывалась об их знакомстве. Они всегда фигурировали, как давно знакомый дуэт, понимающий друг друга с полуслова, так что такие детали легко могли забыться, но досадно всё равно было. Тонкая иллюзия контроля быстро рассеивалась, а реальность спешила напомнить о себе тем, что уж сопливой девчонке, которая даже шаринган толком использовать не может, подчиняться и подавно не собирается. С некой иронией глядя на дом Главы, а тот не узнать было сложно, ибо тот был более величественный, возможно это просто аура Фугаку, и изящный, золотые руки Микото, чем все остальные, я ожидала пока небезызвестный гений клана, старший наследник, мечта всех девчонок в округе да и просто славный малый, выйдя за порог своего дома, знатно удивится. Хотя «удивится» я преувеличила, поскольку потолком удивления Итачи были лишь приподнятые брови, будто лишь для вежливости. В прочем, так и произошло, юный гений, захлопнув за собой дверь, лишь на секунду замер, а после двинулся к нам навстречу. Поздоровавшись с Шисуи кивком головы, он повернулся в мою сторону, с неким вопросом оглядываясь то на меня, то на мальчишку. — Сюрприз, Итачи. — хмыкнула я, скрестив руки. — Утро, Изуми. — хмыкнул он в ответ, обернувшись уже к Шисуи. — Вы знакомы? — Я так понимаю, что вы тоже. — пробормотал он, непонятно оглядывая нас двоих. — Мы вместе учимся. — объяснила я, чуть усмехнувшись непонимающему Шисуи, который неожиданно показался очень милым. — И сидим за одной партой. — Погоди, так тот вечно хмурый сосед, которого ты больше описала как «мешающего тебе жить засранца», чуть не убивший тебя за пропавшую палочку данго — это Итачи? — развеселился Шисуи, пихнув мальчишку помладше в плечо, пока тот в некой иронии поднял левую бровь. Не уловить явную подколку Шисуи я не смогла, поскольку его любимым делом было смущать меня в любых дурацких ситуациях. Объяснял он это тем, что я очаровательно краснею, но я подозревала, что тот просто любил немного издеваться надо мной, но просто не хотел этого так явно показывать. — А ещё тихушник, не любящий много говорить и обожающий много думать. — чуть язвительно добавила я. — Прямо-таки характеристика для серийного маньяка. Как тебе Итачи? — Обе не очень, поработайте над этим. — ответил тот, посмотрев на нас. — Зато ты с огромной вероятностью именно та девчонка, о которой не может перестать говорить Шисуи? И паскудная улыбочка с фирменными чуть приподнятыми уголками губ — как вишенка на блюде. Щеки опалило жаром, отчего я в сотый раз прокляла эту бледную кожу, реагировавшую на любую эмоцию и раздражитель слишком явно для остальных людей. Итачи довольно улыбался, явно испытывая толику явной мести за все совершенные над его мозгом акты нервотрепки. Чуть повернув голову в сторону Шисуи, вижу его полыхающие уши, отчего становится ещё более неловко. Чтобы как-то сменить эту неловкую обстановку, решительно начинаю идти вперед, краем уха улавливая диалог этих двоих. Почему это вообще меня смутило? По идее же не должно было, ведь я, по собственным наблюдениям, была единственной постоянной девчонкой в окружении Шисуи, которую он выходил, как котёнка, завсегдатая в его доме в любое время суток и года. Что-то среднее между младшей сестрой и домашним питомцем. Фыркнув, я предпочла не замечать, как противно заскреблось все внутри от этой мысли. Это было делом априори неприятным — разгребать хлам в собственной голове. Я больше принадлежала к тому типу людей, которые обычно накручивали себя, постоянно что-то додумывая и переиначивая те или иные события под другим углом, а потом взрывалась с такой силой, что это приводило не к облегчению, а к опустошению. Моменты своей жизни, когда краем, доводящим до слезливой истерики, становится любая мелочь, будь то мизинец, ударившийся об угол тумбочки, или рукав кофты, застрявший в дверном проеме, я тихо ненавидела. Я давно уже не презирала слёзы, прошел тот период, но я ненавидела эту свою дурацкую привычку — терпеть, сжимая руки с такой силой, что ногти впивались в кожу, оставляя багровые полумесяцы, до победного конца, в котором я скручиваюсь в воющий слезливый клубок, не подпуская к себе никого на расстояние выстрела. Но это не отменяло того, что мне было неприятно. Шаги за спиной затихли, отчего я поспешила обернуться. Увидев, что Итачи неотвратимо потянуло в лавку Кику-сан, лишь фыркнула, поспешив туда, как и Шисуи, пристроившийся рядом со мной. Упаковка данго была вполне ожидаемой, на что уже фыркнул Шисуи. Мы переглянулись, пряча шкодливые улыбки от Итачи, но не от прозорливой Кику-сан, которая не преминула с нами поздороваться, прежде чем заговорить. — Ай-ай, Изуми-чан, я то думала, что ты явно неравнодушна к Итачи-куну (тот упорно пытался скрыть то, что упаковку из его рук чуть не выскользнула), а тебе ещё нравится и Шисуи-кун? — поддела она меня, впрочем без злого умысла и шутки ради. — Никак не могу определиться, Кику-сан. Но это явный типаж. — горестно вздохнула я, явно подыгрывая женщине. — Но, между нами девочками, мне больше нравиться достопочтенный внук Кагами-сана, чем сын Фугаку-сама. — шепотом закончила я, делая преувеличенно таинственный вид. Посмеявшись над моим ответом, она спокойно пожелала нам удачного дня и мы поспешили к выходу из клана. Оба больше не проронили ни слова, что меня несколько напрягло, поэтому я поспешила обернуться, не прерывая шага. Шисуи, мгновенно почувствовавший, что я смотрю на него, оторвал свой задумчивый взгляд от земли и поспешил подмигнуть мне, тем самым говоря, что всё хорошо. Я чуть виновато улыбнулась ему, но всё же успокоилась. Иногда я забывала, что местный менталитет не подходил под мои прошлые реалии, поэтому мои многие шутки воспринимались либо слишком серьезно, либо считались темами табуированными, либо и вовсе несмешными. Возможно, в этом и была причина того, почему мы так быстро спелись с клыкастым Инузука. Шисуи попрощался с нами у ворот, поспешив куда-то в центр, а мы с Итачи продолжили путь в академию, не перекинувшись ни словом. Он, поскольку заканчивал первую шпажку данго, а я, потому как иногда совершенно не представляла о чём можно с ним поговорить. Ведь не смотря на то, что мы вполне мирно уживались за одной партой, перекидывались различными шуточками и понятными только нам улыбочками, общаться с ним не стало легче. Он был всё таким же сложным, таящим в себе множество ящиков Пандоры, открывать которые даже не возникает желания, ибо не сумасшедшая же. Просто он тоже притирался к нам, постепенно открывая какую-то свою сторону. Когда мы уже доходили до ворот академии, Итачи неожиданно остановился, а после посмотрел на меня с таким любопытствующим выражением лица, что я удивилась. — Почему Шисуи, а не я? — серьезно, без толики шутки, так что я понимаю, что любопытство не праздное. Я вздохнула, стараясь посмотреть на мальчишку с серьёзными глазами объективно. — Понимаешь, мне нужен человек, готовый вытягивать меня из пучины саморазрушения, готовый безраздельно заботиться обо мне, стать моим маяком, солнцем или путеводной звездой. — невесело улыбнулась я. — Я не говорю, что ты так не можешь, Итачи. Но я явно не тот человек, для которого ты готов им стать. Ласковый ветер теребил его короткий хвост, пока мальчик осмысливал мое предложение. Чуть сжав наплечную сумку, он снова посмотрел на меня взглядом полной какого-то осознания и малой части понимания. — Почему? — спросил он, уже зная ответ. — Мы слишком похожи в этой тяге к саморазрушению. — ответила так же серьезно, без намека на вечную усмешку или веселенькую улыбку. Понятливо кивнув друг друг, мы поспешили в академию, зайдя в аудиторию за минут десять до звонка. Без потворного веселья поздоровавшись с Кином и парочкой хороших знакомых и перекинувшись с ними же парой слов, мы плавно приступили к занятиям, ни одно из которых ничем так не удивило или взбудоражило детские умы. Но на протяжение целого дня меня не отпускало ощущение, что в тот момент изменилось что-то, что было предначертано мне самой историей. Будто бы мы с Итачи пришли к тихому соглашению и пониманию того, почему никогда, даже объективно, не сможем стать парой, как было суждено оригиналом. Я чувствовала, что могу изменить хоть что-то, стоит только приложить усилия, а не просто желать этого.