На свободе

Домой Антон прибыл уже поздней ночью. Он даже не успел уловить момент, когда Пятифан, хлопнув его по плечу на прощание, вынырнул из машины и бегом направился к темному и замызганному одноэтажному дому с частично оторванными ставнями. Словно кто-то щелкнул затвором камеры – и вот вместо крыльца ФАПа он видит тот дом, который вынужден называть своим. Старую, мрачную и обветшавшую двухэтажку на окраине леса. – Пошли, пацан, – проворчал усатый милиционер, – тебя родня, гляжу, заждалась. Им по телефону Тихонов все обрисовал уже, но, думаю, от нового подробного допроса тебя это не спасет, хех… Приоткрытый дверной проем оставлял на рыхлом волнистом снегу неровную полосу света. «Выстудят прихожую ведь» – вяло подумал Антон, – «Интересно, кто меня высматривает? Может, Оля? Или мама?» Прав он оказался дважды, но распахнула дверь и бросилась к нему прямо в тапочках вовсе не мама, а сестренка. – Тоша! Белесая макушка врезалась ему в грудь, тонкие ручки с силой вцепились в спину, вызвав болезненный спазм в мышцах. – Ты живой? Ты не ранен? Ты побил этого маньяка? Он тебе ничего не успел… – Оля! Простудишься! Сейчас же домой! Окрик матери прервал Олин бесконечный поток вопросов… и вновь напомнил ему, что его ждет тяжелый разговор с родителями. По крайней мере, с матерью – уж она-то не упустит случая и его пропесочить, и кольнуть отца в очередной раз. Вздохнув, он подхватил сестру под мышки и, пошатываясь, дотащил до прихожей – обычно непоседливая Оля после громкого и резкого возврата к реальности резко поникла и крепче прижалась к нему. Следом за ними к дверям бочком подобрался и милиционер: – Вот, значится. Сдаю этого героя вам на руки. Назначения от фельдшера у него с собой – ничего серьезного, просто несколько ушибов и простуда. Дальше сами разберетесь, если что случится – звоните, Костя вам телефон оставлял… – Я… я его потеряла, – необычайно тихим тоном перебила его Карина, – Не могли бы вы… – Конечно, что за вопрос, – засуетился седоусый, – записывайте… Когда с формальностями было покончено – милиционер по-старомодному козырнул и исчез в темноте, направляясь к глухо тарахтящей машине. А Антон так и стоял с сестрой на руках, только прислонившись к косяку двери – потому что сил стоять прямо уже не хватало. – Тоша… – подала голос Оля, глядя на него своими широко раскрытыми голубыми глазами, в которых сейчас плескался страх. Он криво усмехнулся и мягко провел шершавой от пластырных нашлепок рукой по ее волосам. – Со мной все в порядке, не беспокойся, – язык ворочался как резиновый, – Просто очень сильно устал… – Вы про нас не забыли? Голос отца был мягким, но в глазах нет-нет да мелькала сталь. Вот только в измотанном состоянии Антон не мог понять, что именно отец сейчас испытывает. Гордость? Гнев? Дерзко посмотрев матери в лицо, он ответил: – Про вас забудешь… Вздохнув, мама обняла его и взъерошила волосы. Как он когда-то любил… до переездов и ссор. – Не дерзи, мы ужасно перепугались, когда нам позвонили из милиции. Скажи, ну зачем нужно было туда лезть? Почему-то после этой фразы вместо туманного умиротворения в нем проснулся гнев. Сбросив руку матери и отстранившись, он с плохо скрываемой яростью проговорил: – А что, было бы лучше оставить Катю там умирать? Судя по пораженным лицам родни, Тихонов рассказал им не все. – Ты меня неправильно понял… – сбивчиво прошептала его мать. – Карина. Это уже сказал его отец. Он редко называл свою жену по имени – разве что в моменты очередной ругани – но если уж обращался именно так, то его слова, даже сейчас, носили в себе некую печать окончательности. Последний раз таким тоном он говорил тогда, когда сообщал своим домашним о необходимости срочного переезда. Никакой паники, никаких споров – не то что здесь… – Антон поступил как герой. Он не побоялся рискнуть здоровьем и жизнью ради спасения девочки – и его риск был полностью оправдан. Я… горжусь тобой, сын. И он подошел ближе, чтобы положить свою тяжелую руку на острое плечо Антона. И – по крайней мере, на тот момент – для него не могло быть лучшей награды за проявленную храбрость. Даже обещание Тихонова выбить ему с Пятифаном какие-нибудь плюшки было для него не так важно, как признание отца. – А я всегда знала, что мой братик – герой! – важным тоном заявила Оля, – Он и сову может прогнать, и лису победить… – …и медведю хвост открутить, да-да, – нетерпеливо продолжила за нее мама, – Ладно, мой героический сын, давай тебя осмотрим – фельдшер уже наверняка все привел в порядок, но мне нужно убедиться во всем лично. Ты же не будешь возражать? Антон удивленно воззрился на мать, словно впервые за несколько долгих месяцев из леса вернулась та любящая и спокойная мама, которая хоть в какой-то степени интересовалась его мнением. И кивнул – после чего его любящая семья без лишних разговоров помогла ему подняться наверх, чтобы без зазрения совести раздеть и с оханьем и причитаниями пересчитать все ушибы и царапины на его тощем костлявом теле. Когда часы показывали уже далеко заполночь, а из спальни родителей доносились только тихое сопение мамы и басовитый храп папы, Оля, которая долго шепотом расспрашивала сонного брата о подробностях произошедшего, наконец, начала зевать и попросила его подвинуться. Антон сперва хотел было отослать сестренку в ее же комнату, но в итоге, медленно передвинувшись ближе к краю (а спать из-за синяка во всю спину он мог теперь только на животе, чего очень не любил), пустил ее к себе, предупредив, чтобы та не смела толкаться и касаться его побитой спины. Скорее почувствовав ее кивок, чем услышав, он ощутил теплое дыхание около своего затылка – а потом Оля обхватила его руку, как плюшевого мишку, и моментально уснула. Он, было, собирался последовать ее примеру – но тут услышал звук, от которого по его спине побежали мурашки. Что-то скреблось во входную дверь… пока замок со щелчком не отворился. Необычно тихие, невесомые и клацающие шаги медленно подобрались к порогу его комнаты – а затем дверь бесшумно отворилась. В комнате разлился запах еловой хвои, мандаринов, пороховой гари и мокрой шерсти. – Алиса… – прохрипел он. – Тише, Зайчик, – проворковала его лесная подруга, – Я обещала, что тебя никто не тронет в лесу – но кто мог догадаться, что ты решишь поувечиться сам и сунуться туда, где дети исчезают бесследно? Мягкая рука в перчатке прошлась по его волосам. Лисья морда, живая, с желтоватыми светящимися глазами, опустилась на уровень его лица. – И вот теперь ты будешь прикован к постели – потому что лечить людей я не умею, я же не доктор! Не сможешь играть, не сможешь летать, не сможешь пойти во дворец Деда Мороза и достать с неба Луну со звездами… какая скука. А знаешь, что самое обидное, а, хорошист? Он помотал головой, не меняя положения тела. – То, что сегодняшний праздник прошел без вас. Оля никуда не пошла бы без своего братика – ты для нее гораздо важнее праздника, и это правильно. А принести вам конфет я не смогу-у-у… Карикатурно свернувшись в клубочек, лиса притворилась плачущей. – Почему? – вяло произнес Антон. – Потому что все конфеты, что есть в лесу, после этой ночи исчезли! И не появятся еще долго-долго, потому что какой-то негодяй украл главное угощение с сегодняшнего стола! «Украл угощение…» – Скажи, что тебе известно про похищение Кати? – строго спросил он, глядя прямо в светящиеся в прорезях маски глаза. Алиса промолчала, наклонив голову так, что в глубине ее темных звериных зрачков отразился бледно-желтый свет с красными искрами, почти как у большой кошки. – Немногое, – уклончиво ответила она, – В конце концов, с людьми лесным зверям делить нечего. Пока они не трогают нас – мы не трогаем их. Но тот, у которого кожаное лицо… он… его мы, маленькие зверушки, смертельно боимся. Это он унес бедную девочку к себе на ужин. – На ужин? – ужаснулся Антон, – То есть ее и в самом деле могли сожрать? – Представляешь? – вздохнула Алиса, – Когда у тебя в достатке конфет и шоколада, зачем-то есть людей – какая дикость! И это нас боятся и считают зверями, не его! «Угощение…» – Алис, если, как ты говоришь, угощение было украдено… что это было за угощение? Глаза девочки-лисы снова сверкнули в темноте комнаты, когда она обернулась к нему. – Разумеется, торт! Огромный, как дом! Ну, небольшой такой дом, как лесная хижина. С шоколадом, бисквитами, орехами, свежей клубникой и заварным кремом… Антон невольно сглотнул. В этой глухомани даже конфеты из города казались чудом – пирожных и тортов он и вовсе не видел с момента отъезда. – …но его не оказалось на месте! Поэтому, чтобы не умереть от недостатка сладостей, нам, лесным зверушкам, пришлось съесть все конфеты на Сладкой тропинке, пока и их не украли. Волчок слопал целую пачку жвачки – буквально съел, вместо того, чтобы жевать, представляешь? Что за дурачок! У него потом из носа целый час пузыри шли… Представив эту картину, Антон тихо засмеялся. Увидев, что он повеселел, казалось, обрадовалась и Алиса. Ее влажный нос ткнулся в его щеку, словно обозначая поцелуй. – Если вы с Олей соберетесь к нам в гости – сначала позови меня, хорошо? Без провожатого в лесу вам теперь не найти дороги, – проворковала она, – И запомни, Антон: тот, кто похищает детей, никогда не оставляет свой гараж без добычи. Девочку ты спас – но он обязательно найдет кого-то ей на замену. Будь осторожен… Тихий журчащий голос Алисы убаюкивал. Ее последняя фраза почему-то продолжилась словами песни группы «Кино» – «Следи за собой, будь осторожен… следи за собой…» Мелодичный гитарный перебор погрузил его в беспокойный сон. Рядом тихо посапывала Оля. *** Глядя в окно, Катя с трудом могла увидеть что-то дальше соседней улицы. Обещанный циклон принес настоящую стену колеблющегося и кружащегося снега – даже проезжающие возле дома патрульные машины милиции увязали в нем чуть ли не по бампер. Разумеется, фельдшер оказался прав: заточение в неотапливаемом гараже не прошло для нее бесследно, и буквально на следующее утро она свалилась с острой простудой. Мама хотела остаться с ней с утра, но после звонка в школу и долгой ругани была все-таки вынуждена собраться и уйти на работу – видимо, там произошло какое-то ЧП. Лежать в теплой постели, когда снаружи завывает ветер, было бы приятно, если бы ее не терзал очевидный вопрос: как там Антон? Вчера, в немногим лучшую погоду он нес ее на спине, отдав ей куртку – что с ним сейчас? Она не знала его номер телефона, а спросить у матери, откровенно говоря, стеснялась – да и не была уверена, что ей хватит сил и мужества ему позвонить. Обычно собранные в косу светлые волосы разметались по подушке, напоминая воронье гнездо. Чистое гнездо – она смогла отмыть грязь, ржавчину, засохшую кровь и металлическую вонь Гаража – но тем не менее, все-таки, гнездо. Осмотрев себя в карманное зеркальце, она констатировала катастрофический факт: выглядела она ужасно. Покрасневший хлюпающий нос, саднящее горло, красные глаза, спутанные волосы, испарина на лбу, потемневшая ссадина на левом виске… и к испорченному внешнему виду прилагались не менее испорченное самочувствие (она сильно простудилась, и помимо насморка и кашля теперь низ живота неприятно тянуло время от времени) и более чем испорченное настроение. Время уже давно перевалило за полдень, когда в дверь на первом этаже кто-то постучался, заставив ее ощутимо напрячься. Тихонов допросил ее еще вчера, когда отвез их с мамой домой – так скоро он вряд ли бы стал ее тревожить. У мамы есть ключи… так кто же тогда стоит по ту сторону двери? Неужели… Стук повторился несколько громче и настойчивее. А потом раздался металлический лязг ключей в замочной скважине. Катя похолодела и сжалась в комочек под одеялом – даже если бы это была мама, она не стала бы сперва стучать, а затем открывать двери своим ключом. Кто-то громко топал в прихожей, шуршал вещами на вешалке – а затем легкие и громкие шаги направились вверх по лестнице. Прямо к двери ее комнаты! Запаниковав, она попыталась вырваться из своего мягкого и нагретого убежища, но споткнулась и с грохотом растянулась на ковре. – Кать, ты в порядке? Чьи-то мягкие руки осторожно помогли ей подняться – и первым, что она увидела, были длинные и прямые темные волосы. Понимание пришло сразу же. Полина Морозова. К ней зачем-то заявилась ее прямая соперница, и сейчас, стоя прямо перед ней, взволнованно смотрела своими темными глазищами ей прямо в лицо. – Что ты здесь делаешь? – дребезжащим от простуды голосом спросила Катя, слегка пошатываясь. – Я оказалась единственной, кто в такую погоду задержался в школе, – пожала плечами Полина, – Лилию Павловну задержали директор и этот милиционер, который еще лекцию у нас читал… – Тихонов, – машинально подсказала Катя. – Да, он. В ту ночь, когда тебя спасли, пропал Игорь. Из-за этого они сейчас и раз… – Какой Игорь? – перебила ее староста. Полина поморщилась, словно подбирая слова: – Без передних зубов который. Бяша, друг Ромки. Устало проведя рукой по лицу, Катя облокотилась на стену. Действительно, этого прихлебателя главного хулигана уже так давно все привыкли звать «Бяшей», что его настоящее имя мало кто вообще вспоминал. – Твою маму из-за этого и вызвали на работу для каких-то там разбирательств, я не вникала. Ну и раз так получилось, что я оказалась единственной ее ученицей, которая еще была в школе – она дала мне ключи, этот пакет, и попросила тебя навестить. Все остальные разбежались, потому что из-за метели отменили последние уроки даже у старших классов. Только сейчас Катя заметила, что в руке Полина сжимала небольшой белый целлофановый кулек с неизвестным содержимым. Вздохнув, она отступила на пару шагов и грациозно опустилась на незаправленную кровать. Из-за жара голова закружилась настолько сильно, что ей пришлось ненадолго прикрыть глаза. – А как там Антон? – слабо спросила она Полину. – Как и ты, со вчерашнего дня дома. Я еще к нему не заходила… «Что странно, ведь в отличие от меня тебя там рады будут видеть, особенно он…» – … а когда позвонила – трубку взяла его мама, и сказала, что он спит. Она сказала, что Антон сильно простудился и у него жар, поэтому лучше его не беспокоить. «Она еще и его номер знает! И звонить не стесняется! С-с-суч…» – Могу я чем-нибудь тебе помочь? Невинный, казалось бы, вопрос, вывел Катю из себя. – Можешь, – полным плохо сдерживаемой злобы голосом отозвалась она, – Оставь что тебе передали, отдай мне ключи, и уходи. Больше от тебя ничего не требуется. От ощущения чужой ладошки на лбу Катя дернулась, как от удара током. – Да у тебя тоже жар! Нам нужно… – Убери свои руки! Крик вырвался из ее горла помимо ее воли – и заставил мучительно закашляться. Полина чуть отпрянула – и выглядела серьезно обеспокоенной. – Кать, что случилось? То ли из-за жгучей ревности, то ли из-за простуды – но Катина привычная маска примерной и сдержанной стервы дала глубокую трещину, и наружу прорвалось то, что скрывалось за ней. Боль. Страх. Ревность. Злость. Одним словом – истерика. – Не смей. Меня. Трогать. Думаешь, я не знаю, какая ты на самом деле, а, «первая скрипка»? Притворяешься ранимой, слабой, уязвимой – и в итоге вертишь чуть ли не всеми мальчишками класса! Не увивались за тобой только Бяша и Антон, первый из солидарности со своим главарем, а второй… неужели ты ему не сразу понравилась? Как же так? Ведь даже наш абсолютно непрошибаемый главный хулиган – и тот моментально начинает истекать слюнями, едва тебя увидит, а тут какой-то мечтатель-художник тебя словно в упор не замечает! Конечно же, именно это тебя и зацепило – и в итоге уже ты стала бегать за ним, верно? В глазах Полины появились слезы, и она отступила еще на шаг. – Может быть меня, в отличие от тебя, пай-девочка, и считают тварью, причем абсолютно заслуженно – но я хотя бы никому не пытаюсь пудрить мозги! Так ответь мне – зачем тебе понадобился еще один болванчик в коллекцию? Зачем? Тебе? Антон? – Значит ты так это воспринимаешь? – с отвращением отозвалась Полина, – «Болванчик в коллекцию»? Ответь мне тогда, честная и правильная, кого из этой «коллекции» я когда-либо о чем-то просила? Кого подпускала к себе ближе вытянутой руки? – Антона! – выплюнула это желанное и ненавистное имя Катя, – И твой портрет он нарисовал самым первым, и шушукались вы так мило в том закутке… аж бесит! Лицо Полины вдруг посветлело, и приняло ехидное выражение: – О, кажется до меня дошло, почему на меня сходу набросились с оскорблениями. Скажи честно, Кать – это ревность? Ей хотелось ответить «нет». Хотелось привести десятки доводов против. Хотелось смешать свою соперницу с такой грязью, от которой она никогда не смогла бы отмыться. Но, пробежав в голове калейдоскопом слайдов, тысячи хитрых планов мести растаяли и испарились, оставив после себя пустоту. Злость погасла, как свеча на ветру, уступив место бессилию и слезам. – Да, – надтреснутым голосом произнесла Катя, – Это ревность – и это все, что мне остается. Что бы я ни сделала – он уже не перестанет меня ненавидеть. Как бы ни поступила – я не окажусь к нему ближе, чем ты. Что бы ни сказала – это не отменит всего случившегося. А он… даже смог переступить через себя, забыть про все эти гадости – и спасти. Такую, как я. Смешно, правда? А ведь казалось, что еще вчера она выплакала все слезы. Видимо, что-то еще осталось, раз щекам так горячо, а на подушку и одеяло с глухим стуком падают тяжелые капли. Опустив голову, Катя замолчала и закрыла глаза. Долгие минуты ни она, ни Полина, не смели прервать воцарившееся молчание. Скомканное одеяло промялось – рядом с ней на кровать кто-то сел. – Когда я спросила, почему он меня там не оставил, – дрожащим голосом продолжила она, – он ответил «потому что ты недостойна смерти». Вот только я забыла уточнить, что это значит – то ли смерть в зубьях мясорубки для меня недостаточно мучительная, то ли… Теплая рука Полины неуверенным движением прошлась по ее растрепанным прядям. – Скорее всего, второй вариант, – тихо произнесла Полина, – Антон не ненавидит тебя. И мы не настолько близки, как ты думаешь. Мы… только друзья, и ничего больше. Со странной смесью надежды и недоверия, Катя посмотрела на свою одноклассницу. – Правда? – Увы, – пожала она плечами, – Что странно, ведь я ему нравлюсь. И Ромки он не боится. Но буквально вчера он… попросил, чтобы я позволила Пятифанову проводить себя до дома. Думаю, именно тогда до меня и дошло, что для него счастье друга важнее собственных чувств. Так что если ты с ним поговоришь начистоту, тет-а-тет, то, думаю, у тебя будет даже побольше шансов, чем у меня… Словно тяжелый камень свалился с Катиных плеч. Она бы даже была рада рассмеяться – если бы не понимала, что ее смех в таком контексте явно примут за злорадство. – А он тебе?.. – спросила она. Полина взглянула на нее с легким раздражением – и пихнула острым кулачком в бок. – Конечно же, да, я ведь уже говорила. Может кто-то и считает меня непонятливой и пустоголовой, но такой любовный треугольник, какой сложился у нас в классе, не заметить было бы трудно. А теперь, похоже, он и вовсе перерастет в квадрат… Конец фразы был увенчан коротким смешком. Покраснев до ушей, Катя увидела, что Полина, прикрыв рот ладошкой, тихо хихикает, глядя на ее реакцию. – Знаешь, благодаря тебе я теперь понимаю, как выглядит фраза «от ушей можно прикуривать», – со смехом продолжила она, – Даже не знала, что главная сплетница класса может так мило раскраснеться. – Заткнись, – пробурчала Катя, – и не вздумай никому рассказывать! – Всего-то пара намеков – а какая реакция! Интересно, Антон уже видел, как ты дуешься и смущаешься? – Гр-р-р-р-р… – заскрежетала зубами староста. А затем она набросилась на хохочущую Полину, ероша ее длинные волосы и приговаривая «Не смей! Никому! Рассказывать!» – и слыша в ответ все тот же звонкий смех и «Ни за что! Антон все это должен увидеть лично!» Насмеявшись до икоты, Полина помогла ей причесаться и заплести привычную косу (а в ответ Катя, с удивлением отметив отсутствие каких-либо неприятных эмоций, помогла исправить Полине загубленную собой прическу). В принесенном пакете оказались мандарины – не самые частые гости в местном магазине, где помимо консервов и кристаллизованной соленой рыбы обычно можно было купить только пригодный для заточки ножей хлеб, крупы с примесью мышиных подарков, пломбовырывающие конфеты и овощи в разной степени разложения. Мандаринов оказалось три – и самый большой Катя уступила своей посетительнице, зная, что та наверняка захочет угостить своего парализованного дедушку. С наступлением вечера Полина разогрела ей куриный бульон (Катя предлагала присоединиться и ей – но та наотрез отказалась «объедать больную»), проследила, чтобы она выпила все положенные лекарства (и измерила температуру, которая даже несколько снизилась от такой заботы – с 38,1 до 37,7), и только тогда, констатировав утихший снегопад за окнами, вежливо попрощалась и направилась домой. Под соседним фонарем к ней присоединилась невысокая тень в неизменной шапке – похоже, Пятифанов караулил ее тут чуть ли не со школы, несмотря на метель. Подивившись его упорству, Катя увидела, как Полина приглашающе кивнула в сторону своего дома – и дальше они пошли уже вдвоем. Да, не под ручку, не как парочка, даже не на близком расстоянии – но вдвоем. Вскоре из школы вернулась ее мама – и услышав рассказ дочери о действиях Полины смогла только порадоваться такой качественной и своевременной помощи. После ужина, когда Катя лежала с градусником под мышкой и смотрела в темное окно, Лилия Павловна впервые заговорила о новом пропавшем ученике: – Вместе с Константином Владимировичем мы к его матери пошли. Дома бардак, грязь, кости какие-то повсюду раскиданы, перевязанные нитками… и сама она не лучше – в какие-то бурые тряпки обряжена. Спросили, знает ли она, где ее сын – ответила «его дух странствует в срединном мире», какая чушь! Надеюсь, когда Игорь отыщется, ее прищучат компетентные органы опеки! Видимо, ее, как классную руководительницу, отрядили вместе с милиционерами на поиски возможного местонахождения Бяши. И весь день бедная женщина была вынуждена мотаться под пронизывающим ветром и непрестанно валящимися с небес клочьями снега, чтобы в итоге не добиться совершенно ничего путного. Подождав, пока мать успокоится и прекратит бушевать, Катя жалобно спросила: – Мам, подскажи, пожалуйста… если нужно выразить чувства или попросить прощения, но говорить ты об этом боишься – как еще это можно сделать? Улыбнувшись, Лилия Павловна переставила стул поближе к кровати дочери. Разумеется, она догадывалась, кто именно так понравился Кате – но никак не подавала виду. – Очевидный выход в данной ситуации – написать письмо, – ответила она, – А если тебе нужен пример… что ж, «Евгения Онегина» обычно проходят в девятом классе, но там как раз есть подходящий фрагмент: письмо Татьяны к Онегину. В те годы, когда этот роман в стихах был опубликован, подобная инициатива от девушки считалась весьма смелым и прогрессивным шагом – обычно первым признаваться в чувствах должен был мужчина, девушкам же полагалось только давать легкие намеки, подталкивая избранника к признанию, или, хотя бы, к решительному объяснению. Благо, в наш век кибернетики и атомной энергии признание от девушки уже зазорным не считается… вот, держи. Протянув Кате тонкую книжку в гибкой обложке, она открыла ее на нужном моменте, а потом с гордостью наблюдала, как ее любознательная дочь жадно вчитывается в довольно сложное произведение не по программе шестого класса. – Только не забудь, я взяла у учителей задания, чтобы ты не отстала от программы, – напутственно произнесла она, глядя, как у ее дочери вытягивается лицо, – Так что, когда закончишь мерять температуру – не забудь и про другие уроки. Отчаянно взвыв, Катя отгородилась от матери книжкой, накрыв ей свою голову. В том, чтобы быть ребенком учителя, безусловно были и свои плюсы, но и минусы прилагались весьма весомые. *** Неделя больничного протянулась для Антона чередой скучных и не особо приятных дней. Да, пару раз к нему даже заглядывали Полина и Ромка, но большую часть времени он проводил наедине с Олей и мамой. Ввиду того, что в его комнате развлечений почти не наблюдалось, его сестра настояла, чтобы он на время болезни переехал к ней – и повторяющиеся мультфильмы и видеоигры стали ему немалым утешением. Но больше его все-таки обрадовала реакция родителей на его поступок: в какой-то мере он сгладил те шероховатости, что вызывали ежевечернюю ругань их в спальне, и вот уже почти семь дней как там было тихо. Страшное слово на букву «р» хоть и не перестало маячить на горизонте, но все же стало несколько более призрачным и нестрашным – и это несказанно радовало, как его, так и Олю. Входя в класс спустя неделю, Антон совсем не ожидал увидеть там Катю. Как оказалось, она впервые после тяжелой простуды пошла в школу точно в тот же день, что и он сам. Выглядела она… вполне обычно. Тот же черный сарафан, без намека на полученные в гараже повреждения (скорее всего у нее их было несколько), белая блузка, длинная коса, увенчанная украшением в виде пары ягод клубники. Словом, ничто не предвещало изменений… … но они были. Антон был бы откровенно плохим художником, если бы не умел подмечать выражения лиц: с каким обожанием на Полину пялится Пятифан, которого даже пропажа лучшего друга не смогла выбить из равновесия, как обычно задумчивые темные глаза Полины светлеют, когда она смотрит на него, как холодный взгляд их классной руководительницы загорается гордостью, когда ее дочь получает очередную заслуженную пятерку. И он заметил, что Смирнова почему-то избегает встречаться с ним взглядом, смотрит искоса, будто боится – и постоянно то краснеет, то бледнеет. И когда он уже собирался самым прозаическим образом посоветовать ей обратиться в медпункт – прозвенел звонок, и потянулась очередная блеклая кинолента уроков: русский язык, литература, математика, изобразительное искусство (единственный предмет, на котором он теперь неизменно оказывался в центре внимания, чему сам уже был не рад) и английский язык (который он знал относительно неплохо – его обучала мать, потому что до замужества работала переводчицей). На последнем уроке, за десять минут до звонка он обнаружил на своей парте записку, написанную ровным каллиграфическим почерком: «Задержись после уроков, пожалуйста. Мне нужно сказать тебе что-то важное.» Разумеется, он и так не стал бы игнорировать подобное послание (даже если бы узнал, что это очередной прикол Пятифана), но тут с официальным поводом для задержки подоспела их классная руководительница: – Сегодня дежурят Петров, Пятифанов и Смирнова. Вы трое – после уроков не расходиться! Протрете пол, помоете доску, польете цветы, ровно расставите парты – больше ничего делать не нужно. Ключи я отдам Екатерине, когда закончите – она найдет меня в учительской. Приступайте. Уже подходя к 204 кабинету Катя услышала за спиной тихий разговор: – Тоха, друг, выручи, пожалуйста, я с Полинкой договорился уже, что после школы ее провожу, а тут эта карга старая решила меня припахать! Я за тебя потом три раза отдежурю, только дай сегодня свалить по-тихому, лады? Мне главное, чтобы она меня на выходе не перехватила, а что она там потом городить будет мне до лампочки, скажете, что в тубик ушел и не вернулся, например… Ответ Антона вызвал внеочередную миграцию мурашек с ее спины куда-то в район шеи. – Ладно, герой-любовник, ловлю на слове. Три дежурства, как ты и сказал. Иди гуляй! Я тебя прикрою… ну, постараюсь хотя бы. Пятифанов расплылся в улыбке: – Тоха, брат, спасибо, век должен буду! – Как земля колхозу, – с бледной улыбкой ответил Антон, – Бывай. Открыв дверь класса ключом матери, Катя положила его на стол и раздвинула легкие белые занавески, впуская хоть немного больше настоящего, не белесо-ртутного света. – Знаешь, я думал, что ты будешь против того, что я отпустил Пятифана. Фыркнув, Катя повернулась к Антону. – Вовсе нет. Заставлять Пятифана убираться дело гиблое, по опыту знаю – результат будет хуже исходного. Ладно… С чего начнем? Он пожал плечами, предоставляя девочке право выбора. Все время, пока они убирались в классе (цветы и доску в итоге Антон препоручил ее заботам, а сам, время от времени болезненно морщась и растирая спину, расставил парты и наскоро подмахнул пол) никто не обмолвился и словом о записке, хотя он уже и догадался, кто был ее автором на самом деле и зачем его вне очереди попросили отдежурить. Вернувшись из туалета с пустым ведром, он поставил его в небольшой встроенный в стену шкафчик в углу класса, с трудом запихал туда же швабру, и, тяжело вздохнув, опустился на стул за первой партой. Спина ныла с непривычки, и, хотя здоровенный синяк уже давно сошел благодаря компрессам, время от времени боль ушиба еще давала себя знать. – Больно? Он вздрогнул от неожиданности. В тоне Смирновой не было ни намека на насмешку – только беспокойство. Хоть ему и хотелось огрызнуться в ответ, он решил этого не делать – ни к чему провоцировать эту ябеду на очередную перепалку. – Немного. Сейчас пройдет. К его удивлению, через пару секунд его спины коснулась мягкая маленькая ладошка. – Здесь болит? – Нет, чуть ниже. А что ты?.. – Попробую помочь, – серьезно ответила Катя, – Немного наклонись вперед и не мешай. Осторожными движениями девочка разминала его спину – прямо через одежду. Может неуверенно, может неумело – но от ее тепла и заботы ему все же стало немного легче. – Записку тебе оставила я, – начала она разговор, понимая, что, не видя лица своего возлюбленного сможет говорить свободнее, – Во-первых, спасибо, что не ушел… – Я и без дежурства не ушел бы, – глухо произнес Антон, – Стараюсь с уважением относиться к чужим чувствам, есть такой грех. Прости, я тебя перебил… что во-вторых? Ладони отстранились от его спины, и Катя встала из-за парты, в два шага оказавшись прямо перед ним. Хоть ему и нравилась Полина, он не мог не признать, что одной из первых красавиц класса Смирнову считали определенно не зря. Может то было чувство «ответственности за тех, кого приручил», то есть за спасенную, а может она и впрямь изменилась – Антон поймал себя на мысли о том, что и в самом деле начал относиться к Кате лучше. И, судя по ее неловкой ответной заботе – это было как минимум взаимно. Что же теперь? – А во-вторых… еще раз, спасибо тебе за все, – тихо выдохнула она, наклоняясь к нему, – Прости, что доставляла тебе столько неприятностей до своего похищения. И если тебе не понравится – тоже прости… Антон даже не успел задать вопрос «а что именно мне не понравится», когда его лица коснулись мягкие девичьи руки, и Катя поцеловала его в щеку. Она, похоже, даже зажмурилась – и, судя по тому, что поцелуй длился несколько долгих секунд, явно не из-за отвращения. Ему даже показалось, что он слышит, как громко колотится ее сердце – а сам он даже забыл, как дышать. Отстранившись с прерывистым вздохом и покраснев до ушей, Катя пискнула что-то прощальное, а затем подхватила свой портфель и ключи – и убежала. Оставив его таким же раскрасневшимся, с так же сильно бьющимся сердцем. Приведя свои чувства в порядок и немного успокоившись, Антон заметил на парте склеенный от руки конверт, на котором было тем же аккуратным почерком выведено его имя. Вероятно, Катя же его и оставила, когда целовала… в любом случае, оставлять это письмо валяться здесь явно не следовало. Забросив любовное послание в рюкзак, Антон выключил свет, плотно прикрыл дверь, и отправился в раздевалку за вещами, целиком и полностью пребывая в своих мыслях. Он не знал, что Катя, успокоившись после поцелуя, вернулась, чтобы закрыть класс (и проверить, не вышвырнул ли Антон ее письмо). И увидев, что конверта нет ни на парте, ни на полу, ни в мусорной корзине – она с мечтательной улыбкой закрыла кабинет на замок и побежала в учительскую.