На свободе

Заметив, что его живая ноша вдруг резко потяжелела, а тонкие девичьи руки, обхватывавшие его шею, бессильно повисли, Антон крикнул: – Смирнова! Что с тобой? Рома, проверь! Обеспокоенное выражение на лице главного гопника класса очень быстро сменилось на раздраженное. – Да отрубилась она. Оно и понятно, после этой мясорубки, хотя могла бы и потерпеть вообще-то. Кстати, куда мы ее вообще тащим? В мусарню сразу? Антон покачал головой: – Нет, не стоит. Сначала нужно в больницу – черт его знает, что этот маньяк с ней делал. Отнесем ее туда, пусть сначала ее врач осмотрит. Рома согласно кивнул, и поманил друга за собой – короткий путь до местного ФАПа он знал как свои отбитые в драках костяшки пальцев, потому что нередко после этих самых драк сам был вынужден ковылять к местным эскулапам. Поселковый фельдшерско-акушерский пункт представлял собой одноэтажный флигель с широкими двойными окнами, забранными сваренной из арматуры решеткой – вероятно для защиты имущества больницы от потенциальных расхитителей социалистической собственности. Ввалившись в приемную с криком «Врача!» Антон произвел в этом храме Асклепия настоящий фурор – далеко не каждый день к местному врачу попадали освобожденные из заточения жертвы маньяков. С трудом убедив Пятифана не бунтовать против осмотров (а Павел Егорович, местный врач всех специализаций в одном лице, признав своего постоянного клиента, настаивал и на его осмотре) Антон сдал бесчувственную девочку на руки санитаркам, забыв даже забрать у них свою куртку. Чувствуя, как загнанная адреналином куда-то на задворки сознания паника вновь начинает нарастать, он тяжело опустился на скрипучий металлический стул, зажмурился и обхватил себя трясущимися от перенапряжения руками. – Тоха! Ты чего, братан? – крикнул Рома, хватая друга за плечо. – Не трогай его, Пятифанов, – устало произнес фельдшер, – Это последствия нервного потрясения, дай ему отдышаться, пока я успокоительного соображу. Не у всех, знаешь ли, нервная система как у кирпича. Пропустив намек врача мимо ушей, Пятифан, тем не менее, отпустил плечо Антона – но далеко не ушел, умостившись на соседнем стуле. Вернул горе-спасателя в реальность подсунутый под самый нос граненый стакан, из которого несло спиртом и чем-то травянистым и горьким. – Валерьянка, – пояснил Павел Егорович, протирая очки, – Будь моя воля – я бы сто грамм налил, чтобы ты вырубился и проспал до утра, да, боюсь, родня твоя будет против – так что оставлю эту сомнительную честь твоему бате. Пей залпом, пакость та ещ… – Пал Егорыч, мы закончили, – прервала его вошедшая медсестра, – Если не считать порезов, ссадин и обморожений, у девочки ничего серьезного. Как мать приедет – можем отпустить домой, думаю, ей это только на пользу пойдет. А как ребята? Оглядев обиженно насупившегося Пятифанова и пьющего воду крупными глотками и трясущегося Антона, врач тяжело вздохнул: – Наш постоянный клиент сегодня умудрился заявиться без единой царапины, чему я был бы несказанно рад, если бы не знал, что это не он включил мозги, а его спутникам досталось вместо него. Но отчитывать их – не наша работа. Ты – Антон Петров, верно? – спросил он, забирая из рук мальчика пустую стеклотару. – Да, Пал Егорыч. – Дай-ка взглянуть на твои руки, герой вечера. С удивлением посмотрев на свои руки, Антон впервые заметил, что они не просто дико замерзли и были натружены до предела – впервые в своей жизни работая ржавой ножовкой и отчаянно цепляясь за шершавые края раструба мясорубки он умудрился здорово рассадить кожу, получив впридачу к ссадинам несколько глубоких царапин и кучу мелких синяков. – Думаю, нашу спасенную уже закончили пеленать, так что теперь твоя очередь, – произнес фельдшер, аккуратно помогая Антону подняться, – Идти сам можешь хоть? – Что вы, конечно же могу! – возмутился он. – Вот и славно, – улыбнулся в ответ медик, – Прошу за мной. Катя пришла в себя, с удивлением обнаружив вокруг приемный покой местного фельдшера, а на своих плечах – все ту же куртку Антона. В нее уже успели влить полстакана воды с валерьянкой, и теперь пожилая медсестра, закончив обрабатывать следы ран и обморожений на ее ногах (и налепив на них, по ощущениям, не меньше килограмма ваты, бинтов и пластыря), занималась ее исцарапанными руками, промывая раны чем-то едким и щиплющим. На стульях по соседству расположились же собственно фельдшер, усталый и взмокший Антон, и явно чем-то недовольный Пятифан. Взглянув на руки своего спасителя, с которыми сейчас и возился лысеющий врач, Катя прерывисто выдохнула: выглядели они ничем не лучше ее рук – ссадины, царапины, синяки, кровоподтеки… в слабоосвещенном Гараже она не обратила на это внимания. На столе рядом с кучей медицинских карт весело бурлила вода в стеклянной банке, разогреваемая суровым советским кипятильником. Высыпав в две жестяных кружки какую-то серобуромалиновую порошковую гадость, фельдшер ловко разделил литр кипятка между ними, а затем размешал получившуюся жижу и поставил по одной емкости напротив Антона и Кати. – Витамин С, ударная доза, плюс немного парацетамола и кое-какая химия, – весело произнес он, промакивая платком запотевшую лысину, – От простуды, конечно, не спасет, но по крайней мере хоть немного легче она после этой пакости да будет. Вам очень повезло, причем обоим. Вы, мадемуазель Смирнова, отделались только обморожениями первой степени, кое-какими царапинами да ушибами, в остальном – никаких травм. А вам, месье Петров, если не считать здоровенной гематомы во всю спину, повезло вдвойне – обойтись без перелома позвоночника или смещения. Боль в спине хоть не острая? Помяв рукой поясницу, Антон покачал головой. – Замечательно. А теперь пейте, пейте – в милицию и вашим родителям мы уже позвонили, скоро старший лейтенант Тихонов за вами заедет и развезет по домам. Пятифанов, ты чего такой кислый? – Да бл… блин, мне от матери влетит теперь за эту историю по первое число, – едко проворчал Рома, – После каждого посещения му… ментовки она мне устраивает потом трепанацию. То, что сейчас повод хороший, думаю, меня не спасет. Да и Тохе от родни явно достанется. – А разве нас не должны допрашивать и все такое? – подал голос Антон. – Это вы у Тихонова и спросите, – ответил доктор, – Думаю, он просто не хочет еще сильнее вас напрягать. Записать ваши показания он может и позже. «В индивидуальном порядке», подумал Антон, «допросить каждого по отдельности, сверить показания, искать несостыковки…» Не дожидаясь новых вопросов, Павел Егорович ушел встречать милиционеров, оставив Катю наедине с Антоном и Ромой. В приемной воцарилась неловкая тишина, нарушаемая только воем ветра за окном, да громким тиканьем стенных часов. Обхватив тонкими покрасневшими пальцами горячую металлическую кружку, Катя задала вопрос, который ее терзал с самого момента освобождения, продолжая смотреть куда-то в пол: – Скажи, Антон… почему ты меня спас? Встрепенувшись, белобрысый очкарик поднял на нее взгляд. – Ну… наводку нам с Ромой дал Бяша. Сказал, что слышал твой плач в буреломе около кладбища, но один идти на звук побоялся. После уроков мы втроем собрались и отправились на поиски – помог нам твой кошелек, который Бяша же и нашел. Вот только увидев Гараж он… чересчур испугался… – Ага, видать аж в штаны навалил, – ехидно вставил свои пять копеек Пятифан. – Поэтому дальше мы пошли уже вдвоем, – продолжил Антон, гневно зыркнув на смеющегося друга, – Забрались в гараж… кстати, ты молодец, что не стала шуметь, когда нас услышала – на нашем месте мог быть и маньяк… ну а дальше, думаю, ты и сама все знаешь. Раскрасневшись от неожиданной похвалы, она повернулась к нему. – Ты знаешь, о чем я, – через силу произнесла Катя, – Из-за моих… моих сплетен у тебя были сплошные проблемы. То с одноклассниками, то с милицией, то с учителями… так… зачем? В темно-голубых глазах Антона появилось понимание – и его рот исказился в ехидной усмешке, почти как у сидящего рядом Пятифана. Приготовившись к потоку оскорблений (пусть и вполне заслуженному), Катя заранее отвернулась; в конце концов, когда тебе в лицо выплескивает свое презрение тот, кто тебе нравится – пожалуй, мясорубка не кажется такой уж страшной альтернативой. Но Антон и тут сумел ее удивить. – Хочешь сказать, что вытаскивать тебя из этой адской машины не следовало? Да за кого ты меня принимаешь вообще?! Отшвырнув стул, он подошел к ней вплотную – настолько, что она почувствовала пропитавший его одежду запах сырости и лекарств. Испуганно подняв на него взгляд, Катя заметила, что его губы побелели от сдерживаемого бешенства. – Что бы ты обо мне ни думала, Смирнова, но я – не маньяк, – сухо начал он свою тираду, – И какой бы подлой и лицемерной дрянью ты ни была, смерти в зубьях мясорубки ты не заслуживаешь. Да никакой вообще не заслуживаешь! Вернувшись на место, он поднял стул, и, скособочившись, умостился на его краю. – И все те проблемы, которые у меня были из-за твоих выкрутасов, я уже разрешил. Так что не смей задавать мне таких вопросов; я не для того тащил тебя из Черного Гаража на своем горбу, чтобы сейчас все это выслушивать. В конце концов, если тебе так уж нужны причины, то считай, что я вытащил тебя из мясорубки просто по собственной дурости, потому что захотелось мне так, черт возьми! Разумеется, Антон, как и всякий подросток, умел и любил материться – но конкретно сейчас Ромкино емкое «бля» казалось ему неуместным. – Тоха прав, Катюх, – вновь подал голос Рома, – Что бы ты там ни плела, мы бы тебя там не оставили. Да даже будь там Сема Бабурин – мы бы и его вытащили тоже. – Потому что никто не должен становиться жертвой какого-то поехавшего садиста, – перебил его Антон, – И… верь – не верь, но я рад, что ты не ранена. Покраснев до кончиков ушей, Катя отвернулась. – Спасибо, – прошептала она на грани ультразвука. Затянувшуюся паузу прервал грохот каблуков в коридоре – и спустя секунду в комнату буквально влетела Лилия Павловна – мать Кати и классная руководительница двух ошалевших оболтусов, которые явно не ожидали ее здесь встретить. Выглядела она вовсе не такой строгой, как в школе на уроках – вместо черного брючного костюма из-под светлой дубленки виднелся синий домашний халат, собранные обычно в строгий пучок волосы были распущены и хаотично рассыпались на отдельные прядки. – Катенька! Доченька! – со слезами на глазах завопила она, крепко обнимая спасенную, – Нашлась! В кои-то веки Кате такое поведение не показалось неуместным или раздражающим – она все-таки действительно побывала на грани смерти. Поэтому, осознав, что и в самом деле могла больше никогда не увидеться с мамой, она тоже расплакалась, отвечая на объятия. – Й-й-э-э-эхх… – раздался нечленораздельный звук, полный плохо сдерживаемого отвращения, – Опять двадцать пять. Тоха, ну вот скажи, как в них столько слез помещается? – Не груби, Пятифанов, – хрипло отозвался Константин Тихонов, старший лейтенант поселкового отделения милиции, аккуратно перешагивая порог, – Я все еще разрываюсь между желанием надавать вам, гаврикам, по шее, и выдать вам медали за отвагу при спасении одноклассницы. С усилием отстранившись от Кати, Лилия Павловна удивленно воззрилась на двух ошалевших оболтусов из своего класса, которые, как оказалось, и являлись спасителями ее похищенной дочери. – Петров, Пятифанов… – недоверчиво протянула она, – Это правда? Вы спасли Катю? – Ну… это… – замялся Рома, – Кхм… Как бы… Да. Вот. Антон же предпочел благоразумно промолчать. За что и был справедливо вознагражден, когда Лилия Павловна крепко обняла растерявшегося от неожиданности Пятифана, осыпая его густым потоком несвязных благодарностей. Из-под ее рукава виднелся только его пунцовый лоб. Наблюдая эту забавную картину, Антон покатывался со смеху, позабыв даже про ноющую боль в спине. В ответ на его хихиканье Рома тайком показал ему кулак. С отставленным средним пальцем. На его счастье, Лилия Павловна не заметила данного перформанса, иначе вперемешку с изъявлениями благодарности на главного хулигана класса обрушился бы такой же густой поток ее негодования. Когда же очередь дошла до Антона, и классная руководительница с тем же растроганным выражением лица обернулась к нему, он, внутренне ехидно ухмыляясь, скромно поблагодарил ее и вежливо отстранился, сославшись на сильный ушиб спины (при этом ни разу не солгав и заработав полный безмолвной ярости взгляд помятого Пятифана). – О, я гляжу честная компания в сборе, – хмыкнул Павел Егорович, входя в приемную с какими-то бланками в руках, – Лилия Павловна, не тревожьте моих пациентов. Подождите в коридоре, мне есть что с вами обсудить – надо будет кое-какие анализы взять у Кати… – Значит, я не смогу ее забрать? – расстроилась учительница, не сдвигаясь с места вопреки просьбе врача. – Отчего же? – удивился фельдшер, – Сможете, конечно, просто чуть позже. А пока позвольте-ка я этих субчиков по домам отправлю, а то им пора бы уже давно. Протянув два бланка с синими печатями Антону, врач строго произнес: – Первое – рецепт на случай простуды, второе – справка-освобождение от уроков на неделю. По опыту скажу: вряд ли прогулка без куртки в минус двадцать и под пронизывающим ветром никак себя не проявит. Поэтому если завтра тебе станет хуже – на обратной стороне я указал телефон ФАПа, отправлю к тебе кого-нибудь. Хотя даже без простуды с таким ушибом тебе будет трудно нормально передвигаться. Поэтому вот, – он протянул школьнику небольшую бутыль с желтоватой прозрачной жидкостью, – это для компрессов. Воняет, правда, дико, зато помогает на ноги встать качественно и быстро. Товарищ Тихонов пока останется здесь, чтобы присмотреть за Катей. Антон кивнул: – Правильно. Маньяк вряд ли не заметит ее пропажу, а когда заметит – может напасть еще раз. Поэтому… К-константин Владимирович, если не трудно – можете установить за домом Кати наблюдение? Может так получится не допустить повторения чего-то подобного… Сердце Кати, и без того работающее с перебоями в присутствии этого очкарика, пропустило один удар. Он что, беспокоится о ней? Почему? Неужели… Тихонов ответил на кивок, спрятав улыбку. – Да, я о том же подумал, – согласился он, – Преступник ведь всегда возвращается на место преступления. Кате и ее маме тут повезло – наш участок буквально через два дома от них, так что патрульные будут курсировать на их улице чаще, чем охрана перед Мавзолеем. Не беспокойся, теперь все будет хорошо. Неуверенно подойдя к Кате, Антон протянул руку и попросил: – Верни куртку, пожалуйста. Вздрогнув от неожиданности, она неуклюже сняла с плеч светлую куртку, и передала ее матери – а та, в свою очередь, вернула ее владельцу. Порывшись в карманах, Антон достал нечто розоватое и помятое. Ее кошелек. – Это был умный ход, – бледно улыбнулся он, – без него мы вряд ли бы тебя отыскали. Затем, спрятав улыбку, он последовал за Пятифаном к двери, где их уже ожидал седовласый коллега Тихонова, нетерпеливо щелкающий толстым указательным пальцем по циферблату наручных часов. Еще пара секунд – и он выйдет в эту дверь… – Антон! Катя сначала даже не узнала свой голос. Недоверчиво нахмурившись, ее спаситель медленно обернулся и вопросительно посмотрел на нее. Мысли, лихорадочно метавшиеся в голове в поисках своего места, разом утихли, и она сказала вслух единственное осмысленное слово, на которое была способна, и в которое постаралась вложить всю свою искреннюю симпатию и благодарность. – Спасибо. Ответом ей была улыбка, или, по крайней мере, что-то отдаленно на нее похожее. Видимо, Антон или не привык улыбаться вовсе, или не привык улыбаться именно ей. – Выздоравливай… Катя. С этими словами он неуклюже махнул рукой и исчез в коридоре, попутно отвесив подзатыльник обезьянничающему Пятифанову. А ее сердце пропустило уже два удара. Или больше – она не считала, буквально физически чувствуя, как краснеет до корней волос. Для такого эффекта оказалось более чем достаточно того простого факта, что Антон впервые обратился к ней по имени.