На свободе

Яркий свет настольной лампы освещал небольшой участок комнаты, отбрасывая на стены причудливо увеличенные тени. Окна уже вовсю замазывала черной краской по-зимнему ранняя темнота. Антон, накрепко сцепив руки перед собой в замок и опираясь на получившуюся конструкцию, сидел за столом, зажмурившись и пребывая в тяжелых раздумьях. Перед ним, в самом ярком месте светового пятна, лежало распечатанное письмо – то самое, автором которого была Катя. И он, вдумчиво пройдясь по всем этим идеально выведенным от руки строкам… не знал, что и думать. Письмо ничем не напоминало послание далекому другу или приглашение куда-либо – в нем вообще не было ни приветствия, ни окончания. Просто поток сознания, структурированный и каллиграфически перенесенный на линованную бумагу, аккуратно вырезанную из тетради. Хотя отсутствие помарок и исправлений явно намекало либо на солидный писательский талант (которым дочь учителя русского языка и литературы вполне могла обладать), либо на то, что письмо было не раз переписано с нуля. «Для начала хочу тебя поблагодарить уже за то, что ты не стал выбрасывать или разрывать на части это письмо – да, ты наверняка и так не стал бы этого делать, но, если говорить начистоту, я вполне вправе была бы такого ожидать, после всего, что тебе пришлось вынести по моей вине. Отчасти в этом послании я хотела бы попросить прощения, а отчасти – донести до тебя свои мысли, те, которые вряд ли осмелюсь высказать вслух. Я помню все те неприятности, которые ты перенес по причине моих действий и распространенных мной слухов. Как ты чуть не прослыл извращенцем на всю школу по вине Бабурина, а потом, сразу после его исчезновения – почти что стал подозреваемым с точки зрения Тихонова. Но если в этих двух случаях я поучаствовала лишь косвенно, то инцидент с классным журналом – целиком и полностью моя вина. Если бы я не устроила эту ловушку, в которую ты попался (и в итоге был совершенно незаслуженно обвинен и вызван к директору), то вполне возможно, что ты и не стал бы желать мне «пропасть». Может, тогда я и не пропала бы на самом деле, кто знает? Для объяснения причин своего откровенно глупого поведения я и пишу это письмо. Понятия не имею, что ты сможешь со мной сделать, имея на руках подобное признание – но в любом случае ты в своем праве. Даже если ты прикрепишь его к доске объявлений, чтобы каждый в школе мог узнать, что творится у меня на сердце – это будет справедливо. Ты мне понравился, Антон. Задолго до того, как все в классе узнали про твой талант художника. Даже до того, как Бабурин так удачно толкнул тебя прямо на меня. Причины этому я назвать тогда не могла, и то, что новенький в классе вдруг стал занимать все мои мысли, меня серьезно испугало. С одной стороны, мне хотелось, чтобы все стало как прежде, до твоего прибытия, а с другой – чтобы ты обратил на меня внимание. И чтобы убить двух зайцев одним выстрелом, я и устроила тебе все эти неприятности – как теперь понимаю, совершенно напрасно. Понимаю, что что-то подобное ты от меня уже слышал, как раз, когда тебя и обвинили в исправлении оценок – поэтому не жду, что ты мне поверишь сейчас. Но если тогда я кокетничала и притворялась, то сейчас я говорю правду. Такой, какая она есть, потому что письмо это пишу примерно по той же причине, которой ты руководствовался, спасая меня из Черного Гаража. Для самой себя, чтобы… облегчить совесть, наверное. Потому что то, что я чувствую – это нечто большее, чем просто симпатия или дружба. Когда маньяк, оглушив и связав, тащил меня в свое логово, я поймала себя на мысли о том, что не молю Бога о спасении, не зову маму, не надеюсь на милицию. В моих мыслях был лишь ты. Я страшно сожалела о том, что не смогу попросить прощения за все эти гадости, которые устроила. Что мы не будем общаться более тепло и открыто, что ты больше никогда не проводишь меня домой, что не узнаешь о моих чувствах к тебе – и я не узнаю, что бы ты мог ко мне испытывать, не поступай я так мерзко. Прощаясь с жизнью, я думала о тебе – о том, кто был для меня важнее всего остального. Каково же было мое изумление, когда я поняла, что именно ты пришел, чтобы спасти меня! Я была готова поверить в какие угодно высшие силы, потому что все сложилось именно так, как я не смела даже мечтать. Своей жизнью и здоровьем с того дня я обязана тебе – твоей заботе, человечности и великодушию. До сих пор я не уверена, что заслужила все это, но раз ты посчитал так – спасибо тебе большое. Я люблю тебя, Антон. Всем сердцем, и теперь этого не изменить. Но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным из-за моего спасения или этого признания. Ответишь ты на него, словами или на бумаге, или оставишь без ответа – я приму любой твой выбор. Ты уже сделал для меня гораздо больше, чем я могла ожидать, и ничего не прося взамен.» На глаза невольно наворачивались слезы, когда он читал это простое и пронзительное послание. Ему хотелось поверить, что все это очередная свежесочиненная Смирновой ложь, очередная наживка, чтобы поймать его в ловушку или накинуть ему на шею поводок попрочнее… но все эти мрачные размышления разбивались в пух и прах одной-единственной фразой. «Прощаясь с жизнью, я думала о тебе.» – Невозможно, – прошептал он, вставая из-за стола и откидываясь на одеяло. Он мог предполагать, что после спасения из лап маньяка Катя будет относиться к нему лучше, чем до похищения. Что, возможно, она решит сознаться во всех доставленных ему неприятностях и взять вину на себя. Но подобного он представить не сумел бы – и открывшаяся ему правда до сих пор никак не укладывалась в голове. Сколько же дней она все это держала в себе, опасаясь высказать свои чувства? С некоторой долей смущения он вспомнил сегодняшнее выражение ее лица, когда она смотрела на него искоса, вспомнил ощущение ее теплых рук на натруженной спине, и понял, что если раньше он Смирнову недолюбливал, то теперь… ему как минимум будет намного сложнее это делать. Подняв руку к потолку, он заставил себя вспомнить ощущение полета, испуганно дрожащие звезды, и огромную луну в полнеба, от которой, казалось, можно откусить кусочек. Ему было нужно отвлечься от мыслей о Кате, чтобы привести в порядок свои чувства, которые это короткое письмо привели в полнейший бардак. Но тиканье стоящего на столе будильника мешало уйти в мир грез с головой, поэтому он оставил эту затею. Что он мог бы ей ответить? Что ему нравится Полина? Да, он не внушал себе эту симпатию – и, похоже, Полине он тоже нравился. Но вступи он в борьбу с Пятифаном за ее сердце – и вместо друга получил бы очередного врага, гораздо более страшного, чем пропавший Бабурин. Если каких-нибудь семь дней назад это и могло его остановить, то после набега на Черный Гараж он перестал сколько-нибудь бояться главного хулигана: глупо бояться одноклассника, когда рядом рыщет взрослый хищный садист-каннибал, которого даже обладающие сверхъестественными силами лесные существа боятся до дрожи. Но сейчас его сдерживала совсем другая мысль: доверив ему свои чувства к Полине, Ромка явно не ожидал подвоха с его стороны, и начни он увиваться за первой и единственной скрипкой школы за его спиной… иначе как предательством подобное назвать будет нельзя. А предателем Антон не был ни разу – и не собирался становиться. Так он и пришел к закономерному вопросу: что испытывает к нему Катя он уже понял, а что он сам чувствует к ней? Раньше он ответил бы сразу – еле терпимую неприязнь, сейчас же все стало гораздо сложнее. Главная сплетница класса не просто перестала его подначивать и разносить неприятные слухи, но и начала относиться к нему с гораздо большим участием и заботой, чем раньше. Да и внешне… пусть он и понимал, что сравнивать двух влюбленных в него девчонок по внешности не слишком-то достойно и благоразумно, но он не мог отрицать, что Катя была как минимум не менее симпатичной, чем Полина. Обе девочки были красивы по-своему, но если раньше на красоту Смирновой он внимания не обращал, то теперь, получив от нее такое доверительное и откровенное письмо, присмотрелся к ней получше. Светлые волосы, длинная и явно ухоженная коса. Тонкие черты лица, чуть вздернутый нос – явный признак задаваки. Зеленые глаза, насмешливый взгляд которых, останавливаясь на нем, вспыхивает, и моментально ускользает прочь. Красные от смущения щеки, которые он впервые наблюдал еще в первый день в школе – когда врезался лицом прямо в ее… кхм, да, и эта черта Кати тоже только добавляла ей привлекательности. Когда он вернулся в реальность – перед ним лежал портрет. Нарисованный на клетчатом листе бумаги, словно заточенный за решеткой. Он перенес на бумагу Катю – такой, какой запомнил ее в приемном покое ФАПа. Смотрящую мимо него, сдерживающую слезы и смущенную, в рваном платье, закутанную в его куртку и сжимающую в тонких пальчиках вместительную металлическую кружку. Глядя на этот портрет и внутренне усмехаясь – не злорадно, но с облегчением – он понял, что уже не сможет относиться к ней по-прежнему. И, слегка уложив все открывшееся в голове, он решил все же дать ей ответ. Письмом, так же, как она призналась ему. *** Утром следующего дня Катя собиралась на уроки с непривычной даже для нее самой легкостью. Несмотря на то, что ее письмо-признание сулило ей сплошную неопределенность, оно все же помогло ей уже тем фактом, что держать в себе весь ворох довольно болезненных чувств ей больше не приходилось. И теперь она чувствовала на месте тупой тяжести всего лишь… пустоту. С радостной обреченностью лемминга, прыгающего с уступа в море, она с бледной и несколько застенчивой улыбкой вошла в здание школы, ярко освещенное, несмотря на предрассветный мрак. Первым, что заставило ее обрадоваться, было отсутствие ее письма на доске объявлений. Да, она была почти уверена, что Антон не опустится до того, чтобы устраивать ей такое жестокое воздаяние за ее поступки, но увидеть подтверждение своих ожиданий воочию было приятно. Войдя в класс, она походя махнула рукой Полине, и с удивлением отметила, что та улыбнулась и ответила на ее жест. Заняв свое место и обернувшись туда, где всегда, развалившись, торчал Бабурин, она встретилась взглядом с Антоном – и как ни странно, он тоже приветствовал ее с улыбкой. Покраснев, она сделала неловкое движение рукой, и отвернулась в сторону доски – потому что сердце сразу же ответило на такой поступок ее возлюбленного резким ускорением ритма. Успокоившись, она хотела было собраться с мыслями перед грядущим уроком (а это была биология, и им предстояло рассказывать учителю про строение голосеменных растений), как ее прервал шепот со стороны стайки ее прежних подружек: – Кать, привет. А чего это ты так на Антона смотришь? Давно вы с ним дружите? А то я думала, что он с Полиной в основном гуляет, да с Пятифаном проказничает. – Ой, девочки, так он ведь ее от маньяка спас, о чем вы говорите? Если бы они не дружили – то не спас бы, так ведь? Хотя он, вроде, хороший, хоть и в Ромкиной банде… – А помните, каким он был, когда только пришел? А сейчас какой, а? Кать, он только Полине так и улыбался. Что между вами произошло? Тяжело вздохнув, она повернулась к соседкам – и наткнулась на три пары блестящих от неуемного любопытства глаз. Как ни странно, почему-то ей не хотелось ни делиться с этой стайкой сплетниц, ни обсуждать с ними что-либо касательно Антона и своего спасения. Поэтому она ответила просто: – А что, я не могу относиться лучше к тому, кто меня спас от смерти? Разве это странно? Замявшись, трио ее подпевал заметно стушевалось. – Можешь, конечно, Кать, мы же просто… – Наверное, так и нужно… – Прости, мы как-то не подумали… Прервал их словесные излияния учитель биологии, который, чихая из-за непроходящей простуды, вошел в класс и закрыл за собой дверь. Весь этот день Катя провела как на иголках – потому что, с одной стороны, жадно желала получить хоть какой-то ответ на свое письмо, а с другой – страшно боялась, что это ответ будет состоять из насмешек, оскорблений и всего того, что способно будет ее ранить, особенно теперь, когда она открыто высказала Антону свои чувства. Но прошла биология, потом математика, наступило время физкультуры – и, с учетом того, что именно сегодня их намеревались гонять по протоптанной на местном стадионе лыжне, очень многие ученики решили оставить сумки в классе, чтобы не бегать с тяжелыми портфелями по два раза. И надо же было такому случиться – последними класс покинули как раз она, Полина и Антон, причем он вышел даже позже их обеих. До последнего урока она так и не подозревала, что именно такой задержкой Антон и воспользовался, чтобы без лишних свидетелей подбросить в ее тетрадь свой сложенный вдвое ответ – с поклейкой конверта он решил не заморачиваться. Единственной, кто его чуть не спугнул, была невзначай заглянувшая в класс Полина – но, увидев, что он покраснел и сделал вид, что просто кладет упавшие вещи Кати на место, девочка ехидно подмигнула ему, почему-то показала большой палец – и выбежала из класса. Пришла домой Катя в довольно мрачном настроении – и даже порция свежих сплетен от подруг не смогла его развеять. И она пребывала в таком расположении духа ровно до тех пор, пока ей в руки не попала ее же тетрадь по географии. К ее обложке была прикреплена ярко-синяя скрепка, которая явно удерживала внутри какую-то записку. Задержав дыхание, она дрожащими руками осторожно отцепила скрепку от тонкой зеленой обложки – и ей в руки упало несколько линованных клетчатых листков. Похоже, в отличие от нее, Антон для своего ответа решил пощипать тетрадь по алгебре или геометрии. Быстро найдя начало письма, написанного убористым и аккуратным почерком Антона, она принялась за чтение, нетерпеливо проскакивая слова и буквы и перечитывая каждое предложение по три раза, чтобы понять его смысл. Текст письма же был достаточно прост: «Твое письмо меня очень глубоко зацепило. Сначала я не мог поверить в то, что тебе нравлюсь – и думал, что это, возможно, какая-то очередная твоя авантюра. Но то, что ты сказала про свое похищение… я не хочу верить в то, что перед лицом смерти ты способна лгать. Если ты и впрямь в меня влюблена, тем более так давно – то ты заслуживаешь как минимум прямого и честного ответа. Я уже говорил, что все те неприятности, которые свалились на меня, я с твоей же помощью и разрешил. Да, Семен, «защищая» твою честь (а точнее, используя как повод для своих издевательств) подвел меня под драку с бандой Ромы – но в итоге я заработал дружбу и уважение этой самой банды. Да, Тихонов начал было относиться ко мне с подозрением – но благодаря этой встрече все в классе узнали про мои способности художника, что тоже пошло мне на пользу. И, наконец, журнал… да, это было серьезнее всего – вызов к директору и угрозу исключения я до этого не получал. Но когда я спас тебя – думаю, и эта ситуация ушла в прошлое (и, надеюсь, там и останется). Как видишь, несмотря на всю нервотрепку (которой я, конечно, был бы не против избежать) все и в самом деле сложилось к лучшему, поэтому прекращай себя винить. Я не для того спасал тебя из Гаража, чтобы ты ежедневно портила себе настроение. Касательно тех качеств, что ты мне приписываешь – тут тоже все не настолько хорошо, как ты думаешь. Я совсем не герой, а местами так и вовсе трус, хоть мне и жаль тебя разочаровывать. Признаюсь честно, увидев Черный Гараж во второй раз (а я уже бывал возле него, и знаю, насколько он может быть пугающим) я очень захотел сбежать как можно дальше. Остановила меня только мысль о том, что ты можешь быть там и тебе может быть нужна помощь. Да и само твое спасение… в нем нет ничего героического, это просто нормальный поступок. Даже какой-нибудь остолоп вроде Бабурина наверняка поступил бы на моем месте так же. Что же касается моих чувств к тебе и моего к тебе отношения… не знаю, влюбленность ли это, но вчера до меня дошло, что мы и впрямь начали относиться друг к другу лучше – и это здорово. Если раньше ты меня часто раздражала, а то и вовсе бесила до дрожи, то вчера я просто тебя не узнал. Произошедшее и впрямь сильно тебя изменило. Помощь, забота, внимание – этих вещей я от тебя раньше не видел, если знаками внимания не считать твои подначки и намеки. И мне… понравилось то, как ты ко мне стала относиться. Спасибо тебе за это. Если раньше я не мог этого сказать, то сейчас могу: ты мне нравишься, Катя. Я не буду против узнать тебя лучше, если ты все еще этого хочешь. И все те вещи, о которых ты думала – их можно воплотить в реальность. Единственное, что есть непоправимого – это смерть, и раз ты ее избежала, то все остальное выполнить будет нетрудно. Поэтому, если ты не против, завтра я могу проводить тебя домой – и мы можем для начала поговорить о чем-нибудь не связанном со школой. Будь мы в городе, я бы может даже предложил прогуляться, но после недавних событий я сомневаюсь, что гулять после школы – это хорошая идея. Да и с окрестностями я до сих пор не особенно хорошо знаком. Напоследок хочу сказать – я заметил, что даже твоя улыбка изменилась в последние дни. Если раньше она была какой-то хищной и ехидной, то сейчас, когда ты улыбаешься, я буквально чувствую, что ты рада меня видеть (ну, надеюсь, что это и правда так). В любом случае, мне твоя улыбка очень нравится – поэтому я хочу подарить тебе то, что ты у меня просила еще до похищения. Надеюсь, второй листок моего письма сможет поднять тебе настроение.» Сложив письмо вчетверо, она зажмурилась. С одной стороны, ей хотелось подпрыгнуть до потолка и визжать от радости, а с другой… она торопливо перевернула лист и увидела свой портрет. Разумеется, на фоторобот он бы не потянул, но получился удивительно подробным и живым. Антон запечатлел на бумаге ее саму сразу после спасения – каждую черточку: румянец на щеках, слезы в уголках глаз, ссадину на виске, ускользающий взгляд. Наверное, именно так она и выглядела, когда впервые поблагодарила его за спасение осознанно. Подпись гласила: «Такой я тебя вижу.» Свалившись на свою пышную и мягкую постель, она смеялась и плакала от счастья. Радость, переполняющая ее, звенела, как тысячи колокольчиков, оглушая ее и доводя до головокружения – настолько сильного, что она даже немного испугалась, и впервые в своей жизни задумалась, возможно ли от такого счастья умереть. Придя к однозначному выводу, что это была бы весьма глупая смерть, она прижала оба листка к груди и закрыла глаза. – Спасибо, – шептала она в полузабытьи, – спасибо, спасибо… Кого она в итоге благодарила – она не понимала и сама. Возможно Антона, а может и Его Величество Случай, который так удачно свел их вместе. Молчаливыми свидетельницами ее радости были лишь звезды, мутными белесыми шарами зависшие на ночном небосклоне. *** К сожалению, штиль в спальне родителей продлился всего неделю. Этим вечером там вновь бушевала буря. Истерила, в основном, Карина – потому что днем, пока Борис был на работе (работал он теперь на местном лесном складе бухгалтером), а Антон в школе, вокруг их дома шаталась какая-то неприятная компания, во главе которой был уже известный по милицейской ориентировке бритоголовый тип с заячьей губой. Двое его товарищей вели себя крайне нагло – гуляли по частной территории, как у себя дома, пинали забор, заглядывали в окна, стучали в дверь – Карина, сходя с ума от страха за свою семью, не только не открыла им дверь, но и вызвала милицию, которая и спугнула незваных гостей. И пока она, трясясь от ужаса и схватив Олю в охапку, сидела на втором этаже, Тихонов, прихватив с собой весь наряд патрульных, обшаривал лес – но ничего не смог обнаружить, кроме расшатанных досок и без того ветхого забора, да следов протекторов какой-то машины – вероятно, «Нивы» – на которой наглые визитеры оперативно покинули негостеприимный участок Петровых задолго до прибытия правоохранительных органов. И сейчас вновь их мама превратилась из хранительницы домашнего очага в паникующую мегеру, выплескивающую весь свой страх и нервное напряжение на своего же супруга, который, опасаясь очередного приступа эпилепсии жены, как мог, пытался ее утихомирить, выслушивая призывы бросить все здесь и бежать еще дальше в тайгу вперемешку с обвинениями в неспособности обеспечить им достаточный уровень защиты не то чтобы от бандитов, но даже от лесного зверья, которое ходит к ним на участок как к себе домой (Тихонов, как оказалось, нашел на участке небольшой медвежий след, чем-то напоминающий человеческий, и решив, что имеет дело с медведем-шатуном, которого браконьеры могли поднять из спячки, рассказал о находке Карине, к ее вящему ужасу) – в ответ Борис заявлял, что купил фальшфейеры и вообще вооружен чуть ли не до зубов… В такие моменты Антон даже ненавидел родителей – паникующих, неспособных договориться, вопящих друг на друга. Потому что сильнее всего от такого их поведения страдала ни в чем не повинная Оля. Вот и сейчас, тихо плача и обхватив голову руками, она сидела на его коленях, мелко дрожа от всхлипываний. – Не бойся, Оль, – шептал он ей на ухо, – Что бы ни произошло – нас не разлучат, слышишь? Даже если случится самое худшее… От этих слов девочка сжалась в комочек и зарыдала еще горше. – … то я буду изо всех сил бороться, чтобы остаться с тобой. Папа с мамой могут спорить, могут даже разойтись – но что бы они ни решили, я всегда буду рядом, и смогу защитить тебя от чего угодно. – П-правда? – спросила Оля, от сильного плача начав икать, – Обещ-ик-щаешь? Глядя в ее широко открытые доверчивые глаза, Антон тускло улыбнулся и погладил сестру по голове. – Обещаю. Ничего не бойся, сестренка. Слабо улыбнувшись ему в ответ, девочка с умиротворенным вздохом обняла его шею. И пока она не прекратила икать, Антон держал ее на руках, как маленькую, продолжая успокаивающе гладить ее по спине и по длинным волосам, пока… Глухой стук со стороны окна прозвучал почти как выстрел, заставив их обоих подскочить на месте, а Олю – задрожать от испуга. Но когда стук повторился, им стало ясно, что это не Сова или преследующие их семью уголовники – просто кто-то с улицы несильно запустил снежком в окно. Резким движением отдернув штору, Антон увидел на улице четыре детских силуэта, которые, стоя в свете фонаря, махали ему – кто лапой, кто крылом. Увидев среди них Сову, которая уже много дней не давала ей спокойно спать, Оля испуганно захныкала. – Не бойся, – широко улыбнувшись, сказал ей Антон, – Это мои друзья из леса. Ты уже знакома с Алисой? Стеснительно взглянув на непоседливо пританцовывающий силуэт девочки-лисы, Оля кивнула: – Да. Это ведь с ней мне тогда мама не дала поговорить? – Похоже на то, – согласился он, набрасывая на плечи сестренки свою кофту, – Смотри! Рывком открыв ссохшиеся рамы, он впустил в комнату свежий морозный воздух. – А я уж думала, что эти противные взрослые заперли вас насовсем, – захихикала Алиса, – Спускайтесь скорее, мы принесли вам обоим приглашения от Деда Мороза! – Вы пр-р-ропустили весь пр-р-раздник, домоседы, – прорычал Волчок, – Потор-р-ропитесь, втор-р-рого шанса не будет! За стеной вновь раздались громкие крики родителей – и звон стекла. Похоже, мама опять решила, что у нее слишком много посуды, и расколотила очередную кружку. Оля, услышав это, обернулась к брату, и со слезами на глазах умоляюще произнесла: – Тоша, пойдем, а? Куда угодно… хоть в Небыляндию, только подальше отсюда! Вспомнив свою последнюю прогулку с Алисой, он, подумав, кивнул. Завораживающая красота леса в свете луны и звезд могла помочь его сестренке отвлечься от происходящего за стенкой ужаса. А завтра утром, когда родители остынут, он с ними поговорит… Тихо спустившись по лестнице, он помог Оле одеться, и проследил, чтобы она тепло закуталась, не забыла перчатки и шапку. Подумав, он засунул в карман еще один картонный цилиндр из пачки, принесенной отцом – в конце концов, фальшфейер мог послужить и неплохим фейерверком. И, в последний момент перед выходом, вспомнив про маньяка, которого дрожащие от страха Алиса и компания называли не иначе как «кожаным лицом», он быстрым движением открыл ящик с ножами и вилками, и достал дедушкин складной нож, который немедленно засунул за пазуху. Теперь он был готов к чему угодно. Опасливо держась позади брата, Оля семенила за ним, не отпуская рукав его куртки. Оказавшись лицом к лицу с Совой, причиной своих ночных кошмаров, она ойкнула и поспешила спрятаться за спину Антона. – Какая прелесть, – нараспев произнесла Алиса, – Мы с твоей сестренкой уже были знакомы, но, когда я уже хотела угостить ее конфетами – ваша мама почему-то утащила ее за руку в дом, не дав нам даже попрощаться… – Фу – уху – как же грубо! – негодующе отозвалась Сова. – А еще грубо стучать в окно! – подала голос Оля, не высовываясь из своего «убежища». Почесав крылом в пернатом затылке, птицеподобная девочка с сожалением проговорила: – Прошу – уху – прощения! Я всего лишь – уху – тела с тобой познакомиться! Я не ожидала – уху – что ты так испугаешься. Вот, возьми в знак извинений, уху! Одним прыжком перемахнув через забор, Сова протянула Оле свою когтистую лапу, в которой была зажата мягкая игрушка – белый кролик, с красным бантом на левом ухе и с коралловыми глазами. Птица явно знала, чем порадовать девочку. – Ой, какой красивый! Вопросительно посмотрев на Антона, Оля опасливо взяла из черных когтей игрушку, и осмотрела со всех сторон, после чего крепко прижала к себе. А потом, чуть заикаясь от неожиданности, протянула Сове руку, не снимая варежку: – Если ты больше не будешь меня так пугать, то давай дружить! Меня зовут Оля, а тебя? Стоя на одной лапе, Сова ловко ухватила другой крошечную ручку девочки. Сначала Антон испугался, что ее острые черные когти поранят его сестру – но, похоже, птицедевочка и сама действовала крайне мягко и аккуратно, думая ровно о том же самом. Примирительно пожав руку Оли и радостно заухав, она, сделав идеальное обратное сальто, оказалась за забором. – Тепер-р-рь я! – вырвался вперед Волчок, – Я Волк! Р-р-рад знакомству! – А я Медвежутка, – послышалось ворчание из-за забора, – Только давай руки жать не будем, пожалуйста – у меня лапка болит… В подтверждение своих слов он вяло помахал забинтованной конечностью. – К моему большому сожалению, конфет у нас с собой нет, – развела руками Алиса, – И Сладкая тропинка пропала под снегом… – Но мой волчий нос чует ар-р-ромат сладостей! – возразил ей Волчок, – Давай отведем др-р-рузей во двор-р-рец! Негодующе воззрившись на своего не в меру прямолинейного товарища, Алиса, фыркнув и махнув полами своей шубки, словно лисьим хвостом, сказала: – Вечно твой язык опережает твои мозги, Волченька. Только я хотела передать официальные приглашения на чаепитие, как ты испортил весь сюрприз! Заскулив, Волк помотал своей мохнатой башкой. Именно в этот момент Антон и заметил, что почему-то у всех зверей, кроме Алисы, маски были закреплены по краям железными скобами… но очутившиеся перед его лицом два пахнущих Алисой (и почему-то, мятой) кусочка картона отвлекли его внимание. Золотистыми буквами на каждом из них было указано, что сам Дед Мороз лично приглашает их (с указанием имен и адреса) в свою зимнюю резиденцию на вечернее чаепитие, с обещанием вернуть их обоих родителям не позже полуночи. – Положим это в ваш почтовый ящик, чтобы родители не волновались, – шепнула Алиса, быстрым шагом проходя мимо Антона, – В конце концов, если вы будете под нашей защитой – вы не пропадете. – С нами вообще не пропадешь, – пробасил Медвежутка из-за спин остальных. – А почему Дедушка Мороз нас позвал именно сейчас? – спросила Оля, когда они отошли от дома на добрый десяток метров, – Мы с Тошей хорошо себя вели, но Новый год уже давно прошел… Увидев, что их новая знакомая увязает в снегу по пояс, Волк опустился на четвереньки и подставил ей свою широкую, заросшую мехом спину – и теперь она ехала на нем верхом, будто на волшебном скакуне. – Потому что вы пропустили Старый Новый год, который был неделю назад, – объяснила Алиса, – Да, сладостей в лесу осталось очень мало, но я попросила Деда Мороза оставить вам небольшой сундучок конфет, потому что несправедливо, что кто-то не может попасть на праздник из-за болезни, и в итоге не получает заслуженных сладостей! Поэтому, кстати, я и не смогла их вам принести, – извиняющимся тоном добавила она, – Дед Мороз после пропажи главного угощения сложил все в волшебный сундук, который поднять может только он… – Знаю, как в Коньке-Горбунке! – перебила ее Оля. Как ни странно, Алиса не разозлилась, а даже обрадовалась: – Именно! Только вместо пяти сотен чертей там пять сотен разных видов сластей! Задумчиво пересчитывая по памяти все виды сладостей, которые приходили ей на ум, Оля радостно закричала: – Если собрать все сладости, которые я пробовала за всю свою жизнь, то не наберется даже… сотни! Даже если там по одной конфетке каждого вида, то это настоящее сокровище! Вот бы поглядеть, хоть одним глазком! Лисья морда, казалось, зажмурилась от широкой улыбки. – Ты сможешь не только поглядеть, но и попробовать – если отгадаешь дедушкины загадки. А долго нам ждать не придется – мы уже пришли! Прямо в лесном массиве, впритык к черным высоким соснам, стоял небольшой двухэтажный дворец из аккуратно отполированных снежных блоков, серебрящийся ярким светом во мраке леса. Узкие решетчатые окошки были ярко освещены, на небольших башенках развевались яркие флажки. Над входом, из которого тянулся запах жженого сахара и шоколада, приветливо светилась небольшая лампочка под железным абажуром. «Такая же, какая была над входом в Черный Гараж.» Помотав головой, он отогнал неприятные мысли. В конце концов, Алиса привела его сюда вовсе не для мрачных дум, а чтобы порадовать его и Олю. – Милости прошу к нашему шалашу, – приветливо произнесла девочка-лиса, широким жестом приглашая детей войти под кристальные своды. Войдя внутрь, Антон открыл рот от удивления, – изнутри дворец был намного больше, чем снаружи. Высокие стены, казалось, были выточены из целых кристаллов льда, дальнюю стену невозможно было разглядеть, а люстра, сделанная в форме гигантской яркой звезды, светила ярче луны в небесах, теряясь в невообразимой вышине. В центре зала же стоял огромный хрустальный трон, увенчанный шестиконечной снежинкой – а на троне восседал… Антон назвал бы владельца замка Дедом Морозом – широкополый красный кафтан, отделанный по краям белым мехом, румяное лицо, тяжелые меховые рукавицы и громоздкие валенки… не хватало ему, пожалуй, только более пышной бороды и морозящего посоха. Но когда он смотрел на высоченную фигуру, на ярко раскрашенную маску вместо его лица – он не мог избавиться от микроскопического червячка сомнения, который подтачивал идиллическую картину происходящего, словно намекая ему, что все это, якобы, не взаправду… Перед троном стоял огромный синий ларец, украшенный серебряными звездами. Видимо, его Алиса и называла «сундучком» – при желании в этот «сундучок» привольно поместились бы все четыре лесных обитателя, и хватило бы места еще на шестерых. – Здравствуйте, Антон и Ольга, – зычным голосом обратился к ним Дед Мороз, – Рад вас видеть в моих чертогах! Долго же вы добирались, я гляжу! – Нет, дедушка, мы быстро дошли, – крикнула в ответ Оля, – Меня Волчик довез! Задумчиво почесав за ухом присевшего у трона довольного Волка, старик продолжил свою речь: – Это для меня не тайна, – с характерным «оканьем» рассказывал он, – А вот что вы на неделю на празднование Нового Года по старому стилю опоздали – это непорядок. Но я все знаю. И что Антон доброе дело сделал – девочку спас. И что дети вы хорошие – родителей не огорчаете… «Попробуй их огорчить, когда они сами чемпионы в деле огорчения друг друга…» – Потому я и отложил для вас подарок. Но Деду Морозу не пристало подарки дарить просто так, вы же знаете, что сперва сделать нужно? – Стишок прочитать? – неуверенно предположил Антон. – Загадки отгадать! – возразил хозяин ледяного замка, – Слушайте же первую: у нее глаза большие, хищный клюв всегда крючком. По ночам она летает, спит на дереве лишь днем. Отгадка не давала Оле спать неделями. – Сова! – нетерпеливо выкрикнула его сестра. – Правильно! – умилился Дед Мороз, – Дальше: ночью приходят, но их не берут, днем пропадают, но их не крадут. «Лесные звери? Но Алису я видел и вечером…» – Звезды, – серьезно ответила Оля. – Ин верно, – пробурчал старик, – А третья… третью загадку я забыл – ох, склероз! Да и двух для вас будет довольно – что ж, заслужили, выбирайте себе угощение! Тонкий серебристый ключ повернулся в замке ларца – и он открылся, явив Антону и Оле огромную кучу сладостей. «Киндер-Сюрпризы», от обычных до огромных, со страусиное яйцо, плитки шоколада, «Сникерсы» и «Баунти», а также свежие фрукты, каких он ни разу в жизни не видел, пахнущие одуряюще сладко и чуть прихваченные инеем… – Ешьте, не стесняйтесь, – подбадривал их Дед Мороз, в то время как лесные звери, схватив по охапке первых попавшихся конфет, утащили свои сладкие сокровища куда-то за трон, где с неприличным чавканьем и шелестом упаковок принялись уплетать их как не в себя. Между острых клыков Волка потекла пена, ровные зубы Медвежутки были испачканы в чем-то темном, Сова, стоя на одной ноге, щипала клювом что-то темно-красное, держа этот странный предмет в когтях. Одна лишь Алиса не тронула угощение, казалось, ожидая их с Олей реакции. И когда его сестра уже протянула руку к конфетам, Антон предостерегающе схватил ее за рукав. – Подожди. Звери, как по команде, замерли, вытянулись и посмотрели на него. Он заметил еще одно отличие – только в глазницах маски Алисы он видел живые глаза. Маски Совы, Волка и Медведя щерились пустыми темными провалами, словно за ними не было лиц. – Что случилось? – участливо спросил высокий старец, поднимаясь с трона и подходя ближе. «Рукава. Рваные, как балахон той твари.» – Кто вы такой? – спокойным голосом спросил Антон, продолжая удерживать трепыхающуюся сестру, с недовольным сопением пытающуюся добраться до конфет. – Дедушка Мороз, кто же еще? – был ответ. В воздухе пахнуло неприятным запахом. Ржавчина и паленая шерсть, как на бойне. – Дедушка, а дедушка, – заплетающимся языком спросил он у нависающей фигуры, – а почему у твоего кафтана рукава рваные? – Добираться до вас трудно было, Антоша, – усмехнулся Дед Мороз, – А внученька моя дома осталась. Сам-то я староват, так что кафтан мой обычно она чинит… Негодующе посмотрев на брата взглядом «Вот видишь!», Оля, было, собиралась уже схватить одну из конфет, когда раздался следующий вопрос: – Тогда вторая загадка – где же посох и борода? Гигантская фигура задрожала на миг, словно от сдерживаемой ярости – но голос существа не изменился ни на йоту. – Бороду я к посоху и приморозил, каюсь. А поелику он и поныне с клочьями моей бороды – так негоже было бы волосатый посох детям показывать, правда ведь? – Правда, правда, – слабо улыбнулся Антон, – Ну, спасибо за приглашение, дедушка, но мы, пожалуй, пойдем – время уже к полуночи подходит. – Съешьте хоть чего-нибудь на дорожку, – горестным тоном возопил старик, протягивая непропорционально длинную руку к ларцу. Дернув за рукав ноющую сестру, Антон вежливо ответил: – Спасибо за предложение, но мы не голодны. И когда он уже развернулся, чтобы уходить – перед ним возникла Алиса. – Почему ты отказываешься от нашего угощения? – печально спросила она. – Вот и я хотела бы… ой! Получив от брата легкий тычок локтем, Оля не успела выразить свое недовольство. – Я ведь уже сказал, мы не голодны, – попытался объясниться Антон. Но Алиса явно ему не поверила: – Прошу, Антон, скушай хотя бы одну. Ради нашей дружбы! Обещаю, это ни капли не вредно! Тебе понравится! В маленькой фарфоровой миске, которую Алиса сжимала в руках, лежали мармеладные червячки в кислой сахарной обсыпке, пахнущие ягодами, лимоном и яблоком. Когда они еще жили в городе, Антон откладывал деньги со школьных обедов и покупал по кульку таких вот червячков для себя и для Оли – они очень любили это лакомство. Но сейчас, когда свет моргнул – кстати, почему он моргнул? – ему показалось, что эти червячки шевелятся. Его передернуло. – Спасибо за угощение, Алис, но нам действительно пора идти. Свет померк. – Что ж, раз ты так считаешь, – тихо произнесла Алиса со слезой в голосе, – то ступай. – Но твоя сестра останется здесь. Обернувшись, Антон увидел, как сквозь рвущиеся с треском одежды Деда Мороза проступают длинные витые рога, как за трескающейся маской проявляются светящиеся звериной злобой желтые глаза. Прямо перед ним, источая невыносимый смрад разложившегося мяса и звериных шкур, стоял сам Хозяин Леса. Но жуткая морда его отличалась от козлиной – ни у одного козла в мире не могло быть таких острых и длинных клыков, хаотично насаженных вокруг безгубой пасти. Стены дворца, как по мановению руки, растаяли – явив вместо светлой зимней сказки ржавые металлические стены кустарной камеры пыток. С переливчатым смехом перед ним оказалась Алиса – и с ужасным хрустом ее милая шубка лопнула, обдав его волной кровавой вони – и из-под воротника, из-за пазухи и даже из лисьей пасти показались насекомоподобные хелицеры и щупальца. Правый глаз усох и исчез, оставив темный провал – зато левый светился, как фара автомобиля. Впервые он смог увидеть ее хвост – точнее, ободранное до позвонков костлявое щупальце, хлещущее по полу и оставляющее за собой мокрые алые следы. – Другого способа выбраться отсюда для тебя больше нет, – рычащим голосом проворковала она, – Зря ты меня не послушал, Зайчик. – Р-р-р-разве это Зайчик, – проклокотало притворявшееся Волком чудовище, – Мой нос меня подвел – это не заяц, а дохлая кр-р-р-рыса! Такого и жр-р-р-рать-то на укус всего, р-р-р-разве только если с малявкой вместе… р-р-р-рвать и др-р-р-рать мягкие шкур-р-р-рки! Выглядел Волк теперь почти как классический оборотень – но сгнившая морда смотрела на добычу пустыми провалами мертвых глаз, а из огромного горба, венчающего жилистое туловище, вразнобой торчали не то острые ветки, не то кости, не то хитиновые шипы. Из разверстой пасти текла слюна с клочьями пены, длинный тонкий язык облизывал гноящиеся десны. – Пошли прочь от нее, мрази, – глухо прогудело что-то справа от трона, – Девчонка моя! Ее страх и безумие – мои! Сначала я выклюю ей глазки, уху, милые слезящиеся глазки… Увидев настоящий облик Совы, Оля с тихим стоном упала в обморок. Подаренная ей игрушка оказалась полусгнившей и здорово погрызенной тушкой зайца-беляка, облепленной желтоватыми личинками. С ужасом Антон обнаружил, что все пространство вокруг него покрыто кровью – засохшей, свернувшейся, гнилой и комковатой. То, что он принял за ларец с конфетами, оказалось ржавым старым холодильником без дверей, в котором валялась куча полусгнившего мяса – вывернутые ребра, иссохшие пальцы, почерневшие внутренности… и начисто обглоданные черепа, слишком маленькие, чтобы принадлежать взрослым. Глядя на распростертое в этой кровавой бане тело Оли, Антон не успел даже заметить, как вплотную к его лицу подобралась Сова. Вид ее был кошмарен – слепые белесые глаза, покрытые бельмами, копошащиеся под перьями черви – и почему-то торчащие из широко раскрытого клюва острые шипы-клыки. Капая голодной слюной, она медленно приближалась к его сестре, как вдруг: – Ну уж нет, сейчас не твоя очередь развлекаться, летающее чучело! – проревел Медведь, хватая Сову за хвост, – Я так давно никого не рвал на части! Пусти меня к ней, пусть этот паршивый слюнтяй увидит, как черепушка его сестры лопнет под моими лапами! Я его досыта накормлю ее парным мясом, а если не захочет жрать – вырву ему челюсть и буду жевать за него! Медведь был огромнее их всех, и напоминал здоровенный мешок, туго набитый гнилым мясом и обросший шерстью. Если его правая рука была вполне обычной, то левая упиралась в пол, как мясная колонна, и была размером чуть ли не с его тулово. Как и лицо Совы, морда Медведя была облеплена личинками – они копошились даже в его ушах, ноздрях и глазницах. Развернувшись, чучело птицы отвесило мощный пинок когтистой лапой. Взревев, медведь ударил рукой-дубиной, но под удар вместо совы попал крадущийся к Оле с Антоном волк – который незамедлительно вцепился в ударившую его конечность. Недружеская драка моментально превратилась в кровавую свалку, на которую Антон старался не смотреть, прикрывая собой бесчувственное тело своей младшей сестры – и не зря, потому что чей-то острый коготь походя разорвал капюшон его куртки. Перепалку прервал Хозяин Леса, с клацаньем вставивший в клыкастые челюсти флейту, явно сделанную из берцовой кости взрослого. Ее пронзительный протяжный вой напоминал уже не прекрасную мелодию, что помогала Антону долететь до неба, а скрежет мясорубки, хрипение умирающего и громкий визг тормозов машины перед столкновением. И звери, словно побитые, моментально прекратили потасовку – и на полусогнутых ногах отошли за трон. – Судя по тому, что ты не купился на нашу маскировку, – пророкотал козломордый, – ты явно непрост, Зайчик. Что бы Волк ни говорил, он верно учуял тебя – нового зверя Леса, Того-Кто-Ищет. Алиса указала тебе путь – но ты отказался следовать ему, цепляясь за свою человечность. Это тупик – нельзя в одном теле совместить зверя и человека; рано или поздно один из них сходит с ума и разрывает другого. Или откажись от человеческого и прими нашу пищу, стань одним из едоков за столом – или оставайся собой, но тогда ты сам станешь пищей на этом столе. Верно, Алиса? – Верно, – хрипло мурлыкнула лиса, заставив Антона передернуться от отвращения, – В конце концов, и лисы, и волки, и совы, и медведи – все эти звери едят зайцев… – Но есть и третий путь, – продолжил козел, – Оставь нам сестру. Так ты не сможешь остаться человеком, ибо нутро твое сгниет от предательства собственной крови – но и одним из зверей ты не станешь. Тебе дан богатый выбор проклятий на твой вкус, мальчишка – не каждый, кто входит в мои чертоги смерти и разложения удостаивается такой чести. Решай – но скорее, мы не будем долго ждать. – Ждать! – клацнули клыками и клювами лесные звери, вторя словам своего господина. Подождав две секунды и собираясь с силами, Антон спросил: – А если я откажусь выбирать? Ответом ему был громкий хохот зверей – и Хозяина. – Тогда вы умрете оба, потому что решать будем мы! – проревел козломордый, – Мне надоела твоя нерешительность, сопляк! Звери! Сожрите их живьем! Рвите на части, и да начнется пир! Но прежде чем кошмарные силуэты бросились на них и начали раздирать на куски, между двумя детьми и Хозяином встала Алиса. – Подождите секунду, Хозяин, – прошелестела она, – Я его уговорю. Обернувшись к нему, она выглядела уже не как порождение ночного кошмара, а как та самая девочка-лиса, которую он встретил утром по пути в школу, в свой первый учебный день. – У тебя есть только один способ спасти сестру, – прошептала она ему на ухо, подходя ближе, – Потому что даже если ты откажешься – ее не пощадят. Закрыв глаза, Антон поборол приступ тошноты, и прошипел в ответ: – Тогда я согласен. Делай что нужно. Но я никогда не забуду того, что на бойню меня и мою сестру привела именно ты. Тихий смешок был ему ответом. – Я знала, что смогу тебя убедить. Открыв глаза, он успел заметить только промельк рыжей шерсти – а потом она скормила ему кусок мяса, который держала зубами. Отстранившись от этого кровавого поцелуя, он с омерзением почувствовал, как сырое мясо не первой свежести скользит по пищеводу. И он бы с радостью проблевался… если бы Хозяин Леса не выхватил из-за пазухи его маску зайца, и не вдавил ее с силой в его лицо. На какой-то момент ему показалось, что с его лица содрали кожу, что оно с шипением плавится, а маска становится его заменой. Тщетно попытавшись ее сорвать, Антон обнаружил, что она накрепко приросла к его коже – так, что не осталось даже швов. А потом его накрыло чувство невероятной эйфории. Нижняя челюсть откинулась, как на шарнире, роняя капли жидкой слюны – а из верхней выросли острые, как кинжалы, передние зубы. По голове прошелестели удлинившиеся уши – и он понял, что слышит сердцебиение только у Оли, Алисы и Хозяина Леса – все остальные стоящие перед ним твари были мертвы. Его плечи раздались вширь, и он почувствовал, что теперь он в состоянии оторвать голову волку или сломать крылья сове без каких-либо усилий. Легкие наполнились воздухом до треска ребер, как меха волынки – казалось, что он никогда до этого не дышал вовсе. Выдохнув из ноздрей своего нового плоского носа струйки клубящегося пара, он поднялся с колен – и с удивлением обнаружил, что его ноги тоже изменились, развернувшись коленями назад и превратившись в идеальный инструмент для быстрого бега, длинных прыжков и мощных ударов. Последнее, кстати, было особо смертоносно – острые черные когти, как у динозавра, разрывали тело обидчика что при ударе вперед, что при ударе назад. «Заяц – опасный зверь, внучок» – вспомнил он слова деда, – «Многие охотники жизни лишились от его когтей, потому что, ударив задней лапой, он может и горло распороть, и кишки выпустить, а какая в лесу скорая помощь?» – Теперь ты один из нас, Зайчик, – довольно проурчал Хозяин Леса, – Один из зверей. А все звери едят мясо – и свежатины у нас почти не осталось, одни объедки на черный день! Поэтому первое тебе повеление – добудь и принеси нам свежего мяса, чем свежее и больше, тем лучше. Сроку тебе две ночи, не больше. Не справишься – съедим всю твою родню! – Так он уже принес ведь, – радостно заухала сова, протягивая клешни своих когтистых лап к Оле, – Сейчас мы и поку-уху-ушаем… Но прежде чем ее когти успели коснуться даже волос девочки – острый стальной нож с хрустом врубился прямо в ее клюв и вонзился в небо. Сова так и осталась стоять на месте, издавая невразумительный хрип и истекая черной кровью из ноздрей, глаз и ушей. Резким движением сломав лезвие, Антон вытащил наружу увенчанную острым металлическим осколком рукоять. С силой вонзив его в белесую глазницу, он мощным ударом нижней лапы вбил остаток лезвия прямо в глухо чавкнувший мозг твари, заодно располосовав ее изумленную морду когтями. Дергающееся тело рухнуло к копытам Хозяина Леса – и почти сразу же затихло. – Так будет с каждым, кто посмеет угрожать моей семье. Это сказал Антон – вернее, то чудище, в чьем теле он теперь был заточен. Кем бы он ни стал, какую бы маску на него ни напялили – он не позволил бы этим тварям причинить вред его сестре. Теперь у него хватало сил, чтобы дать им отпор. Первым пришел в себя волк: – Мясо-о-о-о-о! Как кур-р-р-рица на вкус! И спустя какую-то микросекунду труп совы рвали на части уже все звери. Даже Алиса и Хозяин Леса. – Да, курица, только гнилая, – прогудел медведь, – кислая… а личинки – сладенькие… – Не жри с перьями, – отозвалась Алиса, пережевывая оторванную лапу с хрустом костей, – Они у нее горчат, не то что у лесных птичек. Антоша, хочешь кусочек? – На первый раз я тебе прощаю смерть моего слуги, – произнес Хозяин своим клокочущим голосом, – Потому что мясо – это мясо, откуда бы ты его не добыл. Теперь у тебя три ночи отсрочки – потому что мне нужно будет кормить меньше ртов, и мне есть чем их кормить. Но поступишь так еще раз – и я заставлю тебя искать замену, или даже выберу замену за тебя, и тебе придется привести ее сюда. А если ты думаешь, что сможешь мне воспротивиться… Он приложил к костлявым губам берцовую кость и издал короткую трель. Антону показалось, что внутрь его черепа запихали ком колючей проволоки – и продолжают запихивать еще, и еще, и еще… боль была настолько ослепляющей, что лишь сознание того, что без него Оля наверняка погибнет, не позволило ему отключиться. – И все-таки неплохо бы свежатинки, – хищно ощерился волк, поглядывая на Олю. – Да, – басом отозвался медведь, – под сову хорошо бы пошла… давай куснем, что ли, пока он корчится? – Вас смерть совы ничему не научила, подонки? – проворчала лиса, – Дерзните – и зайчик вас выпотрошит. – Нож-то у него сломался, – облизнулся волчара, готовясь к прыжку, – а без ножа… – Хочешь загадку, тварь? – прохрипел Антон, – Чего боятся все дикие звери? Раздалось шипение, и поток красных искр ударил волка прямо в безглазую морду. Фальшфейер был небольшим и должен был скоро закончиться, но даже его хватило, чтобы волк с воем катался от боли по полу, растирая опаленную шкуру. – Огня! – выкрикнул Зайчик, подхватывая когтистой и кривой верхней конечностью свою младшую сестренку и нежно прижимая ее к себе. Хозяин же двумя пальцами сжал красный огонек, заставив его потухнуть. – Еще раз ты посмеешь принести огонь в мой дом, – предупредил он Антона, – и я спалю твой. Ступай. У тебя три ночи на поиски – иначе смерть. – Смерть! – вновь клацнули зубищами чудовищные звери. – Смерть всей твоей семье. Давай же, зверь, для медведя, для лисы – зайчик кушать принеси! Ударом задней лапы Антон распахнул железные двери, и резким прыжком выбросил свое новое тело из… не из дворца. Под слоем снега и льда скрывался все тот же Черный Гараж. Преследуемый хохотом сытых зверей, он развернулся, и, набирая скорость, помчался к дому. Пусть он теперь хуже различал цвета – зато видел ночью как днем, и ни одна коряга не могла заставить его споткнуться. Он чувствовал сердцебиение и дыхание своей сестренки… и на какой-то миг ему захотелось воткнуть в ее шею свои длинные кинжалоподобные резцы, или хотя бы откусить ей ухо. Зверь, которым он теперь стал, не был травоядным – и он тоже испытывал голод. Ужаснувшись чужеродности собственных мыслей, он остановился и попытался содрать с лица злосчастную маску – но маска не поддавалась. Коротко взвыв от ужаса, он помчался к дому еще быстрее, понимая, что если он не сможет держать сущность твари, в которую его обратили, под контролем – то вполне может навредить даже тем, кого любит – и тем, кто любит его. Из его горла вырывался заячий крик, ужасно похожий на человеческий плач… Устроив сестру в прихожей, он вновь вышел на мороз. Луна уже не была полной – она пошла на убыль, но светила все так же ярко. Долгих несколько минут он пытался вновь вернуть себе человеческий облик – просил, умолял, кричал на маску, превратившуюся в его собственную морду, рвал ее когтями, оставляя мгновенно затягивающиеся раны… пока все его существо не пронзило острое чувство отвращения к себе. И тогда тому чудовищу, что скрывалось в маске, тоже стало противно ютиться в теле подростка – и он смог нащупать край маски и сорвать ее с лица с омерзительным влажным звуком. Сразу же его скрутила лютая боль. Если превращение в Зайчика было, в целом, странным, но приятным, то сейчас он чувствовал себя так, словно его тело упорно пытаются втиснуть в коробку из-под обуви, вбивая кувалдой все то, что не удается умять руками. Он упал ничком, прямо лицом в снег – и валялся так, судорожно дергаясь от боли, пока обратное превращение не завершилось. Отдышавшись и обернувшись на дом, Антон понял одну вещь, от которой его пробил холодный пот: окна в доме были темны и пусты. Родители не смогли бы не заметить их ухода – так где они теперь? На дороге, ведущей к дому, раздался рев двигателя – и, чуть не развалив ограждение, рядом с домом затормозила милицейская машина, ярко подсветив его фарами. – Антон! – закричала его мама, вырываясь с заднего сиденья и крепко прижимая его к себе. – Сынок! Слава Богу, ты жив! Где Оля, что с ней? – тревожно спросил Борис, догоняя жену. Глядя куда-то сквозь них, Антон улыбнулся – какой-то дерганой и неровной улыбкой. – Она дома. С ней все в порядке, только в обмороке – испугалась очень, – внятно произнес он, – А вот мне что-то нехорошо… И его вывернуло. Мучительных десять минут его рвало мерзкой жилистой чернотой – а потом чернота его поглотила окончательно, и он не видел и не ощущал более ничего. *** Пришел в себя Антон уже в палате ФАПа, с капельницей в руке. Судя по часам, время перевалило уже за полдень. Рядом с ним, облокотившись на его койку, сидела Оля – и спала, мирно посапывая. Успокоившись, было – он вновь ужаснулся: сколько времени он был без сознания? Ткнув сестру в коленку, он заставил ее сонно открыть глаза и посмотреть на него. Каких-то пять секунд она молча смотрела на него – а потом ее нижняя губа задрожала, и она крепко обняла его. – Прости… прости меня, Тоша, я тебя не послушала… – плакала Оля, – Спасибо, что унес меня оттуда, мне никогда в жизни не было еще так страшно… – Это ты меня прости, сестренка, – прохрипел он, отвечая на объятия, – Я облажался так, как никогда в жизни мне не доводилось, и чуть не потерял тебя. Но я тебе обещаю – ни одна тварь тебя больше не тронет. Сову я убил… На этой фразе Оля испуганно охнула и сжалась. – … с остальными тоже что-нибудь придумаю. А что сказали родителям? – Что нас с тобой похитил маньяк – так этот милиционер говорит, – с раздражением ответила она, – Я все ему рассказывала, как есть – а он мне не поверил, представляешь! Спросил даже у мамы, не сумасшедшая ли я – и она ему ка-а-ак влепила пощечину! Погладив сестру по голове, Антон произнес: – Я знаю, что ты говорила правду – но сейчас это глупо. Я совру, что увидел похитителей в масках зверей, ранил одного ножом, а в другого кинул фальшфейер, что не побежал за родителями, потому что они были слишком заняты своими ссорами – может это их образумит… и что мне удалось тебя отбить, а оставшееся время я плутал по лесу с тобой на плечах, стараясь найти выход к жилью. Потому что если правду расскажу и я – то сумасшедшими посчитают нас обоих. А так – тебя посчитают просто выдумщицей, но ничего больше не сделают. – Но я же не вру! – И я это знаю, – поцеловал он ее в нос, – Но если рассказать все как есть, то меня запрут в психушке, а мне сейчас важно оставаться на свободе.