Двое в лодке, не считая Дьявола

      Ко второму часу дороги Николь начала размышлять о повешении. Своём или чужом, она пока не решила.       Долгие дороги она ненавидела всей душой. Но, оказалось, было кое-что хуже долгих дорог — путешествие в компании двоих бумеров. Вот он. Ад. Прямиком на земле.       Стоило Воронцовой понять и принять, что ни Саша, ни Надежда не настроены на весёлые посиделки, как она кинулась записывать тиктоки и кружочки в свой канал, надеясь немного скрасить тоску. Отвлечься помогло, а вот спастись… Нет.       Так что, когда их, наконец, посадили в машину и объявили, что сейчас они направятся на задание, Николь возликовала.       — Так, я правильно понял — мы сами выбираем место, где будем работать? — переспросил у девушки за камерой Саша.       — Верно, — кивнула та. — Однако всем троим на одно и то же место нельзя.       Надежда Эдуардовна, до этого максимально молчаливая, пристально оглядела небольшой салон машины, и вынесла свой вердикт:       — Я на кладбище пойду. И, желательно, второй.       Ну тут стало понятно, что это была не просьба и не предложение.       Шепс-старший неловко покосился на Николь, ожидая её выбора. Было понятно, что они находились в достаточно тёплых отношениях, чтобы ссориться из-за такого, но и как решить дилемму с кладбищем не знал.       — Касательно очерёдности, родной, мне без разницы…       А вот локация… Конечно, ей хотелось бы пойти на кладбище. Но… Медиуму такие места нужнее, чем ей. А она, вроде, правда пообещала Косте, что будет милой и пушистой… К тому же Саша пока её никак ругал…       — На место происшествия хочу, — вынесла она, мысленно проклиная саму себя за такой идиотизм.       Зато её коллега заметно просиял.       — Тогда, решено, — объявил он.       На том и разошлись: первой и на место происшествия отправляется Николь, остальные двое на кладбище в своём установленном порядке.       Мысленно Воронцова себя успокоила — быстрее закончит, быстрее освободится. Вероятно, конечно, ближе к вечеру её всё равно потащат на консилиум, но пара свободных часов всё равно ей пригодится.       Она справится!       Увы, позитивный настрой Николь пропал моментально, стоило ей понять, где именно её высадили для прохождения задания.       — Здравствуйте, Николь, — махнул ей рукой незнакомый мужчина. — Мы с вами ещё не знакомы, но давайте представлюсь — Андрей Кислицин, на сегодня ваш ведущий.       У дороги. Её высадили у дороги.       Кто-то сдох из-за машины.       Живот неприятно скрутило, а улыбка едва ощутимо дрогнула.       — Ну привет, хорошка, — обведя взглядом остальных присутствующих, кивнула. — И вам, милые мои. Что делать будем?       В руках ведущего появилось два белых конверта       — Так, смотри. Мы решили немного усложнить тебе задачу. В каждом из этих конвертов фотография одного конкретного человека, но лишь один из них умер где-то в этой окрестности. Ты можешь выбрать любой. И, в таком случае, работать будешь только с ним.       — Ага, — заскрипела чернокнижница, и вслепую потянулась к левому.       Только ухватилась за конверт голыми ладонями, как к спазму добавилась и лёгкая дрожь в плечах.       Николь дёрнулась, услышав визг машин. Обернулась.       Ничего.       — Аварии, блядские аварии, — выругнулась она вслух.       Кислицин, однако, расценил её слова не совсем правильно, и поспешил поинтересоваться:       — Уже видите что-то?       Вижу, блять, что меня сейчас вырвет на твои туфли от тревоги.       Как назло, кое-кто конкретный молчал. Наверняка подпитывался её паническим страхом.       — Ритуал сначала хочу провести, — коротко объявила Воронцова. — Сумку мою сюда.       Стелить пришлось прямиком на снегу.       Подрагивающими пальцами подожгла свечи, извлекла небольшую чашу, и ритуальный нож. И по без того испещрённой шрамами ладони, вновь болезненно прошлось острие. Кровь стремительно закапала в серебряную чашу.       «Ой, честно, не люблю я этих чернокнижников… Страшные люди».       Обхватив обеими руками чашу, Николь сгорбилась над ней, и зашептала на одной ей понятном языке:       — Взываю к силам высшим, взываю к хозяину, чьей рабыней обязалась быть навеки. Взываю к тебе, да прошу помочь мне. Моя сила — твоя, моё тело — твой сосуд, мой голос — твой. Приди да контроль возьми надо мною. Приди.       Как только последнее слово заговора слетело с уст Воронцовой, как она стремительно прижалась губами к прохладной чаше, разом опрокидывая в себя кровь. Сглотнула. Упёрлась ладонями в намокшую от снега ткань, и опустила голову вниз.       Мгновение. А затем её окружило ощущение лёгкости. Знакомое. Любимое.       — Николь, всё хорошо?       Опущенная голова вниз медленно накренилась, и когда чернокнижница вновь подняла взгляд на наблюдателей, от неё прежней, казалось, не осталось и следа.       «У неё глаза у самой по себе тёмные, а после ритуала, не знаю, может зрачки расширились, или мне показалось, но они абсолютно чернющими стали… Страшно».       — Так-так, — заговорила она, ленно поднимаясь на ноги, — поглядим, что тут у нас… Маменька-то сыновей своих растеряла, страшится она кары подобной для внуков своих…       — Николь, можете поподробнее?       Не договорившая, и перебитая вопросом ведущего, Николь внезапно оскалилась:       — Не лезь, Алексеев сын, когда я говорю. Не лезь.       «Меня это совершенно поразило. Вот кто-то здесь из вас знает, какое у меня отчество?..»       Размяв шею, Николь неторопливо закружила вокруг напряжённой женщины преклонного возраста. Продолжила.       — Одного раздавило, второго перевернуло… Не близнецы, а похожи как две капли воды, сыновья твои, мат-тушка.       «Такой финалистку двадцатого сезона мы ещё ни разу не видели. Казалось, Николь была одержима. Так могут ли быть слухи, что она отныне работает с Дьяволом — правдивыми?»       Воронцова подцепила светлую прядь волос женщины указательным пальцем.       — Сергей первый в мир пришёл, и ушёл он тоже первым, — забормотала она. — Братца своего ждал… Ждал… Ждал, ждал, ждал. Коль здесь бы был, то с волосами твоими игрался бы. Как кот с клубком ниток.       «Это так! Серёжа всегда так делал, и маленьким когда был, и потом… Так не по себе стало».       — Но фотография не его в руки была взята. Младшего смотрим. Фёдором наименованный. Здесь и умер, страдалец. В карете двое, а выжил один… Точнее, — тёмный взгляд метнулся к молодой девушке, — одна.       «Мне показалось, или вам в тот момент плохо стало?»       «Да, мне действительно плохо стало. Страшно. Я думала, прям там упаду…»       — Фёдорова жена-а, — протянула Николь, смещая фокус внимания на девушку. — Фёдорова вдова-а.       Внезапно, без всяких предупреждений, она широко развернулась, и игнорируя высокие сугробы, ринулась куда-то вглубь обочины.       — Николь, осторожнее! Там снег!       — Она туда идёт… Где мы нашли…       Без всяких предупреждений чернокнижница стянула с себя пальто, отбрасывая его в сторону. Не ощущая, казалось бы, холода, и совершенно не взволнованная снегом, достигающим колени, она шла вперёд.       А когда остановилась на одном определённом месте, резко рухнула спиной на снег, в странной, неестественной позе — неестественно согнутые перед собой руки, криво откинутая в сторону нога, и левая щека, прижатая к земле. Затуманенные глаза уставились в никуда, на дорогу.       Озадаченную тишину прервал громкий, отчаянный материнский вой.       «Он вот точно так лежал! Точно так же! И глаза были открыты, туда смотрели, куда она смотрела!»       Андрей, едва подоспевший за шустрой чернокнижницей, взволнованно склонился над ней.       — Николь, вставайте, пожалуйста… Холодно же.       — Не здесь помер, — холодно вынесла вердикт она. — Окружённый белыми стенами отдался в руки подруги моей, Смерти.       «Всё так. Он ещё дышал, когда его в больницу довезли — там скончался».       — Последней мыслью в голове матушка была родная, — наконец, Николь присела. Игнорируя то, что все её одежды и волосы оказались насквозь мокрыми, вернулась к делу: — Но, матушка родная, к чему утайки всякие? Коль пришла сюда, будь честна — не первый мужчина в семье в дорогах погибший. Муженёк твой вдовой оставил. А дед нерадивый безотцовщиной. А до деда кто-то же ещё был, иль лгу я?       Женщина сначала закивала, а потом сконфуженно заморгала.       — До папы не знаю… Не было вроде никого…       «Это я тогда сказала, а сейчас вспомнила про моего брата по отцу… Он тоже на дороге умер же! Дура, как не вспомнила сразу…»       — На кладбище хочу, — потребовала Воронцова, из-под лба уставившись на ведущего. — Вперёд до могилы с венком лавровым, оттуда дважды направо, и до конца, пока не будет поворота налево. Перепутье там. Меня ждут.       Переглянувшись между собой, ведущий и женщины лишь пожали плечами.       — Николь, вы о чём?       Атмосфера в воздухе вдруг переменилась. Сделалось легче, свободнее.       Чернокнижница резко вздрогнула.       Даже не поняла, что ощутила первее — отвратительный, убийственный холод, или странную боль в спине.       Вырвавшаяся из транса Николь, поняв, где находится, стремительно поднялась на ноги. Тело, до этого никак не подверженное холоду, заколотило. Следом начали накатывать и воспоминания услышанного, а для остальных — сказанного ею.       — Это родовое проклятье, — приобнимая себя руками, расшифровала видения своего спутника Николь. — Мне нужно на то кладбище, где ваши сыновья захоронены. Я знаю путь к нужной могиле, там бабушка ваша лежит. Как говоришь её зовут? Катя?       Ксения.       — Нет-нет, Ксения она. Ксюша.       — Ой, да, Ксюша, — поражённо уставилась на неё женщина. — Только я не уверена, что она там.       — Она там, — устало вздохнула Николь, сжимая челюсть.       Хотелось страшно в отель. Отогреться, в себя прийти.       Картинки чужих аварий продолжали мелькать в голове. Делалось тошно.       — Так, хорошо, Николь, давайте мы вас на кладбище пригласим после ваших коллег, и…       Остальную часть слов ведущего она благополучно прослушала.       Наспех попрощалась, и укутавшись в принесённый плед, нехотя, сквозь очевидный страх, вернулась в машину.       Что происходило потом, помнила смутно. Вернулась в отель, заползла в номер… Вроде, приняла душ.       Но трястись она, почему-то, не перестала. И даже дышать стало как-то сложно.       Ей понадобилось некоторое время понять, что проблема отнюдь не в холоде.       Она боялась и паниковала, и причиной тому был ни на минуту не заглушающийся визг колёс.       Перед глазами всё расплывалось.       С адским трудом Николь разблокировала телефон, который никак не хотел поддаваться, не принимая отпечаток вспотевших рук. Вслепую зашарила по контактам.       Блядская паническая атака. Блядское задание.       Контакт её психолога отыскался не сразу.       Михаил Валерьевич отозвался через три гудка. Удивлённо выпалил:       — А чт–       — Михаил Валерьевич, простите, пожалуйста, что звоню так не вовремя, день рабочий, я знаю, но у меня кажется снова паническая атака, а я ничего с собой совсем не брала, и мне кажется, я сейчас захлебнусь к чертям собачьим, а ещё мне пиздец как холодно, и, — затараторила она на выдохе. Смутившись тишины, едва не вскрикнула. — Не молчите, пожалуйста!       Так резко и без предупреждений Николь звонила очень редко. В конце концов, такое истерическое состояние не накатывало на неё уже два или три года, не считая внезапных триггеров, напоминающих как нельзя кстати о всяком, неприятном.       Она не ожидала такого здесь и сейчас. Но оно случилось.       Неподготовленным, казалось, был даже её лечащий врач.       — Паническая атака? — переспросил тот, странно искажённым голосом. — Так, хорошо. Ты сейчас где, Воронцова?       — Номер. Отель.       — Хорошо, — мужчина выдохнул. — Можешь назвать пять вещей, которые ты видишь вокруг себя?       Николь нехотя распахнула крепко зажмуренные глаза.       — Лампа, стол, полотенце… Эм… — повертела головой. — Графин с водой. Т-телевизор на стене.       — Хорошо. Просто замечательно. Четыре цвета вокруг?       Техника заземления ей была хорошо знакома. Она использовала её раньше, даже очень часто. Но она так привыкла, что подобные эпизоды снизились до минимума, что в решающий момент растерялась.       — Красный, синий, зелёный, чёрный, — поспешно перечислила она, прижимаясь спиной к тёплой батарее.       Зрение стало чуть чётче. По крайней мере, она теперь видела, что кровать была в паре метров от неё.       — Может, три звука, которые ты слышишь?       — Голос ваш. Стук часов. Очень блядский звук, — испуская судорожный вздох, пробормотала она. — Соседи трахаются.       Михаил Валерьевич подавился:       — А?       — В номере надо мной.       Показалось, что тот рассмеялся.       Михаил Валерьевич вообще умел смеяться? Ему никогда не нравились её шутки, которые она выдавала на сеансах терапии.       — А два запаха почувствовать сможешь?       Мелкая дрожь в руках прошла, и она перестала сжимать телефон так неистово.       — Постельного белья отельного, ну, знаете… И дымом. Под окном что ли курят…       Захотелось приподняться и посмотреть, окно было прямиком позади, с приоткрытой форточкой сверху. Но ногам она пока своим не доверяла.       — Ну и напоследок… Одно чувство, которое испытываешь.       — Усталость.       Отвратительная усталость.       Благо, хоть её постоянный внутренний спутник молчал, видимо, набираясь сил после небольшого выступления.       — Ну как, стало лучше, Воронцова?       Николь приоткрыла рот, чтобы согласиться и поблагодарить за экстренную помощь, но смолкла.       Теперь, когда звон в ушах пропал, она чётко осознавала, что голос принадлежал отнюдь не её психологу.       У Михаила Валерьевича был старый, прокуренный голос, слегка задыхающийся, когда он говорил. А незнакомец по ту сторону телефона явно был молод.       — Ау, Воронцова?       Она нажала на экран, тем самым подсвечивая его. Вчиталась в набранный контакт.       «Младший Шепс (Олег)».       Михаил Валерьевич находился прямиком над Шепсом в списке контактов.       Она нажала не туда.       Остатки панической атаки испарились, пропустив место обжигающему, неприятному стыду.       Николь уронила голову на прижатые к груди колени.       — Блять.