Двое в лодке, не считая Дьявола

      — Какого, блять, дьявола ты творишь?       Николь с треском хлопнула дверью, оборачиваясь на молчаливого чернокнижника.       Разговор, который она изначально представляла поверхностным, грозил перейти в полноценную ссору. Не было желания даже давить идиотскую улыбку, за которой она так умело прятала пассивную — или не очень — агрессию.       — Кем ты себя возомнил? Какое право ты имеешь выкатывать детали моей личной жизни на всеобщее обозрение, а? — зашипела она, несмотря на отсутствие чужой реакции. — Думаешь иногда хоть, что ты творишь?       — Никакими деталями я не делился, — услужливо заметил Дима, упираясь поясницей об туалетный столик. — Мою реплику можно было расценить и трактовать как угодно.       Блять, да он издевается?!       — Да ты что… Ведь совершенно точно никто не догадается, что это, так или иначе, связано с моей жизнью! — рявкнула она, принимаясь нервно шагать из стороны в сторону. — В чём твоя проблема?       — Ни в чём, — всё так же апатично ответил Матвеев. — Я просто хотел отметить, что ты очень круто справилась с ситуацией.       Воронцова не могла определить: он принимал её за идиотку — и всех остальных, вероятно — или действительно не видел ничего странного в собственном поступке?       Она прятала детали личной жизни годами не для того, чтобы Дима неаккуратным действием поставил её в неловкое положение, чёрт возьми!       — Ну так высказал бы это наедине, — громкие возгласы стали тише, но ярости в её голосе от этого не поубавилось. — Не стоит разбрасываться информацией, которой я с тобой делилась по старой дружбе.       Хотя, само собой, ты очень любишь нарушать обещания.       — Как, если ты со мной не разговариваешь? — вздёрнул бровь он. — К тому же, тебе бы не помешало исправить свою репутацию. Хотя бы чуть-чуть.       О, а ей так не всё равно на репутацию!       — Чем? Жалостью? — насмешливо взвизгнула Воронцова, останавливаясь напротив него. — Как ты, да?       Наконец, чувства безучастного чернокнижника оказались задеты. Он дёрнулся, отводя взгляд в сторону.       Николь тут же хищно улыбнулась, осознав, что зацепилась за больное место, и возобновила увещевания:       — Что, разве я не права, Дим? Ты первое место случайно не наныл? Или, может, я что-то пропустила, и все мои белые конверты были всё-таки твоими? — подалась вперёд, сужая глаза. — Как очень удобно, однако! Астрид специально в последний момент проиграла тебе, чтобы тебя не прогнали, и в финальный момент проиграла тебе я — просто, блять, так. Конечно! Всё правильно, да, Дим? А что я? Да ничего, блять, я! Николь Воронцова — всегда второе место, и никогда, сука, первое.       Хохот, сошедший с её потрескавшихся губ, звучал настолько безжизненным, что делался почти страшным.       Отвернувшись от собеседника, Николь слегка надавила ладонью на собственное горло, пытаясь прийти в себя.       Вместо этого начали всплывать воспоминания прошлого, стремительно смешивающиеся с нежеланными мыслями.       Она проиграла Вилме, своей когда-то близкой подруге — и смирилась.       Убеждала себя, что это нормально, что она проиграла. Что её ментальное состояние в тот год было далеко до заслуженной победы.       И убеждая себя, натягивала кроткую улыбку.       Она продолжила улыбаться, даже когда ведущие, почти все как один, не считая Сотниковой, дразнили её — ах, Николь, Николь, а вы уверены, что в этот раз снова не станете второй? И знамя проигравшей в шаге от победы старалась носить с гордостью.       Пока не проиграла снова.       И снова стала второй.       Только в этот раз не получалось даже придумать оправдание собственному поражению.       Ведь она тогда заслужила, честно заслужила!       И фраза Башарова, сказанная на награждении — «ах, Николь, вы снова остались позади… Вам не хватило совсем ничего. Вы почти лучшая» — отпечаталась на ней навсегда.       Почти.       Она почти лучшая, почти победительница, почти классная.       И подруга она тоже «почти».       Да что же ей нужно сделать, чтобы стать больше, чем это противное «почти», а? Что?       — Николь.       Чужой голос вырвал её ненадолго из размышлений. Чернокнижница напряглась.       — Николь, скажи честно… Ты злишься на меня из-за своего проигрыша, или потому что я бросил тебя?       Она хотела бы сказать, что причина заключалась только в первом. Правда, очень хотела.       Но это было ложью.       Потому что кто бы что не говорил, да как бы её не обвинял в незаслуженно злом поведении по отношению к Диме, той, что глотая слёзы, аплодировала ему с улыбкой на лице, была она.       Она первая в него на этом проекте поверила, первая поддержала — и несмотря на обиду за себя, радовалась. Даже понимая, что выиграть должна была она, Николь за него радовалась искренне.       Потому что они были друзьями.       Потому что они были семьёй.       По крайней мере, она так думала.       — А почему ты не думаешь, что я злюсь по обеим причинам, а, Дим? — хмыкнула она, неодобрительно на него косясь. — Или у меня нет на это права?       Он снова беспомощно смолк.       Николь сложила руки на груди.       — Ну же, Дим. Объясни мне, как я должна была реагировать, когда после блядского завершения сезона, меня начал игнорировать мой самый близкий друг? Что я должна была подумать, когда ответив, наконец, спустя долгие недели, он мне сообщил, что уезжает в Китай, а интерес ко мне он внезапно растерял?       Воронцова поразилась тем, как спокойно она звучала. В интонациях её не была ни намёка на яд или ненависть, а говорила она так тихо, что можно было принять за шёпот.       Каждая фраза, каждое слово вело её обратно. К тому же вопросу, что преследовал её годами, не давая покоя.       Почему?       Неужели, она была для него совсем уж ничем? Неужели, человек, что с мягкой улыбкой называл тебя своей сестрой, крепко приобнимая, мог быть так безразличен без той или иной причины?       Неужели, так бывало?       — Снова играем в молчанку? — скрипнула зубами она, оттягивая мешающие пряди волос. — Знаешь, будь мы действительно бывшими — всё было бы гораздо легче. Потому что бывших забыть несложно, они явление непостоянное. Но брата? Как можно забыть так легко брата?       Николь так и не смогла забыть ни одного из своих.       И его, пускай не кровного, тоже не смогла.       — Мне жаль, — наконец, хрипло отозвался Матвеев. — Я не могу, да и не хочу, если честно, оправдывать себя из прошлого. Я быстро терял интерес к девушкам раньше — совсем любым. Но это было давно. И я за это время изменился. В лучшую сторону. Ты не представляешь, как много раз я сожалел о том, что случилось. Если бы я только мог, то поменял бы всё.       А ты думал, сколько раз об этом размышляла я?       Только если он желал исправить их отношения, поменять события после финала, то она мечтала вернуться в самое начало. И никогда с ним не связываться.       — Это классно, — выдавила Воронцова без энтузиазма.       Подобный ответ Диму не остановил, и он, собравшись с духом, продолжил:       — По правде говоря, мне было ужасно одиноко всё это время. Без тебя. Я… Я знаю, что сам всё испортил. Но я слишком поздно осознал, что проебал единственного искреннего человека в своём окружении, — уголки губ Николь нервно дёрнулись. — Я готов всё исправить. Я хочу вернуть нашу дружбу.       Как у него всё, оказывается, просто. Три года пропасти, болезненный опыт, но от одного слова, от одного порыва, всё непременно исправится, не так ли?       — О, я снова стала тебе интересна, Дим? — полноценно столкнувшись с ним лицом, поддразнила чернокнижница. — Или это временная акция, завершающаяся по окончанию сезона? Узнаем, кто сильнейший, а потом снова получу сообщение, что у тебя нет ко мне интереса, да и вообще, Китай ждёт?       А может, это новая Николь такая чарующая.       В конце концов, она теперь всех интригует, и всем интересна.       За душой, конечно, по ощущениям не осталось ни гроша, ну и ладно. Её душа всё равно никогда ничего не стоила.       — Я же сказал, Николь, я изменился, — упёрто повторил Матвеев, немного теряясь под пристальным взглядом карих глаз. — Я сожалею совершенно искренне. Поэтому и хочу перед тобой извиниться. Я знаю, что эти слова, наверное, для тебя ничего не стоят. Но… Мне жаль.       Как, однако, странно.       Воронцова всегда ждала извинений. Её главной целью, раньше, было достичь вот этих вот слов. Увидеть, что Диме жаль, что он правда не хотел такого исхода, что он осознал произошедшее.       Она думала, ей станет легче, когда она это услышит. Когда лично убедится, их дружба чего-то стоила.       Но здесь и сейчас, стоя перед Димой, и смотря ему в глаза, Николь ощущала сплошное… Ничего.       Пустота.       Тупая, блять, пустота.       — Хорошо, — кивнула она.       Старый друг озадаченно моргнул. И попытался вновь.       — Нет, Ник, я правда искренне сожалею о произошедшем. Я прошу у тебя прощения, понимаешь?       — Я поняла, — всё так же безразлично кивнула она. — И то, что ты изменился, и то, что тебе жаль — я всё это услышала. И это действительно круто. Я надеюсь, что тебе теперь живётся лучше, чем тогда. Но я тебя не прощаю.       Костя учил её совершенно противоположному: прощать. Прощать людей, даже если они причинили много боли. И даже тех, кто никогда перед тобой так и не извинился.       Потому что в его понимании прощение — это собственное душевное спокойствие.       Вот только… Николь не обязательно всегда соглашалась со своим учителем.       — Я тебя не прощаю, но и не обязана, Дим, — повторила она, уверенно распрямляя плечи. — И не потому, что я злобная сука, полная ненависти. Пускай прямо сейчас я по-прежнему зла, причина кроется совсем не в этом. Ведь рано или поздно, я эту злость отпущу. И, наверное, твоё извинение даже поможет мне сделать это быстрее. Но я не смогу тебя простить. Даже так.       Кто придумал, что от прощения становится легче?       Почему ей должно стать легче от того, что она простит человека, обращавшегося с ней так плохо? И почему она вообще должна прощать людей?       Что, если ей станет хуже от чужого прощения, а не лучше?       Почему нельзя, не простив, просто отпустить гнев и обиду для эмоционального успокоения?       Ведь это не прощение дарит тебе покой и умиротворение, а перешагивание через прошлое. Ведь, порой, можно смириться с неприятным опытом, и отпустить тяжёлый груз, при этом так и не простив человека.       Кто решил, что люди всех должны прощать, а?       — О… Я… Я тебя понял, — выдохнул Матвеев, проводя ладонью по лицу. — Но в своей жизни ты меня больше видеть не хочешь, правильно понимаю?       — Я не знаю, — совершенно честно призналась она. — На данный момент — нет.       Она бы солгала, сказав, что не скучает по Диме.       Она ужасно скучала по тем временам, когда она сидела неподалёку, пока он набивал людям тату, а потом терпеливо слушала его несдержанные жалобы на глупых клиентов. И по тому, как они, после особо тяжёлых испытаний, пропускали вместе по банке пива. Ей нравилось ходить с ним в кино — особенно, когда их выгоняли за шум — и кормить бездомных котят у подъезда.       Она скучала по тому, как он её поддерживал.       Она скучала по ним.       Однако, как неустанно замечал Дима, они оба изменились до неузнаваемости.       Тоска по прошлому, иррациональная тяга к тому, что вернуть уже нельзя, никогда к хорошему не приводила.       Николь никогда не станет прошлой собой, даже если бы хотела сама. И Матвеев, пожалуй, тоже.       Но принимать его нового, прямо сейчас, когда боль в сердце не утихла, а конфликт едва оказался решён, она была не готова.       — На данный момент… — подметил Дмитрий. — Хорошо. Спасибо. Правда.       Николь глупо кивнула.       Оставаться и дальше с ним наедине смысла она не видела; становилось просто неловко.       Она медленно побрела к двери.       — Стой, Ник…оль, — вдруг снова остановил её чернокнижник. — Ты не ответила мне тогда, в готическом зале… С какими силами ты работаешь?       Неприятный, пускай и ожидаемый, вопрос вынудил Воронцову ненадолго смолкнуть.       — В последний раз, когда я тебя видел, ты уверенно отказывалась работать с демонами напрямую, — напомнил он, чуть хмурясь. — Но та сила, с которой ты работаешь сейчас… Она гораздо сильнее бесов, не так ли?       А ещё, когда они виделись в последний раз, она пряталась за спиной Гецати от лишнего внимания журналистов, и боялась высказывать своё мнение в лицо.       — Ты уверена, что понимаешь, во что ввязалась?       — Неуверенный в себе чернокнижник — это суицидник, — скорее автоматом выпалила она фразу учителя. — Я знаю, с кем работаю. Меня всё устраивает.       И не дожидаясь последующих вопросов, стремительно покинула комнату, плотно прикрывая за собой дверь.       Но в сказанном лжи не было.       Она прекрасно знала, во что ввязалась, и ввязалась она в это совершенно добровольно, без колебаний, и с чётким осознанием — пути назад нет.       Но… Что было хуже: ошибка, сделанная по незнанию, или та, что была совершена совершенно осознанно?       Николь не знала.       Зато ответ ведал её извечный спутник.       Такими ошибками вымощена дорога в седьмой круг ада.       Правда, они оба понимали — Воронцова, в конечном итоге, окажется на девятом. И там её непременно будет ждать тот, что из года в год, следует за ней по пятам.       Она научилась принимать это за благословение.