Двое в лодке, не считая Дьявола

      — Фу, Дим, — протянула Николь, неодобрительно косясь на шагающего рядом товарища. — Это прям реально фу.       Матвеев максимально шумно выдохнул, растерянно пожимая плечами, и запахнул куртку, звякнув молнией.       — Знаю-знаю! Но это всё так быстро произошло... Типа, расставание с бывшей, появление Астрид. Я не хочу какую-то двойную игру вести, просто... Ну... Не знаю. Сложно.       О романтических отношениях она знала только понаслышке, поэтому решить действительно это всё было сложно, или Дима валяет дурака, она не могла.       У неё с трудом налаживались дружеские — говоря это, она имела ввиду товарищей из детского дома, с которыми делишь и хлеб, и побои, и ещё что пострашнее — и любовных она явно не искала.       В Самаре уж так точно! Знала она своих пацанов на районе — все с каким-то сдвигом в голове. Таких ей не надо было.       А в Москве она только начала обустраиваться. Сначала снимала небольшую комнату в потрёпанной коммуналке, пока снималась в Школе Экстрасенсов, а потом, осознав, что застряла здесь ещё, как минимум, на год — а в идеале навсегда — соскребла на взнос потрёпанной однокомнатной квартиры в более приличном районе.       Конечно, Константин Гецати очень мило пару раз предлагал ей пожить у него бесплатно — «у меня четыре комнаты, и все пустые» — но Воронцова лишь неловко посмеивалась на такие предложение.       Ей льстило и радовало внимание учителя, но... Она прекрасно понимала, что это всё явление временное и рано или поздно их пути разойдутся. И не дай Боже, она позорно привяжется. Не настрадается же потом.       В общем, димина драма с двумя девушками её вводила в сильный диссонанс, принять и понять который она до конца не могла.       — Мой совет: не давай ложных надежд девушкам, пока не разберёшься в себе, — чуть помолчав, нейтрально высказалась она.       — Астрид мне очень нравится, — повторил заторможено Матвеев, слегка морща нос. — Типа реально нравится.       Астрид была очень милой.       Николь знала, что ведьме было немного неуютно в их компании из-за языкового барьера — да, она постоянно находилась в компании с переводчицей, но разный менталитет и мелкие шутки всё равно оставались ею часто непонятыми — и она ощущала себя лишней. Воронцова искренне ей сочувствовала в этом плане.       Она сама умудрялась ощущать себя лишней и чужой, хоть в отличие от Астрид и понимала суть происходящего.       Так что, Николь пыталась периодически выдавать фразы на китайском, которым её учил Дима — а тот в свою очередь учил их сам на ходу с помощью какой-то дурацкой и надоедливой совы — но, видимо, её акцент заставлял желать лучшего, потому что, в основном, Астрид просто дружелюбно посмеивалась, прося говорить на русском с её переводчицей.       Но её старания она, вроде, ценила.       — Мне тоже нравится Астрид, — согласилась чернокнижница. Почему-то слегка заалели щёки. — Так что, не обижай её, ладно?       Дима рассмеялся.       — Мне кажется, ты должна поддержать меня в таком вопросе, Ник. Как там говорят, дружбу на сиськи не меняют?       Она закатила глаза.       — Тебе кажется.       Начинало смеркаться.       Наверное, пора уже было расходиться, и возвращаться по домам, но Воронцова, признаться, ощущала себя максимально одинокой в стенах квартиры — ещё толком не обставленная, не обжитая, она чудилась чужой и не гостеприимной — а отвлечься за хобби, после утомляющих съёмок, она никак не могла. Попросту не находила силы.       Да и с Матвеевым всегда было приятно погулять. Или даже помолчать.       — Это что за пиздец?..       Голова чернокнижника дёрнулась куда-то назад, и Воронцова инстинктивно повернулась следом.       Она даже не осознала, свидетельницей чего стала, когда по ушам проехался громкий и отторгающий звук визга машины, прервавшимся звонким грохотом.       Она не уверена, увидела ли она вообще аварию, произошедшую относительно далеко.       Но зато услышала.       Этого было достаточно, чтобы она нервно пошатнулась, ударившись об спину Димы, и крепко зажала уши руками. Плечи неистово задрожали.       Поменяла она имя, город или саму себя — не важно. Стоило ей увидеть или услышать аварию, как, казалось, она снова становилась маленьким, беззащитным ребёнком, мир которого разошёлся по швам, а последняя картина семьи, отпечатавшаяся на подкорке сознания, была их трупами.       — Ник? Эй, Ник!       Она плохо помнила, о чём они разговаривали в тот день, в машине. Не могла даже сказать как выглядели её братья и родители.       Но в нос всегда ударял знакомый запах гари. Не менее мерзкий горячей резины и крови.       Даже в самые спокойные дни её голову не покидало воспоминание стеклянных глаз её младшего брата, Ибрагима.       Отчётливо помнила она и боль в костях, вместе с адским головокружением — потом выяснилось, что у неё была сломана рука, и обнаружилась травма черепа — что в то время ей показалось незначительным.       Ей хватило сил на то, чтобы отползти куда подальше с дороги, на обочину.       Или нет.       Может, её оттащили?       Когда она проснулась в больнице, ей лишь удалось узнать, что мужчина, врезавшийся в их машину скрылся сразу же. Без задней мысли.       Воронцова тогда особо о нём и не думала.       Её тогда волновала мама, находившаяся в реанимации. Единственная, у кого ещё остался шанс на спасение.       Но и та скончалась на следующее утро.       А Николь так и продолжила просыпаться по ночам от кошмаров, бесконечно молчать, когда с ней пытались заговорить — сначала врачи, потом воспитатели в детском доме — и трястись в каждой машине, в которую её вынужденно запихивали.       И задаваться вопросом, почему такая блядина, убившая всю семью, осталась не пойманной?       — ...Слышишь?       Когда она приоткрыла глаза, то обнаружила себя посаженной на ступени небольшого магазинчика, на улице. Над ней, брызгая ей в лицо взявшуюся откуда-то воду, склонялся Дима. На них озирались проходящие мимо люди.       Николь рассеянно зацепилась взглядом за перепуганное лицо Димы. Страх был частой эмоцией на его лице, но сейчас в его глазах было что-то ещё.       Необычное.       Только вот что?       — Слышу, — прохрипела она, моментально покосившись куда-то в ту сторону, куда изначально пыталась повернуться, услышав его реплику.       Там закрыли дорогу, и вид на автокатастрофу перекрывали служебные машины — одна полицейская, вторая скорой. Кто-то умер, интересно?       — Ты чего так?.. — тихо спросил Матвеев, усаживаясь перед ней на корточки. Протянул воду. — С машинами не ладишь?       Она обхватила подрагивающими пальцами бутылку, и сделала несколько больших глотков. В глазах слегка защипало, но она по привычке часто заморгала, отбрасывая потенциально неприятные эмоции.       Хватало, что она каждую трагедию клиентов переживала как свою, честно.       — Воспоминания плохие, — сглотнув, ответила она.       Продолжила гипнотизировать взглядом машины.       — Эй, — Дима слабо дёрнул её на себя, вынуждая сменить фокус внимания. — Раз воспоминания плохие, то не надо туда глазеть, ладно?       Она понимала, но по странной причине её мозгу всегда нравилось подставлять саму себя же. Давить на неприятные воспоминания, вынуждать смотреть на то, что стопроцентно добьёт её эмоциональное состояние.       Дурацкая привычка.       — Думаешь, там кто-то погиб? — вместо этого поинтересовалась она, уже вслух.       Есть ли там виноватые? Посадят ли их, в случае чего? Или снова нет? Где же справедливость, а?       — Ник, — она почувствовала, как Дима, слегка сжав её за плечи, вынудил её приподняться на ноги. И принялся толкать куда-то вглубь улицы, подальше от эпицентра происходящего, — давай, отвлекайся. Хочешь, рэп зачитаю?       — Ты хочешь, чтобы мне стало ещё хуже? — скорее автоматически, чем действительно понимая сказанное, парировала Воронцова.       Но это её все же немного отрезвило.       Онемевшими пальцами она закрутила крышечку бутылки, и уставилась себе под ноги, максимально сосредоточенно рассматривая потрескавшиеся плитки.       Дима, между тем, продолжал заводить её в какие-то дебри.       — Извини, — опомнившись, закашлялась она. — Мне правда неловко, что так вышло.       Михаил Валерьевич учил её не извиняться за собственное состояние, а Гецати, услышав от неё такое впервые — когда она разрыдалась вне камер Школы Экстрасенсов, случайно вспомнив ещё менее приятные моменты из жизни — лишь сочувственно потрепал по спине.       Но ей всё равно было стыдно.       И перед учителем, у которого, похоже, какой-то странный комплекс спасителя, раз он взялся за неё, и перед психологом, которому за собственное нытьё, вообще-то, платила.       Но особенно перед Димой. Она не имела право нагружать его всякой ерундой. Он не был ей обязан, вроде не желал записываться в спасители, и она точно ему не платила.       Может, конечно, стоило начать.       — Да ты чё? — дружелюбно улыбнулся ей Матвеев. — За такое не извиняются. Хочешь рассказать, в чём дело?       — Нечего рассказывать, — хмыкнула она, потихоньку возвращаясь в более привычное состояние. — Машина с машиной столкнулась, бум - я стала сиротой.       То, конечно, очень упрощённая версия событий.       — О, — как-то осмысленно протянул чернокнижник. — Ты была в машине?       Она часто задавалась вопросом было бы хуже, окажись она не там, или лучше? Перестала бы она меньше испытывать чувство вины, за то что выжила, когда остальные погибли, откажись она тогда ехать на блядское море? Или винила бы себя, что не поехала и не умерла с семьёй?       Как там Михаил Валерьевич говорил... Комплекс выжившего, да?       — Угу.       Только не говори, что тебе жаль, только не говори, что тебе—       — Ну и пиздец, — вздохнул Дима, покосившись на неё как-то странно. — Тебе уже получше?       Спасибо.       — Наверное, — задумчиво протянула Николь, поправляя мешающие пряди волос. — И всё же, про...       — Ник, — Дима шуточно залепил ей не сильный щелбан, — мы друзья, правда же? Всё хорошо. В какой-то степени это круто, что ты про себя что-то рассказала. А то я один по ощущениям здесь тебе всю жизнь пересказываю. Цирк одного клоуна какой-то. Нет, ну, то есть, ужасная история, но... Бля, ты поняла.       Николь уставилась на тараторящего что-то себе под нос друга с особой какой-то осмысленностью.       «Когда-нибудь, тебе придётся поделиться с кем-нибудь своей историей», — сказал ей несколько месяцев назад Гецати, когда они встретились обсудить грядущую Битву Экстрасенсов.       Воронцова, слишком вежливая и неуверенная в компании наставника, пускай и придумала в голове ответ поязвительнее, в реальности осмелилась только тихо поинтересоваться:       «Кому-то кроме вас и Михаила Валерьевича?», — и получив осторожный кивок, расстроенно рассмеялась: — «Боюсь, я не знаю как понять, что я выбрала правильного человека для такого непомерного груза».       Груза, который иногда не выносила даже она сама.       Константин тогда лишь многозначительно улыбнулся.       «Всегда смотри в глаза человека. Когда ты отыщишь там искреннее беспокойство за тебя — дерзай».       Николь тогда, конечно, подумала, что учитель как всегда светится нелогичным, какими-то иррациональными даже, позитивом и оптимизмом.       И пускай она тогда поблагодарила его за совет, тепло улыбнувшись, в реальность такого расклада событий она не поверила.       Ну не могло что-то сложное работать так легко.       Воронцова привыкла себе и пищу, и счастье, и спокойствие добывать кровью и потом. А тут что, просто в глаза смотреть? Чушь!       — Друзья, — медленно повторила она за Матвеевым.       Получается, что страх его в глазах был ей таким непривычным, потому что был вызван не тревогой и волнением за что-то другое, а за неё?       Дима за неё беспокоился.       — А то!       А раз так, то, получается, ему она может довериться?       Робкая улыбка поползла по лицу чернокнижницы.       — Тогда... Спасибо, друг.       Дима подмигнул.       — Всегда пожалуйста, подруга.       Воронцова огляделась.       — Эй, а куда ты нас завёл-то?       — Бля. Не знаю. Я здесь никогда не был ещё...       — Дима, ёб твою мать.