Двое в лодке, не считая Дьявола

      — О, — как-то потерянно выдал Олег, едва заметно на неё покосившись.       И смолк.       Крайне непривычное отсутствие бесполезных комментариев с его стороны, если честно.       Николь поёжилась, ощущая себя несколько некомфортно от такой спорной реакции.       Что должно было значить это «о»? С какой интонацией она должна была прочувствовать эту его реплику?       О, какой пиздец?       О, как мило?       О, как интересно?       О, мне жаль?       О, понятно?       — Хуй те в очко, — раздражаясь из-за тишины, машинально срифмовала Воронцова.       Младший Шепс, наконец, вырвался из какого-то глубокого транса, и слегка тряхнул головой. Будто поняв, что его ответ был уморительным и бесполезным, объяснил:       — Знаешь, вне зависимости от того, как закончится эта ваша история... Мне правда жаль, что вы поссорились, — выдал он, разглядывая с какой-то странной ностальгией подвеску на своей шее. — Расставание - это всегда больно. И там уже неважно чья эта вина.       — Ха, — хмыкнула Николь. — А что, если моя?       — Говорю же, не важно, — упёрто настоял Олег. — Я просто думаю, что рано или поздно мы все встречаем такого друга, который... Вроде как вторая половина твоей души? И терять его в любых обстоятельствах всегда тяжело. Обеим сторонам.       Вторая половина души.       Как красиво и нежно прозвучало.       Она упёрлась ладонями в скамью, скучающе пиная носком ботинка ближайший камушек. Неприятно заныла грудная клетка.       Если её душа и не стоила ничего, то определённо сделалась бесценнее после того, как она отдала половину Матвееву.       Она не хотела сожалеть — жизнь была слишком короткой, чтобы тратить время на размышления о возможных сценариях — поэтому ей оставалось лишь без боя отдаться этой волне постоянной, непрекращающейся тоски.       — Эй, — Олег нащупал её ладонь. — Извини, наверное, мне не стоило этого говорить.       Воронцова хмыкнула, мысленно благодарная за то, что пряди волос успешно прикрывали её лицо. Не пришлось притворяться беззаботной. Собственная улыбка иногда раздражала.       — Фу, Олеж, — быстро ответила она. — Никогда не извиняйся, когда говоришь правду. Ты же не глупый мальчик, правда?       Руку, однако, она со своей не скинула.       — Как скажешь, мозгоёбик.       От неожиданности она аж дёрнулась, резво поднимая мрачный взгляд на глазеющего на неё медиума.       — Кто, блять?!       Её много как называли — идиотка, солнышко, зайчик, дебилка, сука... Но вот что это такое, она даже примерно не осознавала.       — Не кипишуй, — широко улыбнувшись, подмигнул ей Олег. — Это я по-доброму.       Я схожу с ума. Я определённо схожу с ума.       Относительно давно, однако лестно, что ты начала обращать на это внимание априори.       — Олеж, я клянусь–       Громко скрипнула дверь.       Оба, медиум и чернокнижница, синхронно обернулись на звук, замечая перед собой Гецати. Сделав несколько шагов вперёд, он окинул их изучающим взглядом, поочередно, и выразительно вскинул бровь, заметив, что рука Олега лежит поверх руки Николь.       Шепс тут же дёрнулся, убрав ладонь, и засуетился:       — Пойду Сашу поищу, да?       Какой же он... Странный.       — Пизда, — автоматом отозвалась Николь. Вспомнив, что находится при учителе, закашлялась. — То есть, да-да, кыш отсюда.       Олег стремительно скрылся в дверях, и Воронцова, воспользовавшись освободившимся местом, похлопала по нему, безмолвно приглашая присесть туда Костю.       — Ты когда его запугать успел, что он тебя шугается? — поинтересовалась она не без нотки садизма в голосе. — И ведь не рассказал, чертила!       Гецати хмыкнул, и медленно покачал головой, усаживаясь рядом.       — Вынужден тебя огорчить, я ничего не делал по отношению к нему. И мне непонятна такая реакция, — оглядев подопечную с ног до головы, продолжил. — Он тебе нравится?       Хороший вопрос.       Ну, Олег был очень раздражающим парнем. Смелое заявление от гордой носительницы титула королевы всеобщей ненависти, конечно.       Тем не менее, Олег раздражал не так сильно, чтобы хотеть его заткнуть к чертям собачьим. Он раздражал, но в принципе мог продолжать это делать — Николь не сильно возражала.       Иногда даже шутил смешно.       — Нормальный, — вынесла окончательный вердикт Воронцова, тщательно взвесив все минусы и плюсы.       — Я был не совсем об этом, золото, — тихо рассмеялся Костя, и лицо его сделалось привычно мягким, почти медвежьим.       На днях ей посчастливилось увидеть забавный тикток — как и всегда, опубликованный диванным критиком, даже лично ни разу не столкнувшийся с людьми, о которых пишет — где говорилось, что у Николь, якобы, идеализация личности Константина Гецати плещет из всех краёв.       Что видит она его слишком ярким, совершенно не совершающим ошибки, и верит почти слепо.       Хотелось рассмеяться, но это было слишком абсурдно. Даже для неё.       Увы, от понятия идеализация чернокнижница была далека.       Истина крайне простая — у тебя не получается идеализировать людей, когда ты растёшь в стенах детского дома.       Окружающий мир слишком давящий, взрослые там слишком грубые и безразличные, а ровесники достаточно жестокие. Ты вырастаешь, вынашивая в своём сердце недоверие. И в твоём понимании попросту нет понятия доброты от посторонних.       Она всегда ощущается невозможной, наигранной. С подвохом.       И сколько бы остальные не старались, сколько бы раз за разом добрых слов не наговаривали, выпускникам интерната в это не верилось.       О каких отношениях с идеализацией может идти речь, когда Николь полтора года даже костины намерения помочь не воспринимала всерьёз, держа его на приличной дистанции?       Пожалуй, на этой планете не было ни единого человека, кто сомневался в Константине Гецати так много, как она. А сколько потенциальных сценариев с негативным исходом она придумала, пока проверяла его?       Месяцами чернокнижница ждала от него подвоха. Любого.       Что он в конце концов попросит у неё денег. Или отдаст на растерзание прессе, вывалив о ней всю личную информацию.       Ещё менее радужными были предположения, что оплата потребуется от неё телом.       Николь Воронцова потратила слишком много времени, чтобы позволить себе довериться Гецати. Признать его близким человеком.       — А о чём тогда?       И даже так, она никогда не позволяла себе забывать — исключительно хороших людей не существует.       У совершенно любого человека найдутся свои недостатки и минусы. Каждый совершает ошибки, каждый способен наломать дров — в этом их сущность как людей.       И у Кости тоже был целый ворох недостатков.       Слепой альтруизм, который Воронцова за годы выживания воспринимала за слабость, импульсивность — ох уж эта горячая кавказская кровь, верно? — переменчивость, излишне надменная упёртость, и многое, многое другое.       Каждая черта характера могла стать негативной, если переваливала ту или иную черту.       — Я больше говорил про чувство любви.       Черты характера Воронцова никогда критическими не считала. Её собственный характер был далёк от идеального, и пока кто-то соглашался терпеть её, принимая такой какая она есть, она была готова отвечать тем же.       Самой злой на учителя Николь, однако, была тогда, когда выползла наружу правда о его отношениях с Соней Егоровой.       Николь нравилась эта взбалмошная ведьма, и они даже пересекались, когда она ещё обучалась в Школе Экстрасенсов. Учитель тогда ещё состоял с ней в отношениях, и чернокнижнице даже казалось, что они были счастливыми.       Но потом карточный домик как-то начал разрушаться, и Воронцова неосознанно начала узнавать всё больше об их отношениях.       Ошибок там наворотили оба, Николь понимала. Но всё же... Наиболее ярко выделялась именно вина Гецати.       Она ему тогда так и сказала. Впервые, наверное, в тот вечер, наплевав на уважение, Николь чётко высказала своё недовольство.       Учитель не пытался оправдаться, даже согласился с ней, и больше они эту тему не поднимали.       Николь его в этом вопросе никогда не поддерживала.       Возможно, будь это какой-то другой человек, менее значимый, она даже бы напрочь разорвала отношения, слишком отвращённая таким громким поступком как измена.       Но... Гецати был Гецати.       Он сделал для неё так много — продолжал делать ежедневно — что даже не согласная, даже злая, Николь готова была закрыть на это глаза.       Не от слепой веры или надуманной идеализации, а потому что...       Потому что он был семьёй. А семью, если она того заслужила, приходилось принимать любой.       И надеяться, что дурацких ошибок не повторится, само собой.       — Как думаешь, парень которого я оценила как «нормального», можно посчитать моим предметом воздыханий? — хихикнула она, стараясь не слишком глубоко задумываться над вопросом.       — Думаю, что нам необязательно всегда шибко нравится характер человека, в которого мы влюбляемся.       Ах, какая подстава.       Нож в спину откуда не ждали!       — Я не хочу об этом думать, — честно призналась Воронцова. — Лишняя трата ресурсов, знаешь?       — Тебе придётся, — Костя пожал плечами, поправляя рукава рубашки. — Вам, как минимум, ещё месяц постоянно контактировать. И, замечу, чаще, чем на съёмках, в связи с вашей договорённостью.       Замечал бы ты поменьше, учитель...       И говорил бы тоже поменьше иногда.       — Олег странный, — пожала плечами Николь. — Я его совсем не понимаю. И он меня тоже.       — Это всё ещё не ответ на мой вопрос, — фыркнул Костя. — И понимание не появляется сразу, забыла?       Строить с кем-то взаимоотношения было сложно.       Всегда новый старт — всё заново.       Казалось, ты ведь уже потихоньку раскрывался недавно другому человеку, рассказывал про себя мелкие детали, делился сокровенным. Неужели нужно было опять двигаться к этому медленными шагами, но уже с другим человеком?       Это же было утомительно! Ужасно утомительно!       Словно ты заевшая пластинка, повторяющая одно и то же, снова и снова.       Почему люди не могли сразу прийти к максимальному взаимопониманию, а?       — Хуйня какая-то, — выпалила она, сводя брови к переносице. — Мне не нравится.       Гецати улыбнулся, укладывая ладонь на её макушку. Слабо потрепал.       — Мне тоже, если честно. Но иначе ведь никак? — она вяло кивнула, нехотя соглашаясь. — Тебе станет легче, если ты для себя сразу решишь и поймёшь - нравится тебе человек или нет.       Она поморщила кончик носа.       Олег был, ну, симпатичным. Опять-таки, этакая русская версия Флинна Райдера, который ей всегда симпатизировал.       Он был внимательным — к сожалению — и заботливым. Даже по отношению к людям, которых не сказать, что жаловал.       (Это она была про себя, само собой.)       Смешным она бы его не назвала — она была смешнее! — но он был близко к отметке её собственного юмора.       И ей нравилась его тактильность, хотя она не любила принимать прикосновения от малознакомых людей.       ...Олег умел успокаивать, если уж вспомнить худший инцидент в её жизни за последние полгода с неудачным звонком в никуда.       Она определённо не любила его. Слишком громкое слово, слишком важное, чтобы им разбрасываться направо и налево. Но симпатия — это ведь ещё не любовь, верно?       — Может быть, — сглотнула она, кося взгляд в небо. — Может, он мне и нравится.       Константин притянул её поближе, позволяя уложить голову к себе на плечо. Едва ощутимо, поцеловал в макушку.       — Хорошо. Я буду за ним приглядывать.       Николь прыснула.       — Чур, яму ему копаю я, в случае чего.       Она думала, что Гецати решит, как обычно, понудеть, но в этот раз он лишь тихо рассмеялся.       — Договорились.       Она улыбнулась, чуть расслабляясь.       Свою семью Гецати заведёт явно не скоро, а у неё всё равно уже никогда не будет отца. Так что, пока, наверное, можно и в отцы-дочки поиграть.       Так. Ненадолго.       Правда ведь?