Неправильный Поттер. Пуффендуй

             

***

             Дамблдор очень быстро сориентировался.       Мгновенно просто-таки!       И хотя видеть лицà того я не мог, широкая корма Изи, прикрытая удлинённым пиджаком, перекрывала обзор, но это было и не нужно. Всё легко понималось из их прекрасно слышимой беседы. Вот я и понял, что скилл психологии у Дамблдора прокачан до запредельного левела. Тот не стал ничего выяснять, не стал никого ни о чём спрашивать, просто убрал из голоса напрочь всё недовольство и недоумение и с интонациями даже не радушного хозяина, а на всё согласного восторженного идиота воскликнул: — Ну конечно же! Конечно же, мои дорогие! Я всё вам расскажу. И покажу. И документы предоставлю! Обязательно! Присаживайтесь, Моисей и Израил.       Ещё и поинтересовался участливо:       — Я правильно произнёс?       Ну вот и что было делать братьям-бульдожкам в такой ситуации? Чтобы не потерять лицо, надо было подхватывать чужую игру, раз не получилось дожать засранца. Так те и поступили.       Мойше принялся заверять, что и произнёс-то тот правильно, и в целом правильный курс выбрал. Да и вообще, не может такой человек, как: директор того-то, председатель того-то и сего-то, кто-то там где-то ещё… Короче, такой человек всё и всегда говорит правильно.       Изя же поспешил ликвидировать наведённый им ранее бардак, передвинул кресло с крошкой профессором на место и извинился: — Звиняй, Филя. Гриша, приветствую. Сева, доброго утречка.       Услышав подобную интерпретацию наших имён, Северус невозмутимо кивнул, а вот «Грюм» длинно выдохнул и замер, не вдыхая.       Ну да, ну да, Габи, я тебя понимаю. Ужас Подземелий так обозвать…       Филиус тоже кивнул, но осторожно.       А остальная условно наша половина стола замерла на грани, явно боясь от малейшего стимула сорваться в истерическое хихиканье. Я это понимал так отчётливо, словно залез к ним в головы. Наверное потому, что сам сейчас пребывал в похожем состоянии.       Изя же бочком попятился, выкатился в пространство между стеной зала и спинками преподавательских кресел и с довольной лыбой заядлого провокатора сообщил, глядя на условно нашу половину стола и словно бы делясь вселенской мудростью: — Великий человек Дамблдор!       Я порадовался, что ничего не успел ни откусить, ни отпить.       «Грюм» как-то со всхлипом втянул в себя воздух и теперь уже замер на вдохе.       Хагрид выдал нечто наподобие: — Хыхть!       И с треском приземлил кулак на столешницу, а не очень разобравшийся в ситуации Филиус только оглянулся на меня беспомощно. — Воистину!       Подтвердил вывод брата Мойше.       Лично для меня это был предел. После такого я точно не смог бы сдержаться. А если бы начал хоть кто-то, то и остальные присоединились бы. И я уже даже судорожно вдохнул, чтобы выдохнуть хохот, но мой мудрый Ворон спас ситуацию, по-простецки опрокинув на меня стакан тыквенного сока, который неизвестно что забыл рядом с нашими тарелками. — Ох, Гарольд! Я так неловок!       Абсолютно в стиле Локонса воскликнул Северус, опять-таки абсолютно в стиле Локонса прикладывая ладони к щекам. К своим.       Лично мне легче не стало, просто смех над словами братьев сменился бы на смех над Северусом, зачем-то сымитировавшим поведение «профессора» Пустомели. Но всем остальным помогло, Филч и мадам Пинс заохали, «Джейн» зачем-то протянула «Грюму» салфетку. Трелони стала ругать домовиков и тыквенный сок, а Хагрид поддакивать. А на меня вдруг словно ушат холодной воды вылили. Резко расхотелось веселиться, стало спокойно и как-то серьёзно. Мозг переключился на фиксацию разных мелочей: острого предостерегающего взгляда Северуса с одной стороны, внимательного и чуть испуганного прищуров Изи и Филиуса соответственно, с другой. Луч чистящих чар впитался в мой сюртук на груди и стёк лёгким сиянием на живот и колени, по пути бесследно убирая безобразное пятно тыквенной мякоти и сырость и холод пропитавшей одежду влаги.       Убирая палочку, Изя высказался: — Не благодари, Гриша. Всем приятного аппетита, коллеги.       Все расслабились, завозились, потянулись за добавкой. Ситуация вроде как разрешилась, оскорбительных смешков в адрес «великого человека» ни от кого так и не последовало.       Дамблдор принялся «окучивать» Олимпию Максим, причём через голову опять напрочь замолчавшей МакГонагалл. — Простите, Гарольд. Просто я подумал, что никому не стоит сейчас настраивать против себя директора Дамблдора.       Донеслось до меня тихо-тихо прошёптанное Филиусом откуда-то из района моего левого локтя.       Я повернулся и благодарно кивнул ему. Даже если сам я и не переживал особо на этот счёт, Филиус всё же был прав: не время сегодня конфликтовать с Дамблдором. И хотя мне очень хотелось поправить крошку полугоблина, рассказав, что вовсе тот даже и не директор, но спросил я совсем о другом: — Филиус, а что это такое было?       Всё тем же едва различимым шёпотом тот ответил: — Это гоблинские чары. Протрезвляющие. Чары эти не на состав крови влияют, как зелье, разлагая алкоголь, а просто снижают эйфорию. Людям не подойдут, но я подумал, что Вам… Ну… Что с Вами всё нормально будет.       Я нашёл в себе силы кивнуть и поблагодарить и автоматически потянулся к блюду с сосисками. Пока накладывал, думал. Думать и накладывать перестал одновременно, после пинка по голени от Северуса. Очнувшись, оглядел свою тарелку и понял, что там лежит уже десятка полтора сосисок.       Ничего. Это не проблема. С этим я справлюсь. А вот то, что сказал Флитвик, — это вот проблема. И ещё какая.       Я взялся за нож и вилку, принялся методично нарезать сосиски и класть куски в рот. Вкуса я не чувствовал, но эти однообразные действия помогали мне сосредоточиться:       Откуда он узнал, чёрт возьми?!       К концу седьмой — Не то чтобы я считал, но всё же… — сосиски я осознал, где прокололся, и мне захотелось шлёпнуть себе с размаха по лбу.       А лучше треснуть как следует по башке! По дурной!       Всё было просто. Как оно обычно и бывает. Шпионы все сыпятся на мелочах. Когда я делал очки, я закрепил на тех иллюзию человеческой ауры мажонка-слабосилка. А свою ауру оборотня я прятал отдельным кулоном-артефактом. Когда очки «переехали» на Младшего, аура «переехала» с очками. Тут всё понятно. Но я-то — Дурак! — так и остался без ауры вообще.       А кто прячет свою ауру? А тот, у кого та не такая, как у остальных.       И Филиус сделал логичный вывод, что я не человек.       Интересно, что он обо мне думает? Надеюсь, что я не полутролль? Хотя по уму — так точно. Но я же красивше! — Гарольд, это ничего, что я… Что позволил себе?..       Робко поинтересовался Филиус. — Наоборот. Я очень признателен. И за чары, и за указание на ошибку с аурой. Впредь буду внимательнее.       Тот расцвёл от полученной благодарности, кивнул и притянул к себе тарелку со слойками с курагой и изюмом.

***

      Но интересности на этом не закончились. Ближе к концу завтрака Дамблдор снял обычно отделявший стол преподавателей от остального помещения барьер тишины, постучал ложечкой по стакану и обратился через ползала к Младшему: — Гарри, мальчик мой, я желаю видеть тебя по окончании трапезы у себя в кабинете. Дело касается наследия твоего отца.       И почти незаметно злорадно покосившись на меня, добавил: — Настоящего.       Младший глянул на меня и кивнул Дамблдору, а я сразу понял, что на события сегодняшний день будет весьма богат. Куда богаче, чем наш коллектив по освобождению Тёмных Лордов рассчитывал.       Бля-бля-бля… Тут бы день простоять, да до ночи как-нибудь продержаться. Ох, господа партизаны и прочие рэволюционэры, как я вас понимаю. Сплошные испытания на прочность. Нет, ну каков Дамбигад, а? Вот нельзя было другой день выбрать, чтобы Мантию вручить?       Я даже ни на миг не усомнился, что Дамблдор именно сегодня решился наконец расстаться с Мантией-Невидимкой.       Которой у него уже нет. И о чём он даже не догадывается. Но сейчас обязательно догадается. — И чё делать?       Незаметно для себя спросил я вслух. — «Чё», «чё»… Тоже пойдёшь. Ты отец как-никак.       Тихо ответил Северус и добавил: — Я уверен, Помона тоже встрянет. Уже меня выглядывает, смотри. — И посмотрю. Но почему тебя?       Пробормотал я, откинулся на спинку и взглянул на противоположный конец стола.       Точно так же откинувшись сидела декан Стебль и смотрела на… Ну получилось, что на меня, потому что за довольно крупным мной Северус удачно скрывался. — А потому, что тебя она не знает, а меня — тыщщу лет.       Нравоучительно ответил Северус, и я признал логичность его рассуждений. Встретившись с деканом Стебль взглядами, я чуть кивнул, и она ответила таким же кивком. Я улыбнулся, на душе стало радостнее:       Всё-таки наш декан — чудесная женщина. — Интересно, почему сегодня.       Прошептал я в сторону Северуса ничуть не громче, чем до этого общался с Флитвиком.       Хотя я давно уже предполагал, что Мантию Дамблдор вернёт Гарри Поттеру именно в год Турнира, но сегодня у меня было обострение паранойи, потому показалось странным, что для дарения тот выбрал именно сегодняшний день. — Именно сегодня — нипочему. Успокойся.       Как всегда прекрасно понял Северус мои душевные метания и зловредно уточнил: — А вообще… Ты же сам видишь, со здоровьишком-то у него всё хуже и хуже. Боится небось не успеть.       Тут было не поспорить, здоровье у «великого человека» заметно пошатнулось в этом учебном году. Потому я просто принялся за оставшиеся сосиски.

***

      Когда Дамблдор величественно выплыл из зала, я тоже не стал оттягивать момент: — Ну и мы тогда пойдём.       И я со вздохом отодвинул кресло, что у меня, к сожалению, получилось совсем не так ловко, как у Дамблдора. — Встретимся на обеде.       Кивнул Северус, а Флитвик и «Грюм» ободряюще мне улыбнулись.       Я подошёл к декану Стебль, помог ей выбраться из-за стола, и мы, дождавшись уже шедшего к нам Младшего, пошли ко входу в директорскую башню.       Пока шли, декан Стебль пытала о чём-то Младшего, а я раздумывал:       Признается ли Дамблдор, не обнаружив Мантию на месте, что прохихикал «семейный артефакт» потомков Певереллов? А если да, то как мне себя вести? Может, вызвать Гиппократа и этого… Браунинга вроде? Пусть ещё одно дело на него навесят. За утерю чужого особо ценного имущества. Есть такая статья? Вообще, не помешало бы магический УК подучить. Если таковой есть. Да не, точно есть. Люциус же даже номер статьи за что-то там называл. Шестьсот восьмая вроде. Да, точно. За проникновение. Моя статейка, кстати. И Северуса. Мы ж проникли к Дамблдору в кабинет… Хотя спорно: кабинет-то директорский, а мы как раз директора. Так что…       Уже почти у самой гаргульи мы нагнали неспешно шествовавшего Дамблдора, и все вместе в напряжённом молчании поднялись на эскалаторе.

***

      Зайдя в царство механического шума и стрекотания, я чуть было по привычке не уселся на стульчик «жертвы», сидя на котором всегда выслушивал наезды на Гарри Поттера от местной администрации. В последний момент Младший придержал меня за рукав и, когда я оглянулся, показал глазами на кресло для посетителей. Но в том кресле весь прошлый год торчал Люпин, а потому мне было как-то брезгливо туда усаживаться. И я решил посвоевольничать. Сосредоточился и трансфигурировал стул в высокий жёсткий диван, копию стоявшего в нашей с Северусом деловой гостиной: чёрный кожаный, с заклёпками.       Первой усадив явно польщённую таким вниманием декана Стебль, я сел с другого края, посередине оставив место для Младшего.       Дамблдор, естественно, водрузился за свой стол, на очередной трон. Начал он с того, что, смерив взглядом поочерёдно меня и декана Стебль, обратился к «Гарри Поттеру»: — Гарри, мальчик мой, не кажется ли тебе, что было бы лучше нам обсудить всё наедине? Всё ж таки дело семейное. Очень личное. — Нет, не кажется, директор. С этими людьми у меня очень личные отношения. Отец… Лорд Тодд действительно стал для меня семьёй. Настоящим отцом. И произошло это задолго до официального усыновления. А последние три года, когда большую часть времени его рядом не было, моей семьёй стал факультет. А декан Стебль заменяла мне, как и всем пуффендуйцам, родительскую фигуру.       И мелкий засранец выразительно покосился на Люпиновское кресло. Откровенно намекнул, что идея — которую волчара позорный озвучил в прошлом году, в подслушанном мной разговоре с Северусом, проча себя на место отцовской фигуры для Гарри Поттера, — не могла самостоятельно зародиться в напрочь лишённом чувства ответственности организме этого недооборотня. — Ну что ж… Как пожелаешь, воля твоя.       Демонстративно вздохнул Дамблдор и, переплетя пальцы уложенных на столешницу рук, начал с короткого вступления. Шпарил чисто по канону: — Незадолго до своей смерти, твой отец передал мне для исследований один артефакт.       Ага. Надо было ещё сказать: «Настоятельно попросил меня, чтобы я, не дожидаясь окончания войны с Волдемортом, приступил к исследованиям».       Хотя… Это же я — дитя Смерти, а Джеймс таковым не являлся. Может, ему Мантия-Невидимка вовсе не казалась таким уж распрекрасным артефактом? Может, вообще всем Поттерам не казалась? Раз уж отец Джеймса позволил взять ту для школьных розыгрышей? Потому видать, Джеймс полудурком и вырос, что на него этот артефакт с самой юности влиял. А заодно и на остальную гриффиндорскую троицу.       Пока я пребывал в собственных мыслях, в кабинете царила тишина. Мне даже как-то неловко стало: выглядело так, словно все ждали, когда я поразмыслю и вернусь в реальность.       Но на самом деле ждал только Дамблдор и конечно не меня. Но ничего не дождался. Ни вопросов, ни восторгов. Младший просто вежливо-безразлично смотрел на него и в свою очередь ожидал продолжения. Так и не дождавшись реакции — Ну чего ты от него хотел-то? Он же деревянный, гы-гы-гы! Ладно, понимаю, что несмешно, — Дамблдор покачал головой, вроде как расстроенный чужим безразличием, и пояснил: — Это была Мантия-Невидимка.       И снова выжидательно примолк.       Тут Младший ожил: — Директор Дамблдор, не могли бы Вы уже перейти непосредственно к наследству. У меня ведь уроки. Я не могу позволить себе прогуливать. Только не тогда, когда я каким-то чудом попал в Турнир, организованный для более старших, а значит — более умелых, волшебников.       Декан Стебль одобрительно погладила того по руке и спросила у всех: — Кстати, никто не знает, выяснилось ли, как так получилось?       Упс.       А вот это был недочёт Гиппократа. Необходимо было инициировать расследование. Мы четверо организовали заброс шести имён вместо четырёх, и успокоились. А Гиппократ занялся расследованием покушения на Поттера, позабыв, что формально имелся повод и для ещё одного расследования — несовершеннолетний Поттер в числе совершеннолетних избранников Кубка. Понятно, что находить реальных виновников не обязательно было…       А с чего я взял, что расследование не идёт? Ладно. Выясню. И надо будет донести до общественности «результаты». Значит, надо согласовать очередную статью. Естественно, не в пользу Дамблдора.       Я хотел было выступить в защиту репутации Аврората, пообещав, что в ближайшие же дни результат будет, но хитрец с бородой меня опередил: — Я буду ходатайствовать о передаче Кубка Огня на экспертизу самому одарённому из британских мастеров артефакторики. Я уверен, что мистер Тодд во всём разберётся.       Разберусь, твою мать. Я так разберусь, что ты во веки вечные не отмоешься!       Но вслух я сказал конечно же совсем иное: — О! Замечательно! Это будет интересная задача. Тем более кому, как не мне, выяснять, кто посмел втянуть моего ребёнка в смертельно опасные испытания. Заранее благодарен Вам, мистер Дамблдор.       Хрен тебе, а не «директор»!       Декан Стебль одобрительно кивнула и насела на него: — Директор, ну на самом-то деле! Гарри действительно нужно идти учиться, а мы всё никак не перейдём к основной теме. — Да-да, Помона. Сейчас. Так вот, Гарри, твой отец передал мне для исследований Мантию-Невидимку. Это и есть твоё наследство, мой мальчик.       С пафосом объявил Дамблдор и горделиво уставился на Младшего, хотя нет-нет да и косился на меня. Типа:       Вот я какую ща ему игрушку дам, а ты чё можешь?       Но Младший — Молодец! — был гораздо внимательнее меня — да и Дамблдора, похоже — в мелочах.       Это у него точно от Северуса!       Тот не принялся восторженно охать, выдавая свою осведомлённость, наоборот. Он тяжело вздохнул и заговорил с Дамблдором тоном, каким говорят с непонятливыми и истеричными детьми: — Директор Дамблдор, насколько я знаю, у стандартных мантий-невидимок срок службы пять лет. Отец изготовил для Аврората экспериментальную партию таких мантий, которые гарантированно прослужат втрое дольше, но это было буквально пару лет назад. Это я к тому, что вряд ли мантия Джеймса Поттера могла быть из партии, изготовленной моим отцом. А значит — сейчас та уже непригодна к использованию по назначению и может являться только сентиментальной ценностью и ничем более. А потому я не понимаю всей той торжественности и пафоса, с которыми Вы обставили передачу в мои руки простого разрядившегося артефакта. Я конечно буду рад получить хоть что-то в память о родителях. Коли уж наш дом в Годриковой Впадине сначала разграбили… ммм… растащили на сувениры «благодарные граждане», а затем не менее «благодарное» правительство и вовсе, даже не выплатив наследнику компенсацию, превратило тот в музей. Но я не понимаю, что там, в этой мантии, можно было исследовать столько лет. Кстати, отец мог бы предоставить Вам консультацию, он точно сможет разобраться, и ему не понадобится много времени.       Я с ненаигранной гордостью глянул на своё… своих рук дело и приобнял Младшего за плечи: — Спасибо, сынок, за твою в меня веру.       Мы заговорщически улыбнулись друг другу и оценили оскал Дамблдора.       Тот хрустнул суставами пальцев и зажурчал елейно: — Но ты не понимаешь, Гарри… Ох, конечно тебе неоткуда это знать, но в твоей семье, мой мальчик, из поколения в поколение передавалась особая Мантия-Невидимка. Согласно легендам — это вещь самой Смерти. Можно не доверять легендам, но в любом случае — это уникальный артефакт, который, невзирая на прошедшие столетия, не утратил своих защитных свойств.       Младший подсел поближе ко мне и злобно уставился на Дамблдора: — То есть Вы послушались идиота Джеймса Поттера и забрали себе легендарный артефакт, что мог бы укрыть их от Волдеморта? Вам что, так не терпелось провести пару-другую экспериментов?       Декан Стебль охнула и прикрыла рот пальцами, с осуждением глядя на явно облажавшегося Дамблдора. — Мой мальчик, ты, к сожалению, неверно трактовал ситуацию.       Отбрехался тот, немного поспешно поднимаясь с трона, и торжественно объявил, не вступая в полемику: — Сейчас я принесу Мантию. Будь готов.       И стал подниматься по винтовой лестнице в спальню.

***

      Ой-ой, сейчас-то всё и случится.       Я на всякий случай нащупал в кармане магофон. Приготовился, как и было велено:       Щас же, как пить дать, или скорую или ментов вызывать придётся. — Отец, а зачем Дамблдор сказал готовиться?       Спросил у меня Младший, продолжая играть перед деканом Стебль роль подростка. — Ммм… Затрудняюсь объяснить. Наверное… Ну он имел в виду морально, наверное.       Рассеянно ответил я, изо всех сил прислушиваясь к тому, что происходило этажом выше.       Вот шаги у нас над головами проследовали в сторону, как я знал, кровати. Вот затихли у изголовья. Пауза на применение невербальных отпирающих чар. Еле слышный скрип петель. Шорох выстилающего нишу тайника бархата под пальцами. Копошение, звук отодвигающейся задней стенки. Пятисекундная пауза и… Надсадный выдох и глухой удар об пол осевшего тела. И тишина.       Только невыразимцы с косами вдоль дороги стоят.       Я посмотрел на Младшего — он пожал плечами. Я посмотрел на декана Стебль — она сидела задрав голову к потолку. Я не знал что делать. Явно не стоило афишировать свой более тонкий, чем человеческий слух, особенно в свете откровений Филиуса за завтраком: мало ли кто ещё видел, что я ауру прячу.       Ещё подумает декан что-нибудь не то. Что я оборотень, например. Ну или полутролль.       Поэтому я решил подождать вместе со всеми.       Когда пять минут спустя сверху раздался слабый, но различимый человеческим ухом, как мне показалось, стон, я снова глянул на декана Стебль. — Мистер Тодд, может быть Вы возьмёте на себя труд подняться и взглянуть? Возможно, директора придавило какой-нибудь коробкой?       Да не директор он! Я ревную уже. К должности. Или к званию? — Я схожу, мэм.       Я поднялся с дивана и направился к лестнице.

***

      Попав в уже знакомую мне спальню, я обнаружил именно то, что и предположил ранее по звуковому сопровождению: тайник в тайнике, который прятался в изголовье кровати, — нараспашку; Дамблдор — на полу. Опять со сведёнными судорогой пальцами, вцепившимися в мантию на груди. — А потому что надо нитроглицеринчик с собой носить, дедуля.       Пробормотал я полубессознательному телу на коврике, доставая магофон. — Целитель Сметвик? Это Гарольд Тодд беспокоит.       Начал я разговор с официальщины, зная, что Гиппократ сориентируется в процессе. — Срочный вызов. Кабинет директора Хогвартса. Да-да, опять. Что конкретно случилось? На первый взгляд — ограбление. По крайней мере, передо мной пустой тайник. Да-да, тот самый. Но там, оказывается, ещё одно отделение имелось, более тайное. Почему Вам звоню? Так а потому, что я никого больше не знаю, а Вы всех знаете. Вот Вы кого надо и пригласите с собой. Всё равно не понимаете почему?.. А! Так я Вам ещё не сказал! Вот ведь… Чуть не забыл. Потому Вам, что мистеру Дамблдору плохо. А? А я не знаю, совсем или нет. А как это понять? Чем потрогать? Ааа… Неее. А если он уже того, помер? Не хочу я покойника трогать. Можно я его ногой просто пошевелю? Нет? Пульс не почувствую, говорите? А где щупать? Ну хорошо…       Я, про себя помирая от смеха, наклонился над слабо, но заметно дышавшим Дамблдором, для которого и разыгрывал весь этот спектакль, а тот — очевидно, ещё меньше моего желая, чтобы я его щупал, — приоткрыл один глаз и шумно выдохнул. — Ой! Напугал зараза!       Я показательно шарахнулся, не преминув наступить страдальцу на свесившуюся при падении на бок и стелившуюся теперь по полу бороду. Стоило бы сымитировать подскальзывание на бороде и упасть тому куда-нибудь — на живот с размаху, например, или ниже, — но откровенно было лень возиться:       Нам и так трудный день предстоит, надо силы экономить. А то падай тут, потом вставай… На фиг эту зарядку.       Так что я просто снова заговорил в трубку: — Жив он. Так что не зря я Вам позвонил, целитель Сметвик. Поспешите, будьте любезны, и не знаю там… Помощников, что ли, захватите. Ага, ожидаем. Камин? Не знаю, вроде не заблокирован. Я проверю. Да-да, сейчас и проверю. Угу. Ждём.       Я спрятал магофон, равнодушно оглядел распростёртое на прикроватном коврике тело и пошёл вниз.

***

      Естественно, директорской волей камин я запросто разблокировал безо всякого пароля, а спустя минут пять начали прибывать «гости».       Первым, в лимонной мантии целителя, появился Гиппократ с тремя помощниками и занялся Дамблдором. Следом — Браунинг с одним поддельным аврором-невыразимцем, оба с новенькими жезлами, слава богу, в сложенном виде. Эти занялись осмотром тайника и составлением протокола. Последней, минут через десять, появилась «Рита» — это уж, очевидно, Гиппи постарался — и занялась опросом свидетелей. Ещё минут через десять Гиппократ громко попросил меня как артефактора увеличить камин, чтобы можно было пронести носилки с Дамблдором.       Ну хуй ли… «Как артефактора», значит «как артефактора». Ща увеличу, не вопрос.       Помощники Гиппократа утащили жертву, а сам он остался, верно истолковав мой пристальный взгляд и старательно корчимые рожи.       Браунинг и второй «аврор» закончили с осмотром тайника, покачали головами. Браунинг сказал, что начнёт расследование как по факту исчезновения вещи из тайника, так и по факту ничем не оправданной задержки этой самой вещи в том самом тайнике на такое количество лет: — Надо бы вначале выяснить, а была ли вообще эта мантия похищена. Вполне возможно, что, не желая расставаться со столь ценным, если верить заявлению мистера Дамблдора, артефактом, он сам организовал это «похищение».       Декан Стебль позволила себе усомниться в злонамеренности Дамблдора: — Но как же? Он ведь опять к целителям попал. Разволновался, значит. — А это нам целитель Сметвик скажет. Разволновался мистер Дамблдор или просто заигрался.       Безразлично ответил Браунинг, глянув на Гиппократа. — Несомненно! Всенепременнейше! Сообщу в подробностях, как только закончим обследование пациента.       Пообещал он тому, картинно приложив ладонь к сердцу, и Браунинг отбыл вместе с помощником.       Следом удалилась и декан Стебль, уведя Младшего с собой.       Зная её, предположу, что потащила бедняжечку молоком с печеньем стресс лечить. А как же, самолуччее средство от стресса. Лучше только виски с сигареткой.       В кабинете мы остались втроём с Гиппократом и «Ритой», рядом с которой привычно плясало по свитку пергамента ядовито-зелёное артефактное перо.

***

— Объяснишь?       Спросил Гиппократ, отходя от камина. — Естественно. Присаживайтесь. Только туда не садитесь.       Я махнул в сторону кресла Люпина. — А что там?       Полюбопытствовал он. — «Там»…       Я завис:       Блохи? Лишай? Аура приспособленца и тряпки? — Не садитесь, короче.       И подмигнув нарисованному Финеасу Найджелусу, я наложил на нас троих «Муффлиато».       Гиппократ хмыкнул, но выяснять ничего не стал, первой воспитанно усадил на наколдованный мной диван нашу даму, затем устроился сам.       Гризельда же покосилась на него, потом на меня, но тоже промолчала. Спрашивать представительница прессы, зачем здесь присутствует целитель, не стала. Возможно, посчитала, что он мой друг, а возможно — вполне, кстати говоря, — предположила, что Гиппократ Сметвик не совсем тот, кем выглядит на первый взгляд.       Кому и предполагать подобное, как не ей.       На деле же мне, откровенно говоря, просто лень было повторять всё дважды. Потому, рассчитывая на ум и неболтливость моих собеседников, я и оставил их обоих. Затем я нагло плюхнулся на директорский трон, вызвав у Гиппократа ухмылку. Повозился немного, располагаясь поудобнее, и обратился к Гризельде: — Милая Рита…       Мы понимающе друг другу улыбнулись. — …объясню при мистере Сметвике, что мне хотелось бы получить от Вас: нужна статья, где Дамблдор выглядел бы нечистым на руку, не отдавшим Мальчику, Который Выжил единственную памятную вещь родителей. Министра Фаджа и так называемый музей Поттеров не трогайте, пожалуйста. Я переговорю с министром и потом попрошу Вас написать ещё одну статью. В этот раз — о торжественной передаче дома в наконец-то законное владение Министерства магии. — Вы так уверены, Гарольд, что министр прислушается к Вам? И что Гарри не захочет восстановить дом своих родителей и жить там? И что статья понадобится?       Глянула на меня кокетливо-внимательно эта мудрая дама.       Ну уж за себя я точно был уверен, а потому решительно ответил: — Абсолютно. Гарри не нужен этот дом. Ему незачем там жить, мы всё уже обсудили.       А Гиппократ подхватил: — А наш министр обязательно захочет исправить неправедные решения своего предшественника. Да и кто бы не захотел? — Действительно, каждый уважающий себя министр захотел бы.       Гризельда согласно кивнула, а я закончил эту логическую цепочку фразой: — А значит, и статья понадобится.       Я призадумался, честно стараясь ничего не упустить, и продолжил раздавать указания: — Относительно попадания имени моего сына в Кубок… Вам решать, Рита, будет ли это отдельная статья или Вы всё уместите в одну большую, посвящённую перипетиям жизни Гарри Поттера. От себя могу сказать, что в рамках расследования, проводимого нашим доблестным Авроратом…       Я умолк и глянул на Гиппократа.       Тот выразительной мимикой изобразил нечто наподобие: «Бляаа! Точно! Забыл! Исправлюсь».       Убедившись, что он понял меня правильно и в ближайшее время оформит задним числом какие-нибудь следственные мероприятия, я продолжил: — …я как эксперт артефактор осмотрел Кубок Огня и выяснил, как туда попали ещё три имени. Объяснять подробности этого широкой публике не стоит, во избежание повторения. Но стоит сосредоточить внимание читателей вот на чём: бумажка, подписанная «Гарри Поттер», попала в Кубок только потому, что возрастная черта, проведённая Дамблдором, не была настолько неприступна, как тому хотелось бы верить. Основные идеи: старик сдаёт, сила его уменьшается, следить за детьми пожилому человеку трудно, стоит выбрать какую-нибудь одну должность из трёх. Вроде бы всё.       Я глянул на Гиппократа, получил одобрительный кивок и уже у него поинтересовался здоровьем Дамблдора.       Оба моих собеседника понимающе заулыбались такой «заботливости».       Гиппократ притворно посетовал на обилие стрессовых ситуаций в жизнях директоров и председателей всего и вся. Обращаясь к «Рите» и понимая, что обнаружит свои слова на странице «Ежедневного Пророка», признал, что тоже советовал бы сократить нагрузку человеку в возрасте.       Гризельда покивала, зелёное перо что-то почирикало на пергаменте и нырнуло в раскрытую сумочку. Она поднялась, прощаясь.       Мы тоже встали проводить нашу даму.       И она нас покинула.

***

      А мы с Гиппократом уселись обратно на диван и продолжили разговор. — Гиппи, у меня к тебе огромная просьба!       И я вывалил на него затею Вальбурги с трудоустройством в ЧПОК аж целых трёх будущих матерей наследников Рода Блэк.       Глаза у него округлились по-совиному, как обычно бывало от удивления, но сразу он мне не отказал, что уже обнадёживало: — Хорошо. Я подумаю, как это осуществить. Как только будешь знать, кто эти девицы, свяжись со мной. — Спасибо!       Искренне поблагодарил я, рассчитывавший как минимум на ругань в свой адрес. Но совсем бескорыстным мой друг не был, что тут же и доказал: — Держись, племянничек. Тебе это будет кое-чего стоить. — И как я раньше-то не догадался!       Я закатил глаза и приготовился выслушать список требований, но Гиппократ за рамки сделки «услуга за услугу» не выбился, то есть потребовал взамен действительно одно. Правда, много: — Я тут про маггловские мины почитал…       Я застонал: — Гиппи! Маньячина! Зачем? Ну вот зачем? — Пусть будут. Мне так жить спокойнее. — А чего тебе нервничать-то, а? Волдеморта, сам знаешь, почти нет уже. Дамблдора я тоже добью. Даже если не своими руками, так очередной выходкой обеспечу ему инфаркт или инсульт. А скажи, кстати, почему ты его так… ммм… скромно и сдержанно лечишь? А как же возможности магической медицины? — Ты чем-то недоволен?       Он иронично изогнул бровь, а я поспешно замотал головой: — Нет-нет, ты не подумай, я не жалуюсь! Просто неужели он не требует себе… Не знаю. Сердце, там, новое? Или мозг? Так вообще можно, или это Сев надо мной пошутил?       Гиппократ махнул рукой пренебрежительно: — Да можно конечно. Чего бы нельзя? И сердце можно, и мозг. Взяли образец тканей да вырастили. Вскрыли черепушку да приживили новые мозги вместо старых. С сердцем ещё проще. И с любым органом. Но про сердце я даже не успел поинтересоваться. Мистер Дамблдор в негодовании отверг моё предложение.       Окончание фразы сопроводилось закатыванием глаз и добавлением пафоса в тон, из чего я понял, что это Гиппократ передразнивал своего неслучившегося пациента. — Понятно.       Ухмыльнулся я и поинтересовался: — А как было на самом деле? — А на самом деле я специально начал сразу с мозга. Предполагал, что старикан тут же и откажется. — Но с чего бы?       Недоумевающе спросил я, а Гиппократ ответил, поучительно покачав указательным пальцем: — Там сложности свои есть: память восстанавливается небыстро. Не прямо всё-всё заново читать, учить и прочее, нет. Но память за сотню лет вернётся к владельцу полностью в течение примерно года. Наверняка дедок просто не пожелал провести целый год, а то и подольше, в неполноценном состоянии. Ведь тогда бы его со всех должностей «подвинули». — Поняаатно.       Протянул я, думая, что Дамблдор наверняка рассчитывал в ближайшее время просто-напросто занять новое тело, потому и не стал полноценно излечивать своё старое. — Ну так что там по поводу мин?       Не отстал от меня мой друг-милитарист.       Я махнул рукой и пообещал в районе зимы что-нибудь изобразить на эту тему.       Гиппократ печально уточнил: — Не раньше? — Нет. Очередь.       У меня переключатель для личины Адаму ещё не придуман. А это срочно. Он ведь сейчас наверняка свинтит из школы, чтобы Гели своего трааа…адаптировать к сильно изменившемуся миру. Да и ретрансляторы для гоблинов и прочих. Мне предстоит много разъездов. Да и Дарсли надо будет перевозить… А кстати!       И я посвятил Гиппократа в нашу с Северусом идею. Он задумку поддержал и предложил переселять Дарсли под фамилией тех французских сквибов, чьи документы столь щедро подарил им Люциус. — Точно, Гиппи! Я же про те бумаги совсем забыл! Хотел снова тебя просить что-нибудь изготовить, а вот поди ж ты, уже всё есть. Зае…мечательно!       Я очень был рад, что хотя бы тут одалживаться не придётся. — Ну вроде всё обсудили?       Спросил, вставая, Гиппократ, а я задумался. За завтраком, пока Изя с Мойше не затеяли балаган, я хотел подразнить Дамблдора пёрышком, записывая себе на память: «Написать Фаджу об МКМ». А сейчас я подумал, что в общем-то могу и не писать. И я просил: — Как ты думаешь, Гиппи, если я сейчас припрусь к министру, меня примут?       Я рассчитывал на взвешенный обдуманный ответ, с учётом нашей общей последней встречи с министром на полигоне. Но мне стоило бы помнить о том, какой мой друг на самом деле аферист. — А пойдём-ка! Я тебя провожу.       Тут же выдал он.

***

             Мы с Гиппократом, предварительно напялившим достанную откуда-то из-за пазухи «пугательную» мантию, перенеслись камином в атриум Министерства, откуда он проводил меня к приёмной министра.       В просторном помещении, три стены которого были заставлены картотечными шкафами вперемежку с креслами для ожидающих своей очереди на приём, мы нарвались на — Какой сюрприз, чесслово! — Карамельку Долли в очередном розовом твидовом костюме от Шанель.       Я не обижался на эту женщину, несмотря на то, что в моей прошлой жизни она показала себя с достаточно неприятной по отношению к Гарри Поттеру стороны. Обижаться и в этом случае тоже стоило только на Дамблдора, на то, как он растил книжного Поттера, как обрабатывал, как крутил тем. Ну и немного на себя, решившего — тогда ещё «решившую» — переупрямить Смерть и откровенно «слить» свою жизнь в мире магии.       Любой нормальный взрослый на месте делегированной в Хогвартс Долорес Амбридж пришёл бы в ужас и захотел бы навести в том вертепе порядок. Так что её поведение в целом было логичным и верным.       Педагогов в этой школе и сейчас совсем не столько же, сколько преподавателей. Можно быть хорошим человеком, отличным специалистом и дерьмовым учителем. Северус не даст соврать.       И любой же нормальный политик захотел бы заткнуть рот мелкому пиздлявому провокатору, если бы таковой без устали твердил во всеуслышание, что почти тринадцать лет назад уничтоженный террорист вдруг воскрес и начал опять бесчинствовать.       Никакому правителю страны не нужна паника в стройных рядах обывателей.       Амбридж ведь действительно думала, что имеет дело с избалованным дурноватым мальчишкой. Она правда считала, что Гарри Поттеру хотелось просто освежить свою младенческую славу. И со стороны это так и выглядело. Ведь «великий светлый» молчал все эти годы. Растил из сироты камикадзе и даже не намекнул никому из властей предержащих, что смерть Волдеморта не окончательна. Да и после возрождения того никаких доказательств, кроме потемневшей метки Снейпа один точка ноль, не привёл.       И что это за доказательство — какая-то татуировка на руке бывшего ЗеКа?       Зато Дамблдор поспешил рассорить Поттера и Фаджа, ранее вполне лояльных друг к другу. Ведь неизвестно толком, кто послал дементоров в маггловский городок. Потом сказали, что якобы Амбридж, но…       Она хотела Поттера сразу убить?       Выгодно это было только Дамблдору, на самом-то деле. Появление подотчётных Министерству тварей гарантированно напугало бы книжного Поттера, озлобило бы и настроило бы против властей в целом. А потом Дамблдор появился на «суде» и «добил» отношения между Фаджем и Поттером, устроил цирк, окончательно отвратив тех друг от друга и разозлив министра. Он ведь не привёл в защиту подсудимого тот элементарный и логичный довод, что маггл, при котором Поттером якобы был нарушен Статут, давным-давно прекрасно был осведомлён о существовании магии. А стоило бы. Только на это упирать и стоило бы. Но Дамблдор предпочёл унизить Фаджа и выставить того перед Поттером злобным дураком. И после этого спектакля весь состав Визенгамота лишь утвердился во мнении, что мальчишка — будущая политическая креатура Дамблдора. Все сочли Мальчика, Который Выжил рупором идей «великого светлого». И продолжили травлю.       Естественно, что и в Хогвартсе настроенный против властей зашоренный книжный Поттер на контакт с представительницей этих самых властей не пошёл. И рот не закрыл. А у Амбридж просто не имелось средств, которыми она могла бы заставить того заткнуться, кроме физического влияния. Поскольку банально выдрать не имела права, то применила Кровавое Перо. Она рассчитывала, что физический дискомфорт испугает избалованного мальчишку и заставит если не начать думать, то хотя бы просто замолчать. Но не помогло, Поттер упёрся. Ну и ей ничего не оставалось делать, как продолжать. Нашла коса на камень, как говорится. Она же не знала, что последнего из Поттеров воспитывали как смертника и инстинкт самосохранения у того отсутствовал напрочь. И никто не знал. Никто не вникал в подробности жизни знаменитого Избранного, а сам тот молчал, не желая чужой унизительной жалости. Никто не знал, что по сути тот был сам по себе, брошенный на магглов сирота без знаний о магическом мире. И говорил исключительно правду. К сожалению, говорил и думал мальчишка ту «правду», которую показывали заинтересованные люди, а сам если в чём-то и был виноват, то только в собственной наивности и искренности.       Просила же тогда у меня за что-то прощения Гризельда Марчбэнкс при нашей встрече на СОВ. Узнав, кем на самом деле является Рита Скитер, я понял, что тамошняя Гризельда, лично встретившись с Поттером, осознала ошибку и устыдилась своих нападок на малолетнего балбеса в прессе.       Ай, что уж теперь об этом…       Так или иначе, но местная Карамелька была вполне приятной в общении, хотя и излишне молодящейся дамой самого что ни на есть бальзаковского возраста. С крепкой деловой хваткой, явным благоволением к облечённым властью мужчинам и любовью к розовому цвету. Усадив нас в кресла и снабдив чашками с кофе, она ловко ввинтилась в узкую, совершенно не соответствовавшую её округлостям щель между косяком и дверью кабинета Фаджа.       Через пару минут покинув обитель высшего руководства страны вместе с ранее запущенным туда посетителем, Карамелька пригласила нас внутрь святая святых.

***

      Кабинет министра был огромен и серьёзен. Никаких ковров с полевыми цветами и легкомысленных занавесок, как у Гиппократа, тут не было и в помине. Лишь строгая и чопорная классика времён расцвета колониальной Британии. Тёмные лакированные панели на стенах, такая же мебель. Тёмной кожи массивные кресла, восточная геометрия на красно-чёрно-белых напольных коврах. Если бы не обилие света, даримого даже сейчас, в первой половине дня, роскошной хрустальной люстрой-гигантом и многочисленными бра, местечко было бы мрачным.       Сам министр, одетый в немного старомодный серый костюм-тройку, казался маленьким и незначительным на фоне окружавшей его монументальной классики. Он вышел из-за огромного письменного стола чёрного дерева и пожал руки нам с Гиппократом. Причём, как мне показалось, опасался он нас одинаково.       Так запросто попав без предварительной договорённости на приём к главе государства, мы не стали настаивать на уходе сладко-розовой заместительницы-секретарши. Сделано это было не столь из благодарности, сколь из признания полезности этой персоны в вопросах, о которых пошла бы речь.       Усадив нас на удобные стулья, составлявшие компанию большущему столу для переговоров, в полировку которого можно было смотреться как в зеркало, Фадж присел сам и всем своим видом выразил готовность внимать.       Слово взял я и начал с предупреждения о выходе статей. На всякий случай попросил официального согласия на освещение «Ритой» в прессе истории с музеем Поттеров. Заодно уж сразу и успокоил, что в огород нынешней администрации и лично Корнелиуса Фаджа камни по этому поводу лететь не будут. Потом я перешёл на тему Дамблдора и озвучил основные пункты, на которые будет сделан упор в остальных статьях.       Фаджу явно было приятно, что его заранее поставили в известность, и, ясное дело, он согласился на «Риту». Потому что, как ни крути, а она являлась самым популярным корреспондентом в Магической Британии. Кстати, на моменте с домом Поттеров ему стало заметно неудобно. В итоге, он заверил меня, что всё будет сделано в лучшем виде: компенсация выплачена, объект приведён в достойный вид.       А вот потом я попросил министра об аудиенции с глазу на глаз.       Он не отказал.

***

      Гиппократ пригласил Карамельку в буфет, а меня хозяин кабинета пригласил пересесть поближе к разожжённому камину. Вручив мне очередную чашку кофе, принесённую невидимым домовиком, и плеснув в свою немного рома, от чего я отказался, Фадж устало опустился в кресло напротив, явно приготовившись к неприятностям. Мне даже стало жаль этого немолодого мужчину, у которого среди граждан страны затесался такой Дамблдор. — Чего же Вы от меня хотите, Гарольд? Вы же хотите что-то? Вы же не просто поболтать со мной остались? Я прав?       На имена мы все — за исключением Гиппократа конечно же — перешли ещё во время встречи на полигоне, потому и я позволил себе обратиться к аж целому министру без излишних церемоний: — Конечно правы, Корнелиус. Вы же умный человек, политик со стажем. Вы сразу же всё поняли.       Бля, я что, льстить научился?! — И чего же именно Вы желаете? Надеюсь, не чего-то запредельного? Или незаконного?       Спросил он, неуверенно улыбаясь, вроде как шутя, но нервно промокая лысину носовым платком. Розовым.       Мы оба несколько натянуто посмеялись, и Фадж уставился на меня выжидательно, стиснув платок в пальцах. — Я хочу… Да я много чего хочу. Но не от Вас, Корнелиус. Вам я хочу, наоборот, кое-что предложить. И я почти со стопроцентной убеждённостью предполагаю, что Вы обрадуетесь моему предложению. Единственное, о чём я Вас попрошу, — не спрашивать, откуда у меня взялись те сведения, которые я сейчас Вам немного прорекламирую, а позднее, если Вы согласитесь, то и предоставлю в подробностях.       Он явно удивился, но, немного подумав, осторожно высказался: — Это вовсе и не просьба даже, Гарольд. Это элементарная вежливость. Если один джентльмен сообщает другому джентльмену некие полезные для того сведения, то самое меньшее, чем можно за такую любезность отплатить, это не доискиваться происхождения этих сведений.       О как завернул! Ну поглядим, поглядим, сможешь ли ты сдержаться и не спросить: «А откуда Вы узнали о таком, Гарольд?» Поглядим.       Я покивал в ответ, в уме готовя более-менее складные формулировки, и приступил к шокированию министра Магической Британии: — Некий источник, обязанный мне не только своим благополучием, но и практически жизнью, пообещал в ближайшем времени сообщить сведения, которые гарантированно лишат одного известного нам обоим мага одного очень высокого международного поста.       Ух ты! Как я умею, оказывается.       Я мгновенно возгордился сам собой:       Это же надо! Столько слов сказать и ничего по сути не рассказать. И в то же время выразиться понятно. Я прям настоящий политик!       Фадж пожевал губами, промокнул лысину, отпил кофе с ромом, ещё раз промокнул лысину, а потом ослабил галстук, что до этого был завязан безупречным двойным Виндзором. В полном молчании допив кофе и хлебнув гущи, он растерянно заглянул в опустевшую чашку, облизнулся, поморщился и предложил: — Гарольд, а не хотите ли выпить? — Спасибо, Корнелиус, у меня сегодня длинный день намечается.       Отказался я, не соврав ни словом. — Да-да-да…       Пробормотал он, вряд ли вообще меня услышав. — Китнес, будь добра, ещё кофе мне.       Попросил погрузившийся в размышления Фадж у, очевидно, домовухи, но в ответ получил от невидимки со скрипучим голосом строгую отповедь: — Господин Корнелиус уже выпил свою норму кофе на сегодня. А если господин Корнелиус будет упорствовать, Китнес доложит госпоже Долорес. И уж госпожа Долорес объяснит господину Корнелиусу, как дòлжно министру беречь своё здоровье.       Я закусил щёки изнутри и уставился на люстру:       Красивенная. Хрустальная. Сверкает.       Фаджу слова невидимой Китнес помогли прийти в себя, по всей видимости. Он прочистил горло и осторожно уточнил: — Гарольд, я ничуть не сомневаюсь ни в Вас, ни в Ваших источниках, но…       А как же «джентльмен джентльмену… не доискиваться…» А? — …Вы понимаете всю серьёзность ситуации?       Закончил он обтекаемо, действительно не став меня расспрашивать. — Конечно, Корнелиус. Источник поклялся мне магической клятвой. Да и услуга моя этому человеку столь велика, что данные сведения не являются чрезмерной оплатой.       Ещё более обтекаемо ответил я.       Вот и сидим тут, обтекаем оба. Словечка в простоте не скажем, всё с ужимками. — Понятно. И что же Вы предлагаете, Гарольд? Как предлагаете воспользоваться данной информацией? И что попросите взамен?       Ну вот мы и перешли к торгу и конкретике.       Я, честно говоря, на этот разговор потратил все свои ресурсы в умении ходить вокруг да около. Потому сейчас перешёл на простые и понятные фразы: — Я предлагаю Вам, Корнелиус, не препятствовать той волне шумихи, что обязательно поднимется в мире и пошатнёт авторитет этого мага, а, наоборот, поспособствовать. Предлагаю с минимальными усилиями и затратами с Вашей стороны уничтожить чужую дутую, но крепкую репутацию. И как следствие — гарантированно избавиться от присутствия известного нам обоим мага в Министерстве. Ведь при таком раскладе лишить того постов внутри Британии станет куда проще. Стоит только мотивировать отстранение от должностей тем, что не может маг, скомпрометировавший себя столь мерзким подлогом, занимать должность в законодательной, судебной и образовательной структурах страны.       Фадж снова покивал сам себе, промокнул в очередной раз лысину и пробормотал: — Понятно.       Он откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы на животе, не выпуская платка, и вкрадчиво произнёс: — Но это моя выгода, Гарольд. А где же Ваша?       Я и тут не стал скрывать свои интересы:       Пусть лучше Фадж видит и мою выгоду тоже, чем будет бояться подставы и действовать вполсилы. — Моя выгода в том, чтобы самому занять пост в образовательной структуре.       Мы опять посидели молча, а Фадж опять пожевал губами, размышляя. Он потянулся было за чашкой, но вовремя вспомнил, что там пусто, стрельнул глазами в сторону бара, но сдержался.       Я терпеливо ждал.       Наконец он встал и, подождав, пока я не выбрался из мягкого плена, торжественно протянул мне руку: — Гарольд, я с Вами. Я понял мою задачу. Приложу все усилия и уже сейчас могу гарантировать успех.       Ну ещё бы! Ты в этом ой-ёй-ёй как заинтересован. Этот Дамблдор тебе всю репутацию в унитаз спускает. В ватерклозет, бля.       Я тоже протянул руку для закрепляющего нашу сделку пожатия, но оказалось, что это ещё не всё: — И Вы можете рассчитывать на мою полную лояльность на протяжении всего времени, что я буду занимать пост министра.       Вот же хитрец! Ещё бы открытым текстом сказал, мол, ты, Гарольд, помоги мне подольше министром оставаться, а я тебе буду помогать подольше оставаться директором Хогвартса. И что мне ему сказать? Посмотрим на твоё поведение?       Но естественно, сказал я совсем иное: — В этом наши желания совпадают. Давайте же поможем друг другу таковые реализовать.       Я не был против Фаджа в качестве министра. Стоило бы конечно разобраться с его экономическими способностями, но в остальном он являлся не самым плохим вариантом: не чудил, не дурил, с Дамблдором не сотрудничал. Последнее для меня было основополагающим.       Фадж нетерпеливо кивнул, и мы стали прощаться.       Никогда я не вёл себя настолько вразрез с моей прямолинейной натурой. Устал.

***

      Из атриума Министерства я вернулся в кабинет директора Хогвартса. Постояв на коврике у камина, я поразмышлял, чему бы посвятить остаток времени до вечера. Пока думал, автоматически накладывал на кресло Люпина дезинфицирующие чары. Потом принялся расхаживать по кабинету, бездумно рассматривая фитюльки-свистульки Дамблдора, которые опять затихли и замерли в его отсутствие.       В принципе, вариантов времяпрепровождения имелось множество, даже если исключить таковой, как «заняться делом». Я прекрасно понимал, что сегодня просто не смогу сосредоточиться на кропотливом ручном труде или на долгих и последовательных размышлениях и расчётах. Можно было бы конечно утащить-таки дневничок Дамблдора и попытаться размотать клубок защитных заклинаний, накрученный на тот, благо хозяин дневничка явно проведёт в госпитале достаточно времени. Но…       Сэ мэ выше, как говорится, — сосредоточиться не смогу. Тут ведь тоже потребуется и терпение, и усидчивость, а сегодня за этим не ко мне. Да и вообще…       Из «да и вообще» имелся наш трепетно ожидаемый ночной гость, который и безо всякого дневника поведал бы нам много интересного. К тому же мне было хоть и любопытно, но как-то… Неприятно.       Украсть вроде как положенную мне Мантию-Невидимку — это одно. А украсть личный дневник… Пусть даже там будут записи по всем преступлениям Дамблдора…       Во-первых, мне и не нужно было об этом знать. Я не был карающим мечом правосудия. Моей задачей не являлось воздаяние по заслугам. Я в любом случае должен был Дамблдора убить. И копаться при этом в чужом грязном белье мне совершенно не хотелось. И честно говоря, я боялся. Это было во-вторых, но, пожалуй, в-главных. Боялся узнать о чём-нибудь, о чём уже не смогу забыть и буду чувствовать себя словно запятнанным, испачкавшимся, приобщившимся пусть даже и опосредованно к чужим сомнительной морали делишкам. Я не думал конечно, что обнаружу на страницах дневника какие-нибудь совсем уж гадкие гадости, наподобие некрофилии или каннибализма. В конце концов, психом и маньяком Дамблдор не был. Он был жестоким, беспринципным, корыстным, бесчестным, но не садистом. Гадом, но не моральным уродом.       Наверное. Но а вдруг? Да неее. Максимум — какие-нибудь ритуалы с человеческими жертвоприношениями. А в этом случае не мне в него пальцем тыкать. Сам такой же.       В общем, мне не хотелось пачкаться, погружаясь в его внутренний мир, если бы этот мир был наполнен дерьмом. Но точно так же мне не хотелось проникнуться невзначай сочувствием к Дамблдору, если бы его внутренний мир оказался наполненым светлой тоской, сожалениями об упущенных возможностях и совершённых глупостях.       Но а вдруг?       Я страшился не столько увидеть маньяка, как разглядеть человека. Разглядеть и пожалеть. Заколебаться. Усомниться в справедливости «матушкиного» — давайте называть вещи своими именами — приказа. Да, Дамблдор много плохого сделал книжному мальчику Гарри. Он ещё больше плохого сделал мне в моей первой жизни по канону. Но… Это было давно. Я почти простил. Правильно сказал обо мне Северус — я не могу мстить, я могу только давать сдачи. Сразу. Не отходя от кассы.       А ещё меня мучило кое-что, о чём не задумывался никто другой. Ни Северус, хотя и был в курсе всего. Ни — Тем более! — Адам.       Хотя у этого в последние две недели весь ум в яйца стёк. Ему нечем думать просто-напросто.       А вот я думал. И мучился. Ведь стоило только вспомнить то, что приказала мне Смерть, и тут же вырисовывалась весьма неприятная картина. А приказала она мне отправить к ней всех, кто знал это чёртово Заклятье каменной миноги. А значит — Крошку Гели, который лично мне вообще ничего плохого не сделал, которого я уже успел узнать по многочисленным восторженным рассказам Адама, который мне уже заранее интересен. И этого человека мне придётся выслушать и убить. А ведь я уже к нему хорошо относился. Я, признаться, уважал Геллерта Грин-де-Вальда. За то, что он не стал делать крестраж в отличие от Дамблдора, хотя и затевал войнушку. За то, что он — опять-таки в отличие от Дамблдора — проявил снисхождение к затюканному чистокровным «Слизерином» полукровке Риддлу. За то, что мозги всё же встали на место, и он осознал, куда его завела вожделенная Палочка.       Да и сказка про то, что Грин-де-Вальд был идейным вдохновителем Гитлера, не выдерживала никакой критики. Процессы в обществе того времени не на пустом месте возникли и зародились далеко не в сорок первом году прошлого века и даже не в тридцать девятом. Тут уж Роулинг явно промахнулась, попытавшись присовокупить одно к другому. Вот в попытку провернуть свои делишки под прикрытием маггловской войны я готов был поверить, но… Увы, возможно, я тоже тот ещё мерзавец, но это ничуть не делало Грин-де-Вальда в моих глазах достойным смерти.       В конце концов, без малого полвека в тюрьме — это срок. Это достаточная кара. И по злой иронии судьбы кару себе он сам же и придумал.       Вот такие мысли меня и мучили с тех пор, когда я понял, что скоро в моих руках окажется третий из предполагаемой четвёрки «знатоков» Заклятья каменной миноги. И как погано было на душе — словами я не мог передать. Мне очень хотелось, чтобы всё… Если уж не было бы хорошо, то решилось бы как-нибудь само собой, без моего участия. Например, Крошка не смог бы покинуть камеру. Или не ожил бы на воле. И я даже готов был плюнуть на возможность смещения Дамблдора с должностей.       В конце концов, я могу его просто безыскусно грохнуть. Дамблдора — могу. А Крошку — жалко. Ну вот что я за оборотень такой? С тонкой душевной организацией. Тьфу.       Я тяжко вздохнул, потёр руками лицо и помотал головой, выныривая из неприятных дум. — Не грустите, молодой человек.       Раздался голос за моим плечом, и я так дёрнулся, что врезался подвздошной косточкой в толстенную столешницу. — Ооой, бляаа… Нельзя же так!       Оказалось, я настолько погрузился в мысли, что незаметно сам для себя прибрёл к письменному столу и взгромоздился на трон. А теперь, дёрнувшись от испуга и неожиданности, подскочил ну и… Дальше понятно. А голос принадлежал нарисованному Финеасу Найджелусу, который сейчас довольно ухмылялся. — Вы забываете, что Вы не один. Вас потому и двое, чтобы было у кого просить помощи.       Серьёзно, невзирая на ухмылку, произнёс он.       Действительно. — Благодарю за совет, директор Блэк.       Слегка поклонился я. — Бывший директор, молодой человек. Бывший. А Вы — не медлите.       Я ещё раз поклонился и заторопился на выход.

***

      Пока добирался до Большого зала, потому как уже почти настало время обеда, я анализировал встречу с Фаджем. В целом остался доволен результатом, а особенно — собой.       Не совсем я чудище лесное, я вон как разговаривать умею. Надо будет Северусу дать посмотреть, пусть меня похвалит.       Во время обеда я кратко изложил всей условно нашей половине стола — в молчании ловившей каждое моё слово — события, снова приведшие к отсутствию Дамблдора на положенном тому месте. А после — затащил Северуса, у которого было «окно» в расписании, в наши покои и буквально заставил насладиться зрелищем Дамблдора у моих ног. Ну и похвастался разговором с Фаджем.       Вот только он не захотел меня хвалить: — Ну… Невелико достижение. Ты пришёл предлагать беспроигрышный вариант. Если бы Фадж на такое не согласился, совсем дураком был бы. Для него риск минимален. Он всё равно начнёт действовать только после скандала в МКМ. Не будет скандала — не последует шевелений со стороны Фаджа. Он в любом случае ничего не теряет. Да, не приобретает, но и не теряет. Так что… Я не пойму, чего ты от меня хотел?       И он уставился на меня в ожидании объяснений. — Ничего.       Буркнул я и отвернулся. — Но ты ооочень красиво говорил. Мне понравилось.       Низко пророкотал он мне в ухо, тут же прижимаясь со спины и крепко обхватывая за пояс.       Я мгновенно оттаял и, кое-что ощутив, чуть прогнулся в спине: — Так «красиво», что ты решил продемонстрировать мне, насколько тебе «понравилось»? Или я не прав, и это рукоять твоей волшебной палочки упирается мне в зад?       Его низкий бархатный смех прокатился по всему моему телу волной дрожи возбуждения. Чужие губы прихватили мочку уха, и я хватанул воздух невольно распахнувшимся ртом. — Эта дурацкая шутка никогда, по видимому, не утратит своей актуальности. Но да, мне понравилось именно настолько. Только это не «рукоять», это вся палочка целиком.       Прошептал Северус, выдохнув горячий воздух мне в шею и мокро лизнув. — Ааа… а не слишком короткая? Для волшебной-то… Палочки.       Сбивчиво пробормотал я, наслаждаясь ощущениями. — Раньше никто не жаловался. Один ты капризуля такой попался.       Проурчал он, явно провоцируя меня на приступ ревности.       Но я решил не поддаваться на избитые провокации — ограничим банальности шутками про палочку, — а воспользоваться последними свободными минутками Северуса перед началом урока. Я развернулся в его объятиях и прошептал: — Я такой капризный. И невоспитанный, профессор.       И добавил, припоминая нашу игру, так смущавшую меня всего несколько месяцев назад, но превратившуюся в весьма завлекательную сейчас: — Сэр.

❤️‍🔥*❤️‍🔥*❤️‍🔥

      Взгляд Северуса потяжелел мгновенно. Черты лица словно заострились, стали хищными. — На колени.       Тихо произнёс он, но ослушаться было просто невозможно.       Я молча опустился перед ним на колени, с радостью отдавая бразды правления, понимая, что сейчас от меня ничего не зависит. Наученный предыдущим опытом, я не тянул руки к его уже заметно выпирающей ширинке, не пытался трогать себя, я просто смотрел и ждал указаний. — Какой у меня послушный малыш.       Низко проворковал Северус, скользя пальцами по моей скуле, от виска к подбородку.       Продолжая придерживать меня пальцем под подбородком, он подался на полшага ближе, и бугор на его брюках ткнулся мне губы. Прохладная рука скользнула на затылок и надавила, заставляя прижаться сильнее, впечататься в горячую твёрдость, скрытую колючей шерстью одежды.       Я задышал тяжело, стараясь вдыхать поглубже, через слои ткани улавливая запах чужого возбуждения и наслаждаясь.       А он, прихватив за волосы, чуть поворачивал мою голову, потираясь членом то об одну щёку, то об другую. — Что хочет мой малыш?       Я моргнул, выплывая из томного марева, и чуть приоткрыл рот, смачивая пересохшие губы кончиком языка. — Получить это всё в свой горячий ротик?       Без тени стеснения уточнил Северус, заставляя меня задуматься, уместно ли о рте взрослого мужика говорить «ротик». Но мой самый любимый профессор не собирался давать мне время разобраться в смущающих меня словечках, он продолжил натиск: — Разрешаю ответить. Но будь вежлив.       Я ещё раз торопливо облизал уже успевшие высохнуть от жаркого дыхания губы и постарался не оплошать: — Да, сэр. — Подробнее, малыш.       Ах «подробнее»… — Я хочу, чтобы Вы расстегнули свои брюки, сэр.       Северус оглядел меня жадно, усмехнулся, выпустил мои волосы и, не отступая назад, по-прежнему демонстративно елозя выпуклостью мне по лицу, расстегнул брюки и… И ничего более.       Вот что значит «подробнее». Хорошо же.       Тоже не отодвигаясь, я проговорил, специально задевая губами и выдыхая в расстёгнутую ширинку, надеясь, что его это заводит ещё сильнее: — Я хочу, профессор, чтобы Вы…       Ух, как бы мне это всё высказать!..       Но меня уже несло. Стеснение не пропало, но во мне появилось какое-то мазохистское желание дразнить самого себя, ломать барьеры, наслаждаться каждым словом. Я понимал, что просто обожаю эту игру. Обожаю эту возможность не сдерживаться. Это отличалось от того, когда я сам заводил постельные разговорчики. Сейчас я мог настолько запросто называть вещи своими именами, избегая всяких приукрашиваний, что это звучало даже анатомически. — Я хочу, чтобы Вы сдвинули вниз бельё и оголили свой член, сэр.       От этого контраста вежливости и лишённой налёта социальных норм прямолинейности у меня аж дыхание перехватило. — А я хочу, чтобы мой малыш делал то же самое с собой.       Озвучил свой следующий приказ Северус, медленно выполняя моё пожелание. — Да, сэр. Спасибо, сэр.       Я, стараясь не спешить и не отводя глаз от видневшегося в его ширинке маленького кусочка кожи, расстегнул наощупь все пуговки до единой и стянул трусы вниз. — Дальше. Я слушаю.       Не дал он мне увлечься, и я остался в точно таком же положении, что и он. Пришлось говорить: — Сэр, пожалуйста, достаньте его. — Кого «его», малыш? Кроме нас с тобой, тут нет никакого «его».       Крайне довольно проурчал Северус, ловя меня на попытке избегнуть откровенности. — Сэр, достаньте, пожалуйста…       У меня опять перехватило дыхание, а в животе на миг возникла пустота. И я выдохнул, как перед прыжком в воду: — …свой член и дайте мне облизать. Пожалуйста.       И я уставился Северусу в лицо испуганно-широко раскрытыми глазами, словно спрашивая, справился ли я. — Малыш — молодец. Быстро учится.       Похвалил меня мой самый любимый профессор и, наконец выпустив из тряпичного плена на волю своё естество, взял в руку и провёл головкой мне по губам, строго напомнив: — Не забывай делать то же самое!       Я торопливо полез к себе в брюки, спеша достать и приласкать уже заскучавший в одиночестве, пышущий жаром орган.       Дальше мне уже было не до разговоров, я только механически ласкал себя, всё внимание сосредоточив на действиях Северуса.       А вот он, по-моему, до самого момента разрядки не терял самообладания. Он дразнил, одной рукой держа меня за волосы, а другой направляя свой член и позволяя мне заполучить в рот только самый кончик.       Я тянулся языком, желая пощекотать хотя бы дырочку на вершинке, нырнуть внутрь и слизнуть солёную капельку, но…       Он оттягивал меня за волосы от вожделенной части его тела и лишь размазывал головкой по моим щекам липкие полоски. Приказывал открыть рот и проводил по губам, обрисовывая «О», но не давая почувствовать свой вкус на языке. Входил до горла, но тут же выходил полностью. И опять принимался дразниться, лаская себя рукой у меня перед лицом, размазывая по всей длине выступившую смазку и мою слюну, но не позволяя мне прикоснуться.       И только когда я понял, что от обиды у меня уже слеза скатилась по щеке, он убрал руки и позволил мне делать всё, что я пожелаю. Правда, продлилось это буквально несколько секунд. На радостях набросившийся на него, я так плотно сомкнул губы, так сильно втянул в себя и потом наделся горлом глубоко, аж зарычав от облегчения и радости, что он застонал и надавил мне на затылок, не отпуская, заставляя давиться, но терпеть. Ронять слёзы уже от дискомфорта и сотрясаться вместе с ним в собственном оргазме.       

***

— Спасибо.       Пркаркал я и закашлялся, пока даже не пытаясь встать с наверняка затёкших колен. — Всегда пожалуйста, малыш.       Северус протянул мне уже наколдованный стакан с водой, а на мой недоумевающий взгляд — я привык, что «малыш», как и «сэр» остаются там, в игре, по ту сторону оргазма — он подмигнул: — Я совсем не могу, что ли, понежничать с моим Волчонком?       Я смутился, хотя и понимал, что невероятно глупо смущаться после того, что только что озвучивал.       Но откровенность на грани разврата — это одно, а вот действительно нежности…       Это было приятное смущение. Совсем другого рода.       Я заставил стакан исчезнуть и завозился, заправляя в брюки всё, что не должно высовываться в ширинку — по крайней мере на постоянной основе, — и уже успевший сделать это Северус, протянул мне руки: — Встать сможешь? — Не попробую — не узнаю.       Ну и естественно, я не мог смолчать: — А ты знаешь, что это некультурно — протягивать человеку руку, которая только что была… Вот там, где была твоя. Тем более, когда человек об этом знает?       Но я уже неоднократно приходил к выводу, что пары точно подбираются по соответствию чувства юмора. И Северус в очередной раз подтвердил мой вывод, ответив тем же: — И давно ли ты стал таким брезгливым? Особенно если учитывать, что твой рот только что побывал там же, где моя рука.       Оставалось только рассмеяться и попытаться встать, вцепившись в его заметно липкую ладонь. С кряхтением и стонами утвердившись в вертикальном положении, я тут же наложил нам на руки очищающие чары. — Спасибо конечно, но может быть, твоя щедрость распространится и на брюки с бельём? А то твои слюни на яйцах… Не то чтобы я был против, но у меня сейчас урок. — Ну и кто тут у нас капризуля?       Пробурчал я, очищая нас и одежду, взамен получая какие-то явно медицинские чары на свои колени. — Обожаю магию!       Восхитился я, полностью избавленный от неприятных ощущений. — А я обожаю твой рот.       Тихо проговорил Северус, рывком притягивая меня к себе и глубоко, вдумчиво целуя.

***

— Сев, я не хочу убивать Крошку.       Заявил прямо в лоб ему я, когда наш поцелуй закончился. — Ааа! Так вот чего ты такой отморозившийся последнюю неделю ходил. Понятно.       Кивнул он, подходя к бару и наливая в два стакана буквально по глотку огневиски на пару кубиков льда. — Так и что мне делать?       Словно маленький спросил я, принимая стакан и усаживаясь в жёсткое гостевое кресло. — «Что делать», «что делать»… Не расстраиваться заранее. — Но, Сев! Ты не понимаешь! Мне придётся. И изменить ничего нельзя.       Заупрямился я, сжимая в руке приятно холодный стакан. — Ну что за глупости, Гарри? Ты же помнишь, что говорят умные люди? Даже если тебя проглотил дракон… — Да-да, у тебя целых два выхода.       Перебил я излишне, на мой взгляд, спокойного Северуса и продолжил истерить: — Но в данном случае выхода нет! — Успокойся.       Строго сказал он и посмотрел на меня так, что я сразу же присмирел под этим взглядом и спросил уже куда менее эмоционально: — Ладно. А… а ты видишь выход? Хоть один?       Он кивнул, отпил из стакана и, покатав напиток во рту, озвучил своё видение ситуации: — Когда будешь уничтожать Мантию, предложи своей «матушке» вариант со стиранием памяти Крошке. Не думаю, что он будет сильно против. Особенно если альтернативой будет смерть.       Я смотрел на него и поражался, как за какие-то пару десятков минут он смог разрешить всё мои неразрешимые проблемы. Встряхнул, вывернул наизнанку и снова встряхнул. — Сев, ты настоящий волшебник. Ты это знаешь? — Ты тоже ничего такой волшебник, когда…       И он демонстративно широко раскрыл рот, округляя губы и обводя по кругу языком.       Я только закатил глаза и смущённо рассмеялся. Что скрывать, подобные сомнительные комплименты из его уст мне льстили. — Всё, Волчонок, не грусти и не мучайся. Я пошёл, а ты… Займись чем-нибудь полезным.       Северус залпом опрокинул в себя остатки огневиски, мелодично брякая льдинками в стакане, и поднялся: — Ляг поспи, и всё пройдёт.       Я улыбнулся ему, а он навис надо мной и оглушительно звонко чмокнул в нос, чему я не смог опять не рассмеяться. Ведь на душе теперь было так легко.

***

      Время до вечера тянулось и тянулось, совершенно не желая хоть как-нибудь ускориться.       Я не стал ложиться спать — просто совсем не хотелось, — а наоборот, пробрался под «Отводом глаз» в Запретный лес и попытался принести хоть какую-то пользу.       Пробежавшись по свежеопавшей, душистой и шуршащей от каждого шага листве до расположившихся на изрядном удалении от Замка загонов с драконицами, я принялся наблюдать за обедавшими тамошними обитательницами. Я не пытался прятаться — Зачем? — просто забрался на один из удобных гладких валунов, высившихся целой кучей чуть поодаль от шести загонов. Трёх занятых и трёх же ещё пустовавших. Камни, очевидно, остались неиспользованными после строительства этих монументальных сооружений с каменными, что логично, фундаментами и вмурованными в камень толстенными решётками, перекрывавшими загоны и сверху, на манер потолка.       Итогом разведывательных мероприятий стал разговор с Чарли Уизли. Точнее, монолог Чарли, произнесённый в мою сторону.       Он пришёл и бесстрашно сел рядом, достав из кармана чёрной кожаной куртки пачку сигарет: — Сидишь? Ну сиди. И я посижу чутка.       Он прикурил от зажжённого на кончике волшебной палочки огонька и выдохнул в выцветшее осеннее небо облачко на удивление ароматного дыма.       Я перемялся с лапы на лапу и невольно потянулся понюхать, чем же таким вкусным и необычным пахли явно магические сигареты.       Он усмехнулся, заметив мой манёвр, затянулся и выдохнул струйку дыма в мою сторону: — Нравится? Мне тоже. Приятно пахнут. Главное, бля, — запах драконьего дерьма перебивают, нах.       Я закивал согласно, не видя нужды скрывать своё понимание человеческой речи.       В конце концов, все магические звери умные, ещё и не такое умеют. А «дерьмо» — слово не то что интернациональное, а просто-таки межвидовое. Тем более тут…       Да, порывы лёгкого ветерка доносили от загонов смачное амбре аммиака, серы, жареного мяса и палёной шерсти.       Драконицы порыкивали и пофыркивали, отрывая от предварительно обжаренных бычьих туш кусищи и заглатывая, хрустя пережёвываемыми костями.       Я передёрнулся, вспомнив своё рандеву с хвосторогой и на мгновение ощутив себя на месте одного из бычков.       Чарли уловил, видимо, направление моих мыслей и тоже тяжко вздохнул. Затянувшись в очередной раз, проговорил: — Дааа, не приведи Мерлин, бля, к такой твари ребёнка подпустить. Придумают же, нах. И две-то ничего ещё — китаянка и ирландка, — а вот норвежка… Вот та — сучка злющая, бля! Ух какая тварюга!       Я покосился на болтуна драконолога, а он откровенно посмотрел на меня: — Чё, бля? Думаешь, я, нах, не понял, что ты на разведку пришёл?       Я склонил голову к плечу, не зная, что тут можно — Да и стоило ли хоть что-то? — предпринять. — Видно ж по тебе, бля, что непростой ты зверь. Не анимаг конечно, нах, парни тебя ещё в первый раз проверили, но и не просто зверь ты.       Я склонил голову к другому плечу, надеясь, что моё поведение хоть немного напоминает звериное. Смысла бежать я не видел. Чарли-матерщинник не был агрессивен, на контакт шёл охотно, и я, как шпионы всех времён и народов, решил: надо брать. Решил извлечь максимум выгоды из столь разговорчивого случайного собеседника. Потому сидел и мотал на ус.       На усы.       А Чарли говорил: — Ты, бля, слушай. И хозяину, нах, доложи. Ну или покажи. Как вы там общаетесь? Я ж не знаю, нах. И пусть он всем, бля, расскажет. Китаянка и ирландка… Это красненькая и зелёненькая, видишь? Ай бля, ты же, наверное, цвета не различаешь. Длинненькая такая и вот та, самая крупная, понял, нах?       Ну что мне было делать? Пришлось кивнуть, подтвердить, что «понял, нах».       Чарли на радостях хлопнул меня по загривку и чуть потрепал, а я задумчиво на него глянул:       Это ты так рад, бля, что получится школьников предупредить, или драконологи они все генетически такие бесстрашные, нах? Ты у меня зубки видел? Не видел? Ща, бля, покажу, нах.       И я культурно оскалился и тихо зарычал, предупреждая, что не потерплю фамильярности.       Чарли тут же поднял руки вверх: — Понял, нах. Понял, не дурак, бля. Погладить ты себя не дашь. Ладно, бля. Хотя жаль. Очень хочется мягенького потискать.       Видимо, на моей морде выразилось всё, что я в данный момент подумал по поводу «мягенького» и «потискать», раз он расхохотался и пояснил: — Да, ты не особо мягенький. Неправильно я, бля, выразился. Пушистого хочется вместо этих гигантских задниц чешуйчатых, нах. Ты не подумай, они тоже зверюги ласковые… Ну те, которые в уме. Не вон та, нах, синяя, бля. Запомни, синяя с выгнутой спиной — сука, бля, конченая, нах! Всегда такой была, с самого вылупления. У неё с головой, наверное, что-то не в порядке, нах. Не знаю, зачем её приказали сюда везти? Только проблем нам добавили, бля. Хоть бы сдохла, что ли, нах? Может, на то и надеялась администрация? Эта сука за пять лет жизни двоих из наших обожгла. Мы её так и зовём — Сука, нах. А как её ещё звать-то, нах? Она такая, бля, и есть. Так что не знаю: как с ней справляться станут детишки? Мы её обязательно успокоительным напичкаем, нах, но ведь не до полного засыпания ж, бля. Она ж на арене шевелиться должна будет как-нибудь, нах. Эх, не дело это всё, бля.       Чарли затянулся глубоко, так, что сигарета сотлела наполовину.       Мы посидели в тишине: он курил, а я думал и время от времени чихал из-за налетавших из загонов резких запахов. Потом я решил кое-что уточнить, раз уж предоставилась возможность. Я подобрался к Чарли поближе и дождавшись, когда он обратит на меня вопросительный взгляд, мотнул головой в сторону пустых загонов.       Он не подвёл, понял сразу: — А, удивляешься, нах, почему шесть клеток?       Я на всякий случай кивнул. — Да зря только строили, бля! Когда участников оказалось шесть, нам приказали ещё клетки подготовить. А потом, бля, решили, что пускай просто идут командами по двое, нах. Вот, бля, и… А мы, получается, просто зря поработали.       Ясненько. Говоришь: «…пойдут командами по двое…» Ну что ж… Наверное, так проще будет. Ладно, пойду я. Хорошо покурили, бывай, матюгалка! Ещё увидимся, нах.       Я кивнул Чарли и спрыгнул на землю. — Пошёл? Ну давай, нах. Не забудь, бля, что я тебе говорил: синяя — очень опасна. Прибейте её, мы жалеть не будем, нах. Ну беги, бля, раз уж погладить себя не даёшь.       Ещё меня мужики в чёрной коже не гладили! Чужие. Тьфу.       Но подумав, я подошёл к своему нах-бля-информатору, сел и протянул лапу в шипастом наруче. — О! Ну…       Чарли опешил от моей благодарности, даже матерные присловия растерял, но сориентировался быстро и лапу мне аккуратно пожал: — Ну чё, здорово, нах. Ну бывай.       И я сбежал, заимев себе ещё одну головную боль.       Надеюсь, только в переносном смысле. Чё, нах… Тьфу, бля… Ну ёпрст! Как от слов-паразитов избавляться теперь?! Точно надо поспать.

***

      И я, превратившись в человека, укрылся под чарами и, спокойно пробравшись в Замок, действительно улёгся спать, выпив порцию успокоительного. Северус до вечера ушёл в Отдел тайн, к Барти, так что меня никто не беспокоил.       Ну почти.       Не знаю, то ли Северус какое-то неправильное мне зелье сварил, то ли что-то ещё пошло не так, но…       Разбуженный громким стуком, я продрал глаза, добрёл до двери, отпер и запустил внутрь Адама.       Он протянул мне сдержанно поблёскивавший латунный сосуд с крышкой, узнаваемой характерной формы, явно тяжёлый и выдал: — Это прах Гели. Пусть пока побудет у вас.       Вот тут-то я и осознал, что что-то всё же пошло не так.

***