Дом на утесе

То, во что ты веришь,

навсегда останется твоей реальностью.

      Ужасающие тени, терзавшие, казалось, целую вечность в кошмарах его тело маленькими детскими пальчиками, сжирали душу заживо. Пронзительными чёрными, не моргающими глазами повергали в пучину мрака и боли. Чонгук не смел отвести от нечеловеческого взора своих глаз, до края наполненных страданием. Сквозь непроглядную тьму ужаса, в которой тонул, он постоянно слышал только собственный истошный крик. Сил захлебнуться в этом болоте из боли совсем не было, а страх уверенной крепкой рукой всё время держал на плаву.       Боль. Душевная. Телесная. Все тело ныло, казалось, каждой истерзанной клеткой отслоившейся от костей плоти.

И не было спасенья там,

где нет спасителя.

Кругом лишь тьма.

      Чонгук вынырнул из кромешной мглы, казалось, спустя целую вечность, пребывая в каком-то анабиозе, в спасительном вакууме, холодном и чужеродном, но живом. Он не умер… Чувствовал, что ещё жив.       Чувствовал, что почти не больно.       Через туманную поволоку звуки доносились, словно через толщу стекла. Он видел всё тот же дом, даже самого себя со стороны видел и то, как поругавшись с кем-то незнакомым, просто ушёл.

Как его звали?

Нет, не он… А может…

      Не в силах вспомнить имя, Чонгук всматривался в осунувшийся на диване силуэт с чуть подрагивающей спиной.       А парень-то плакал… Плакал из-за него, точнее из-за Чонгука, который ушёл, хлопнув дверью.       Чем этот парень заслужил такое отношение Чонгука? Он, то есть тот, кто был минуту ранее перед ним, жестоко кричал на этого бедного, запуганного и поникшего парня. Что кричал, не разобрать… Чонгук не мог поверить, что мог поступить так с кем-то.       А затем темнота, все та же пробирающая до костей мгла. Хотелось лишь спастись самому и спасти этого парня, чтобы он больше не плакал, не из-за фантомного Чонгука… Хотелось не позволить даже самому себе обижать его. Силясь разглядеть через иллюзию сна хоть что-то ещё, Чонгук шёл сквозь туман, вытянув руки вперед, пока не нащупал ручку двери.       Яркий свет. Чонгук тёр глаза в попытках сфокусироваться, когда перед его лицом прошёл чей-то мутный силуэт. Фигура незнакомца была точь-в-точь, как того, что плакал. Только… Этот казался абсолютно иным, сильным и… Жестоким.       — Ну привет, мы уже заждались… — парень сел на диван, взяв со столика стакан и отпив янтарную жидкость.       — Кто ты? — Чонгук боялся услышать ответ. Этот парень где-то в глубине души казался ему знакомым, болезненно знакомым.       — Смотрю, ты сильно напугался, — наглая ухмылка. Мимика выдавала эмоции, тому, видимо, нравилось то, каким сломленным Чонгук предстал перед ним. — Я твой писатель, Чонгук. Прислушайся к себе, — приблизил палец, постучав по своему виску. — Я и есть голос твоего разума.       Чонгук с минуту всматривался в тёмные глаза, боясь потерять связь с реальностью. Отчего-то хотелось слушаться. В попытках вспомнить хоть что-то Чонгук ловил знакомую атмосферу, гуляя по дому. Пытался, но тщетно. Дом всё тот же, это он знал, помнил. В этот раз стены не казались Чонгуку зловещими и мрачными. Да и происходящее перестало ощущаться сном. Отнюдь, в доме было светло и солнечно, комфортно и уютно, словно в реальности. Лучи заходящего солнца освещали стены мягким оранжево-жёлтым светом. Вот только этот комфорт на подкорке отчего-то вызывал осторожность. Чонгук уже не видел грани между реальностью и сном, оттого и не торопился верить в происходящее.       Он, изучая дом и сидящего на диване, смотрел словно в первый раз и не узнавал вовсе. Понимал всё же, что это не очередной кошмар, нечто иное. Будто пограничье между двумя мирами.       Красивый, но чужой незнакомец позвал Чонгука подойти к нему ближе, а тот не смел ослушаться. Притягательные мягкие черты вмиг стали жёсткими и грубыми, а в глазах сгустился мрак, что за секунду укрыл Чонгука и этот дом плотным покровом. Темноту развеяли зажжённые сами по себе бра на стенах. Чонгук стоял перед сидящим мужчиной и смотрел, как чужие длинные пальцы скользили вверх по его телу. И вдруг почувствовал себя лишним, хотя по сути только наблюдал за чьими-то действиями. В нём боролись противоречивые желания оттолкнуть и притянуть ближе. Страха, как необходимой и такой родной эмоции, не было. Чонгук знал, что перед ним монстр из его кошмаров, чувствовал подкоркой мозга, хоть и не помнил. Но монстр не пытался сделать больно, он преследовал иную цель.       Чонгук смотрел, как тот встал перед ним, как поцеловал глубоко и развязно, изучая языком рот. Монстр прильнул к шее, поцелуями-укусами пуская по телу разряды возбуждения и страха. Чонгук отдавался во власть, пока рука незнакомца пробиралась по телу выше, к его горлу, чуть сжимая сонную артерию и кадык. Этим рукам хотелось вверить себя, он так устал бороться с кошмарами. Если страх и был постоянным, то он померк в вожделенном напоре. Чонгук не сопротивлялся более, отпустил себя полностью и лишь бесстыдно прижался ближе. Так хотелось внимательнее рассмотреть лицо, но этот монстр то и дело отворачивал от него голову. Лишь тёмные глаза, испещрённые тонкими кровавыми нитями капилляров смотрели в самую душу.       Чонгук их помнил…       Чувствовал, что монстр принадлежал ему.       Против воли или по желанию, ему пришлось стать свидетелем собственной страсти. Чонгук толкался языком в чужой рот, разнузданно, ловя собственные стоны. Смотрел, как одежда бесформенными пятнами падала на пол, как его собственные руки, подхватив красивого, такого желанного парня, опрокинули его на диван. Он видел, как целовал фарфоровой белизны тело, ласкал грудь, покусывая соски, пока писатель, коим себя назвал тот, не забрался на его колени. Он пригвождал его к спинке дивана одним своим тягучим чёрным взглядом. Стоны глухим эхом отразились от стен, когда Чонгук одним резким движением вошёл в податливое тело своего монстра. В яром нетерпении ускоряясь, они поддавались животной страсти. Такой, которая оставляет после себя следы, синяки и глубокие болезненные ссадины. Такой, которая бывает лишь между ненавидящими друг друга влюбленными после ссоры. Им было горячо. Их тела изнывали от желания, извивались под напором безумной похоти. Парень сверху сжимал с силой горло Чонгука, лишь ускоряя движения с каждым толчком. Дышать будто и не имело смысла. Только он и его монстр, остальное не важно. Закрыв глаза, Чонгук почувствовал губы на своих губах. Вопреки удушающей страсти поцелуй казался трепетным, прощальным. Чонгук почувствовал, как ошеломляющий оргазм затопил обоих. Словно внезапно выброшенный на берег, он пытался отдышаться, прийти в себя. Потянулся, чтобы прижать к себе парня, но тот, отстранившись, встал. Обозначив невидимую дистанцию, личный монстр наскоро надел лишь брюки и, взяв сигареты со столика, сел в кресло напротив.       — Это было… — Чонгук не находил слов, отчасти из-за неловкости от произошедшего. — Мы же были знакомы?..       Вся страсть, что была между ними секунду назад, тут же исчезла, словно ничего и не было. Чонгук надел джинсы, смотря на затуманенный профиль. Эти губы… Он их тоже помнил.       — Были, Чонгук, — приподняв голову, монстр с абсолютным спокойствием выдыхал в потолок клубы дыма. — И будем… Я твой писатель, голос твоего разума. Это никогда не изменится, как бы ты ни хотел.       Чонгук смотрел неотрывно, видел, как губы исказились в горькой усмешке.       — Как тебя зовут? Я не могу вспомнить даже имени, но очень хочу.       — Это уже не важно. Ничего уже не важно. Всё закончилось. Дом тебя отпустил, и ты должен уйти, — изящным жестом вполоборота развернувшийся монстр потушил сигарету в пепельнице, стоящей на столике. Подняв свой мрачный, хмурый взгляд, ненадолго задержал его на Чонгуке. — Пора нам прощаться, Гуки… — тёмный взор на мгновение смягчился. Чонгук словно уловил в этих глазах каплю сожаления, тут же разбившуюся об айсберги мрака и холода. — Больше никогда не приезжай сюда. Никогда. Если хочешь жить.       Резкий и оглушающий, противный звук больничных приборов заставил Чонгука заткнуть уши и скривиться. Всё вмиг потемнело, пропал дом, пропал смутный образ писателя, образ его монстра. Сердце наполнилось необъяснимой тоской. Кругом висела мгла, и вновь стало невыносимо страшно испытать ту же боль, которой одаривала его темнота. Чонгук пытался изо всех сил открыть глаза, морщась от запаха медикаментов и стерильности помещения.       — Пациент пришел в себя. Оповестите родных.       И снова темнота, но на этот раз пустая, та, в которую можно укутаться, не боясь что она поглотит заживо. Чонгук явственно чувствовал что прямо сейчас жил, ощущал, как земля где-то глубоко под ним двигалась, стонала и бурлила в потоках энергии. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько живым — наполненным и одновременно пустым, могущественным и одновременно бессильным.       Сколько часов, а может быть, дней, он проспал, Чонгук не знал. Он стал безвременным, не было возможности куда-то пойти или где-то спрятаться. Всё превратилось в ничто.       Голоса в какой-то миг пробудили, казалось, от вечного сна. Чистый разум Чонгука сейчас был непосильно тяжёл. В висках отдавало острой болью, а диалоги, что он слышал, ощущались резью по стеклу.       — И долго он здесь ещё пробудет?       — Вы же понимаете, у пациента произошел рецидив после того, как были замечены первые улучшения. Рано говорить об общей палате. Сейчас только время. Нужно дождаться, когда он полностью придёт в себя.       — Что с ним тогда произошло?       — Сильные нарушения в когнитивной сфере. Явные и довольно специфические нарушения памяти. На момент рецидива речь была абсолютно бессвязная, как вы помните… Сложно понять, что спровоцировало ухудшение, ведь пациент толком ничего и не вспомнил.       — Он совсем ничего не говорил о том, что было полгода назад?       — В полиции задавали тот же вопрос. Нет, к сожалению, мы подошли к началу, но не смогли углубиться. Пациент даже не вспомнил, как покинул страну. Всё, что было получено, классифицировалось как галлюцинации и не имело отношения к уголовному делу. Были моменты просветления, но и в них пациент просто молчал.       — Невозможно видеть его таким… Я, наверное, пойду. Тем более, время посещения уже почти вышло.       — Понимаю, как вам тяжело, господин Мин. Я провожу вас. Вижу как вы смотрите на него, но не хочу давать вам ложную надежду. Господин Чон за полгода от преморбидной стадии перешёл в стадию сильнейшего рецидива. Приобретённая шизофрения достаточно непредсказуема, потому что вызвана психологической травмой. Как только просветление достигнет нужного уровня, вы сможете поговорить с ним, а не с его спящим разумом.       Дверь захлопнулась, и раздражающие слух Чонгука голоса стихли. Он настолько был напуган услышанным, что побоялся подать даже вид, что проснулся. Ещё страшнее было для него впасть в забытье вновь…       Когда чуть позже медсестра вошла в палату, Чонгук смотрел на неё испуганно, но всё же попытался связно попросить воды. Та тут же вышла и вернулась с графином и стаканом, а за ней следом вошёл и врач.       — Как вы себя чувствуете, господин Чон?       Тот же голос, что и раньше.       — Словно очень… — Чонгук замялся, было так сложно подбирать слова, — ...долго спал, доктор.       — Вы молодец, хорошо справляетесь. Сейчас вам нужен полный покой. Чуть позже мы проведём необходимые анализы. Ничего не бойтесь. Мы на вашей стороне и желаем скорейшего выздоровления.       — С-спасибо, доктор, — Чонгук нервно перебирал пальцы.       — Как только вам станет лучше, вас навестит семья и друг.       — Нет! Никого не хочу видеть, — вспылив, он стих, уже добавляя чуть ли не шепотом: — Не в таком виде. Не так.       Доктор, стоявший у койки, подошёл и сел на её край. Мужчина-кореец, на вид лет сорока, протянул руку, касаясь скреплённых в замок пальцев Чонгука:       — Как скажете. Ваше спокойствие для нас в приоритете.       — Друг… Приходил… — Чонгук поднял взгляд, робко посмотрев на доктора. — Юнги?       — Да, господин Чон, приходил господин Мин Юнги. Значит, вы помните его…       — Да, помню. Хочу его видеть, — Чонгук смотрел робко, будто не просил, а умолял. Не каждый день лежишь в психиатрической больнице, ему ещё предстоит понять, как тут всё устроено.       — После необходимых анализов и бесед мы пригласим его обязательно. Я, как ваш личный врач, должен быть уверен, что вам вновь не станет хуже. Мы с вами уже полгода лечимся и только сейчас знакомимся, как вы видите.       Чонгук измученно улыбнулся и кивнул, а доктор, поднявшись, сделал пометки в личном деле и покинул палату.       Затем начался долгий период реабилитации. Мозг был словно желе, перемолотое в блендере, Чонгук с трудом мог прочесть даже таблички на нескончаемых дверях кабинетов, расположенных вдоль длинного белого коридора. На окнах первого этажа, где он лежал, были решётки, которые совсем не добавляли оптимизма. Периодически в коридоре были слышны душераздирающие крики и тяжелые шаги медбратьев. Единственное, о чём Чонгук мечтал, это поскорее выбраться отсюда.       Процедуры. Приемы пищи. Сон. Прогулки. День за днем. Обещанной встречи с Юнги всё ещё не было, хоть и прошло уже около трёх недель с того разговора с доктором. Может, прошло и больше, а может и меньше. Чонгук путался даже в цифрах.       Постоянные встречи с психиатром не проясняли картину произошедшего. Доктор ничего не рассказывал, только ненавязчиво справлялся о самочувствии и о том, что снится Чонгуку. Уверял, что у того проявились значительные улучшения. Но Чонгук этих улучшений не замечал. Ему не снились сны, сознание — словно чистый лист. Он был по сути и рад этому. Не хотелось вновь тонуть в бессвязных кошмарах. Чонгук бы не спал вовсе, но назначенные медикаменты работали по часам и к вечеру его неуклонно тянуло в сон, стоило коснуться головой мягкой подушки.       Дни тянулись нескончаемой вереницей. Чонгука стали выпускать одного на территорию больницы. Он любил подолгу сидеть в саду днём, слушать пение птиц и шелест листвы. Тогда-то, примерно спустя месяц просветления, он впервые и увидел знакомый силуэт. Чонгук, не мешкая, осмотрелся и пошёл за ним, но не найдя никого, вернулся в палату. Побоялся рассказать докторам, решил выяснить сам, галлюцинация это или кто-то наблюдал за ним издалека.       С того дня он каждый день видел его. И когда видел, тепло разливалось в каждой клеточке тела. Необъяснимое чувство, словно нашёл недостающий пазл. Будто этот силуэт, этот человек — самое родное, что у него было.       Психиатр выдал ежедневник с ручкой, попросил записывать в него все свои мысли. Чонгук так и делал. Между процедурами, приемами пищи и медикаментов, прогулками, он залезал под одеяло в своей одиночной палате и писал… Писал ему, тому, кого неустанно каждый день чувствовал за своей спиной, пока не погружался в сон.

Так странно… Я ничего о тебе не помню. Может, тебя и не было?

Он писал письмо в пустоту. Складывал мысли в дневник, словно разговаривал с невидимым гостем, с проекцией собственного разума, чья оболочка не имела чёткого очертания. С тем, кто держал его мысли на плаву.

Прокручивая свою жизнь, я явственно чувствую тебя до сих пор, но не могу, боже, я не могу тебя отыскать. Где ты?

Горькая усмешка тронула красивые губы. Он лежал, перебирая карандаш между исхудавших, узловатых пальцев. Солнечный луч, украдкой просочившийся в окно, бесцеремонно падал на его постель и дневник.

Из меня словно клочками выдернули, вырезали важное,

оставив на душе только твои отпечатки.

Прости.

Я слишком сильно помечен тобой, чтобы забыть, толком даже не помня.

Доктор говорит мне, что это из-за шока и временно, я обязательно вспомню, когда буду готов морально принять правду. Он говорит, я иду на поправку. Я обязательно вспомню…

Только подожди.

Прошёл уже целый год, как я в психиатрической больнице…

Как же сильно ты разбил меня?

Оборачиваясь, будто за ним кто-то мог наблюдать, он вновь и вновь ловил себя на мысли о том, что записи в его дневнике незнакомец никогда не прочтёт. Как выглядел тот, кому он писал? Кто следовал за ним по пятам серой тенью? Он не знал… Каким голосом когда-то говорил и как смотрел на него? Но осознавал, что тот попросту был. Есть. Не мог не быть… Тень этого образа следовала за Чонгуком, пока он находился в клинике. Его воспоминания собирались по крупицам, так и не подойдя к сути. Он знал, как сильно зависим, как плотно некто засел в его разуме, послужив всему произошедшему причиной. Доказательством когда-то существовавшего, близкого была его собственная истерзанная, полумёртвая душа. Как и потускневший лист бумаги, служивший закладкой дневника, на котором грифелем были выведены чужой рукой слова, смысла которых он до сих пор не понимал.       Психиатр отдал этот клочок, в надежде, что Чонгук что-то вспомнит. Но тот вспоминал только необъятный страх и мрак.

Ни при каких обстоятельствах не открывай ему дверь.

Он опасен, просто поверь мне.

      Погруженный в собственные разбросанные по углам сознания мысли, Чонгук часами смотрел в потолок, трогая кончиками пальцев шрамы на левой руке.       Монстр сделал это с ним, тот, кому не надо было открывать дверь. Чонгук был почти уверен в этом.       Пустота.       Больничные серые будни и невозможность что-то вспомнить.       В один из дней его предупредили о встрече с Юнги. Чонгук долго готовился, укладывал водой из-под крана отросшие волнистые волосы, собирая их в пучок на затылке. Брить лицо самому не разрешалось, поэтому утром он попросил об этом медсестру. Нервничал, как перед свиданием, но когда на него в зеркало посмотрело осунувшееся лицо с подобием улыбки, Чонгуку стало горько.       Почти здоровый. Почти…       И вот он. Друг. Сидел напротив него за столом, сложив руки в замок. Чонгук знал, что эта поза означала. Они оба часто замыкались в себе, он это помнил, помнил всего Юнги. Вот и тогда они смотрели друг на друга проникновенно, но с некой опаской и просто молчали. Долго. Пока, не выдержав, Юнги не развеял тишину. — Как самочувствие? — начал он, сжимая в руках небольшой листок. — Хорошо. Доктор говорит, иду на поправку, — Чонгук коснулся выбившихся из пучка прядей волос, заправив их за ухо. — Отлично… Твои мама с папой передают тебе привет, очень хотят увидеться. — Я пока не хочу, не могу то есть… Должен разобраться в себе, — его руки исхудали. Он то и дело нервно поддевал подстриженными ногтями кожу на пальцах. — Хорошо… — оба смотрели куда угодно, но не друг другу в глаза. — Юнги, ты знаешь откуда эти шрамы у меня на руке? Они всегда были? — Оживился Чонгук, задирая широкий и длинный рукав футболки и показывая сгиб руки. — Я… — тот нервно сглотнул, развернув листок, — Нет, я не знаю. — Что это? — Чонгук нахмурился, с усмешкой выдернув клочок бумаги из рук. — Чонгук, — Юнги выдохнул, — это вопросы, которые мне разрешено тебе задавать. — Глупость какая… Мне же уже лучше, к чему это всё? — скомкал и бросил лист на стол. — Не нервничай только, ладно? Тебе нельзя. — Юнги, я не нервничаю. Ты можешь рассказать, что произошло? Я уверен, ты что-то знаешь. Вы все знаете, но скрываете от меня… — Чонгук откинулся на стуле, поворачиваясь и смотря в окно. — А что ты сам помнишь? — Только какой-то мрачный дом. Но всё это больше походит на кошмары. В голове полная каша. — А где этот дом находился? Ты это помнишь, Чонгук? — Юнги коснулся его руки, лежащей на столе. — Как где, в Корее… — Чонгук повернулся и посмотрел на него удивлённо. — Нет, Гуки… Этот дом на Фарерских островах. Ты поехал туда… — Юнги замялся, не зная говорить или нет. — С ним. — Что ты несешь, какие острова? — Чонгук улыбнулся нервно. Всё это казалось ему полным бредом, но он всё же решился спросить. — С кем я туда поехал? — Чонгук, успокойся. — С кем я туда поехал, Юнги?! — Ты пугаешь меня сейчас, друг. Чонгук взял себя в руки, стараясь дышать глубже. — Просто ответь, Юнги… — Ты был там со своим парнем, Тэхёном.       Разразившись смехом, Чонгук согнулся, стирая слезы с лица. Его друг нёс какой-то полный несусветный бред. Сколько Чонгук себя помнил, после расставания с Юнги, он больше ни с кем не встречался. Да, возможно кто-то понравился, возможно он даже в кого-то влюбился, раз образ не выходил из головы, но встречаться… Чонгук работал программистом, лишь изредка выезжая в офис. Он же не мог забыть отношения с человеком, с которым даже провёл отпуск за границей.       В висках застучало непрошеной болью.       — Уходи, Юнги. И больше не приходи пока, пожалуйста, — нервная улыбка сменилась безразличием и холодностью. Чонгук должен беречь свою психику, ковыряться в себе слишком больно. А он боли больше не хотел.       Ещё через несколько месяцев пребывания всё в той же частной психиатрической клинике Сеула, Чонгук согласился на встречу со следователем. Тут уже взыграл интерес. Не то чтобы Чонгук что-то вспомнил, но те слова, что произнёс Юнги, посеяли зерно сомнения.       Этот вросший пластырь из забытья пора было срывать, как бы больно не было.       Психоневрологическая частная клиника Самджун Хилл располагалась в центральном районе Сеула. Снаружи она меньше всего походила на больницу для невменяемых: там были новые красивые корпуса и длинные зелёные аллеи с цветущими в это время года сакурами. Место напоминало пансионат, если не подойти ближе и не увидеть на окнах решетки и силуэты обезличенных людей. Вдоль аллеи, после выхода через один из КПП, располагались белоснежные административные здания и жилые дома сотрудников — стиль модерн намекал на то, какие средства были вложены в эту клинику.        Чонгука вели через основную территорию больницы и украшенные лужайки. Он вдыхал чистый воздух с примесью запаха подстриженной живой изгороди и аромат бархатных деревьев и сосен. Цветущие ветвистые сакуры, растущие вдоль аллеи, были нежны в своей природе. Хотелось сесть на лужайке среди разнообразия деревьев, больше напоминавших парк, и никуда не спешить.       Переход через охрану на территорию административных зданий и оформление необходимых бумаг сопровождающими его медбратьями не заняло много времени. Дальше были нескончаемые коридоры и белые лестницы. Сердце, которое заполошно заходилось в груди, не давало покоя. Чонгук не знал, чего ему ждать от этой встречи. В просторном светлом кабинете, похожем на переговорную, лечащий врач представил ему следователя — им был мужчина в годах — и личного адвоката, нанятого его родителями, — высокого, презентабельного вида мужчину лет тридцати пяти. Пока Чонгук садился в кресло напротив мужчин, врач демонстративно подготовил лекарства. Видимо, он боялся рецидива, так думалось Чонгуку.       — Как вы себя чувствуете, господин Чон? — начал следователь.       — Хорошо, — Чонгук ответил сухо, удобнее устроившись в кресле. Он чертовски устал отвечать «хорошо».       — Мне нужно задать вам несколько вопросов. Согласны на них ответить?       — Да.       Адвокат одобрительно кивнул.       — Где вы были в начале августа прошлого года?       — Не помню. Дома наверное…       — По нашим данным, вы вылетели в Великобританию, а затем через несколько недель совершили перелет на Фарерские острова. Помните что-то из этого?       — Не помню.       — С вами также был гражданин Южной Кореи по имени Ким Тэхён. Помните его? В каких отношениях вы с ним состояли?       — Прошу помедленнее, вы давите на пациента, — обратился психиатр к следователю.       — Нет, я не помню его, — ответил Чонгук, а сам прокручивал имя в уме, силясь вспомнить.       — По нашим данным вы снимали дом в отдалении на краю острова, — следователь открыл папку, пробегаясь глазами по результатам расследования. — Вас также не единожды видели в городе. В тот день, когда вы должны были вылететь с острова, никто из вас двоих не явился в аэропорт. Несколькими днями позже поступил звонок в службу спасения.       Чонгука охватила тревога.       — Чонгук, — следователь приблизился, поставил локти на стол и, посмотрев в глаза, продолжил: — Вы помните, как звонили в службу спасения?       — Н-нет… — Чонгук сжал ручку кресла, в смятении посматривая на доктора.       — Чонгук, вас нашли в крови в этом доме. И не единого следа гражданина Кореи Ким Тэхёна. Будто тот испарился. Его объявили в международный розыск четырнадцать месяцев назад и до сих пор не нашли.       — Я н-не помню ничего из этого…       — Чонгук, сосредоточьтесь. Есть подозрение, что в пылу ссоры вы столкнули его с обрыва в море, — следователь встал, нависая над столом. — Чонгук, какова вероятность, что вы могли убить Ким Тэхёна?       — Я? — глаза слезились, но Чонгук поднял их на мужчину, силясь дать чёткий ответ. — Я не, я не… Я не делал, нет, нет, я не мог… — Чонгук судорожно отрицательно мотал головой, сильнее вжимаясь в кресло.       — Достаточно. Господин Чон ответил на ваши вопросы. За неимением необходимого количества улик, вы не имеете права задавать моему клиенту обвинительные вопросы, — адвокат встал и подошёл к Чонгуку.       — Я ещё не закончил, — рыкнул следователь.       — Нет, на сегодня всё, на лицо ухудшения, — доктор снял очки, потирая переносицу. — Я не могу допустить, чтобы вы своими допросами перечеркнули многомесячное лечение.       Доктор вызвал медицинский персонал. Двое незамедлительно вошли в кабинет и повели отрешённого Чонгука обратно в лечебный корпус.       — Я не... я не... я не убивал… — повторял Чонгук всю дорогу. Он больше не слышал, что происходило вокруг него, просто следовал туда, куда его вели.       Не такую правду он жаждал узнать.       В сознании вспышкой всплыло красивое лицо со снимков из материалов дела. Чонгук успел его рассмотреть, жадно впиваясь взглядом в перевёрнутые фотографии.       Ким Тэхён…       Он вспомнил глаза, полные любви вперемешку с тоской. Волнистые волосы, что ласкал ветер. Морской ветер, пробирающийся в ноздри.       «Ты должен вспомнить всё, Чонгук…»       Родной голос в подсознании пробирал до костей.       Чонгук как никто другой знал, насколько сильной бывает моральная боль по сравнению с физической.       Тень обрела облик, а Чонгук потерял покой.       Он даже не почувствовал, как уже в палате ему вкололи успокоительное. Проваливаясь в необходимое забытье, Чонгук одними лишь губами прошептал:       «Тэхён, я найду тебя…»