Нирвана

Хорошее начало семестра: связался с мафией, подсел на наркотики, ещё и в больницу попал. Фута пролежал тут всего несколько дней и уже слился с койкой, познал дзен, если так будет угодно: здесь кормят, поят, всё, что ему нужно делать, так это соблюдать советы врача и нажимать на звонок, если ему неудобно. Котоко не сильно его покалечила. Но если бы жильцы дома не помогли ему и не испугали эту идиотку, он бы написал завещание кровью прямо на стене в переулке: тело сестре и отцу, приставку племянникам, «Микото, ты пидорас». Ему бы он даже больной глаз не завещал, от него всё равно никакого толку. Прежнее зрение к Футе не вернётся, а отцу пришлось заплатить за операцию, — травмы оставлять нельзя, — и теперь сын чувствовал себя вдвойне виноватым и обязанным. Всю картину семья не знала. Для них Футу просто побили в подворотне, — бывает, случается, не повезло; он же знал, что его за отсутствие мозгов наказала судьба. Будет уроком. Каждый день его навещала сестра, и как бы хотелось, чтоб она осталась подольше. Впервые желал послушать её «женские разговорчики» и прочую мишуру, да, ему это интересно ровно настолько же, насколько интересно слушать про бактерии. Однако его жизнь могла оборваться в любую минуту. В этот раз Футу спасли, он отделался мелкими травмами; в следующий он может и умереть. Исчезнуть, не попрощавшись с семьёй и друзьями, не сделав ничего полезного для этого мира. Просто... Исчезнуть. Раньше мысли о смерти были всего лишь предположением «а что, если». «Что, если я умру? Как будут жить сестра и отец? Друзья будут помнить обо мне?» Наверное, не совсем нормально представлять собственную смерть и похороны во всех деталях, представлять, как близкие по тебе скучают, а ты об этом никогда не узнаешь. Хотел «исчезнуть» на время, чтоб понаблюдать за жизнью родственников без него. Такая дурацкая «мечта» подростка, страдающего максимализмом. Но сейчас это звучало пугающе и тревожно, ибо перестало быть минутной слабостью и детской глупостью. В одиночестве мысли сводили его с ума, но это всё, чем он мог себя развлечь. Телефон нельзя, а телевизор порядком надоел. Ничего нового там всё равно не расскажут, — по крайней мере, нового для Футы. Да и смотреть фильмы буквально одним глазом не очень весело, хотя бы потому что он, блять, один. Фута поправлял повязку время от времени, проверял зрение, будто надеялся, что оно чудом восстановится и он больше не будет ловить “error” каждый раз, как смотрит в окно. По началу он плакал в подушку, понимая, что сам виноват, что сам довёл себя до больницы; затем взглянул на это под другим углом — сука, единственным, — и стало даже забавно. Микото. Этот ублюдок. Что с ним теперь делать? Может, Котоко уже пришла по его душу, и он поэтому перестал звонить и писать? Фута был бы счастлив, если бы они наконец поубивали друг друга и больше никогда не появлялись в его жизни; он бы пришёл на их могилы и не постеснялся их осквернить. Но, к сожалению или к счастью, он порядочный гражданин, потому лишь ухмыльнётся, глядя на их надгробия. Представит, как они гниют в земле и страдают в Аду; хоть где-то Микото перестанет быть привлекательным чёртом и покроется мерзким мылом. Дверь в палату приоткрылась; сестра отходила поговорить с врачом и вернулась, чтоб, видимо, попрощаться, — она уже надела куртку и собрала сумку. — Милый, кто-то из друзей пришёл. Впустить? Друзей... Наверное, Румери. Не так давно говорил, что сможет навестить Футу в ближайшее время. Из всех троих он был меньшим злом, какое можно вообразить, — скорее всего, начнёт тараторить про какую-нибудь новую игру или читать несмешные анекдоты. Слава тебе Господи, что не рэп. Это было ужасно. — Ну, пусть заходит. Он прикрыл глаза — глаз — и лёг поудобнее на подушку, ожидая, когда сестра приведёт тайного гостя. Скоро уже нельзя будет принимать людей, — Фута сможет побыть наедине с собой и помучиться также наедине с собой. Хотя с «переездом» ему стало слишком скучно, потому целый день он проводил в постели, не желая вставать и как-либо двигаться, потому увидеть кого-то, кроме стрёмных людей в телике, не помешает. Он бы так и заснул, если бы не услышал знакомый голос. Скрипучий, до боли противный голос, что сливался в единое целое со звонким, как апрель, голоском сестры. — Я вас никогда не видела. — Мы познакомились недавно. Он распахнул дверь и торжественно похлопал, заявляя о себе, мол, «встречай своего господина». Фута мельком взглянул на него и сразу спрятался под одеяло, отвернулся к стене и тихо выругался. — Можем потом поговорить с вами наедине? — Подобное приветствие Микото её встревожило, однако она, скорее, заинтересовалась его странным поведением. — Конечно, дорогая. Она спокойно откланялась, а Фута уже начал читать молитвы — без шуток. Он готов уверовать, спать в храме, только бы не пришлось общаться с Микото. Почему он вообще вспомнил о нём спустя столько времени? Почему его ещё, например, не сбила машина? Или там, он не поскользнулся на лестнице и не свернул шею... Живучая же тварь. Или он пришёл завершить этот ужасный месяц и наконец сказать, что Фута полностью свободен? Микото пододвинул стул к кровати и сел рядом, явно не торопясь «будить» Футу. Микото точно знал, что тот не спит, всего лишь тянул время, напрягая одним своим присутствием и долгим молчанием. Прожигал пристальным взглядом «жертву», не торопился завести разговор. Возможно, всё ещё злился, осуждал Футу за самоволие и помнил, как тот ударил его в нос. Надо было его прямо там и добить, Шидо зря полез их разнимать. — Мой бедный братец, как ты? «Не зови меня братцем». Микото навсегда испортил это невинное слово, впрочем, как и любое другое, что звучало из его уст. — Уходи. — Ну, брось. От меня даже не пахнет духами. — Съебись, крыса. Какая щедрость — перед приходом в больницу снизошёл до простых смертных и, так уж и быть, не вылил на себя бочку тошнотворного одеколона. Поди ещё и оделся прилично, не сутенёром? Фута, может, и открыто оскорблял его, на деле заметно дрожал и терпел жар в теле. Чёрт, Микото даже не накинется в ответ? Он совсем не злился за пятницу тринадцатое? Фута ведь лежал прямо перед ним, открытый и беззащитный, и всё равно он и пальцем не прикоснулся к одеялу. — Скажи мне это в лицо. Фута вскочил с кровати, и у него сразу закружилась голова; твёрдо взглянул на горделивого Микото, сдерживая желание снова ему втащить. — Не хочу тебя видеть, понял? Убирайся. — Не злись так. — Почему преследуешь меня? Ещё не понял, что... — Понял. — Микото вздохнул и сложил ладони, словно приготовился к серьёзным переговорам. Вовсе не обиделся на ругательства Футы, даже довольно улыбался в своей хитрой манере. — Я понимаю, солнце моё. Почему бы нам спокойно всё не обсудить? — Ты кусок дерьма, что тут ещё обсуждать? Этого придурка вообще ничего не берёт. Фута скалил зубы, думая, чего бы такого обидного сказать, чтоб его оставили в покое, — но Микото прервал его мысли, погладив по правой щеке. — Хорошо. Можешь оскорблять меня сколько угодно. — Поправил чёлку, чтоб было лучше видна повязка, заправил прядь за ухо, — обычно так делала только сестра. — Тебе сильно досталось. — Это из-за тебя, ублюдок. Это твоя вина. — Да, верно. — Но и моя тоже... — А вот это неверно. — Микото приподнял его за подбородок, и Фута впервые отвёл взгляд. — Забудь это слово. Чёрт, почему он всё ещё так безвкусно флиртовал? Сейчас вот вообще не то время, когда Фута хотел смотреть в его бездонные-красивые-бла-бла-бла глаза и любовно вздыхать. Фу, ну и гадость. А всё равно смутился, потому что думал: теперь-то ему точно придётся ответить за слова. — Мы ведь... ту девушку... Как бы он ни хотел смыть кровь со своих рук, старосту к Микото привёл именно он. И если бы он подумал головой хоть раз и не был таким наивным придурком... Микото наклонился к уху и, чтоб никто не подслушал их разговор, прошептал: — Убили. От этого слова у Футы пошли мурашки по коже, однако сильнее он вздрогнул от лёгкого поцелуя в висок. — Но ты не виноват. Запомни это. Микото — профессионал. И, очевидно, не впервые убивает. Потому рядом с ним Фута — ничтожный комок из сожалений, боли и сахарной мякоти, что растаял от одного хорошего слова. Ему ещё учиться и учиться... Однако, нет. Чего это он? Фута не хотел видеть этого ублюдка, пусть обольёт себя бензином и подожжёт. Пусть, блять, прыгнет с башни. Но. У Микото ещё есть незаконченное дело, — вернее, дело, которое на него желал повесить Фута. — Нужно кое о ком сказать... — Котоко? Фута сразу сжал простынь; это имя скрипело на зубах и ещё отдавало болью в ребро. Да, именно она. Котоко же из кожи вон лезла, чтоб узнать про исчезновение подруги; и больше всего Футу бесило, что он стал первой целью. Она ведь не успокоится, пока не вытравит обоих с этого света? Так почему бы теперь не использовать Микото? Надо всего лишь снова разыграть бедного, страдающего мальчика, чтоб ему стало жалко своего ненаглядного «возлюбленного». Ибо это всё, на что Фута был сейчас способен. — Как ты узнал про неё? — Всё просто. — Микото отстранился и достал телефон, — чужой, в милом розовом чехле и с брелком в виде клубники — заметно, что девчачий. — Это телефон той девушки. Иногда проверяю на нём сообщения. «Зачем ты его себе оставил?» — Значит, Котоко ей до сих пор пишет? Он прошёлся по перепискам и открыл нужную, показал Футе последние входящие от Котоко. «Я этого Микото из-под земли достану». «Видишь ли ты мои сообщения на том свете?» «Могу ли я верить, что ты ещё жива?» От последнего ему кольнуло сердце. Вряд ли виновата трещина в кости, что уже несколько ночей мешала спать. Пусть Фута и ненавидел девушку, — как бы, не без причины, — мог понять, почему та не хотела мириться с уходом старосты. На месте Котоко... он бы тоже сошёл с ума. — Бедняжка. Ничего, как-нибудь переживёт. — Микото спрятал телефон в куртку. — Буду проверять, что она там пишет. — Это ужасно... Хотя Фута не будет врать. Он желал видеть её страдания. И страдания Румери... тоже. Он не внушал доверия, и беспокойство на его счёт до сих пор оставалось; может, в глубине души Фута и мечтал дружить с ним, ведь несмотря на очевидные недостатки, он всё ещё обычный человек, что лично ему не сделал зла. А всё равно мысленно висел на доске для дартса с натыканными в лицо дротиками; пожалуй, в этом «соревновании» он занял бы третье место. Котоко — второе. И первое досталось Футе. Потому что мастером игры в дартс тут был лишь Микото. — Не бери в голову. Тебе бы отдохнуть, а дальше — посмотрим. Вдруг он полез в карман, и оттуда показался белый конверт, украшенный яркими стикерами, больше похожими на граффити. Напоминало о том злополучном переулке. На пустом месте ровным почерком выведено: «Каджияма Фута». — Твоя награда. За работу. — Это деньги? — А что же ещё? Бери. Микото огляделся, будто бы за ними действительно следили, ткнул конвертом ему в живот, настойчиво намекая взять. Однако Фута лишь пристально смотрел в глаза, хмурился на эту жалкую попытку его подкупить. Нет, просто дать ему денег за молчание — недостаточно, чтоб быть хорошим человеком. — Нет. — Ты выплатил долг, можешь взять... — Нет, не возьму. Фута будет стоять до последнего. Да, он уже запачкал руки, и его по праву можно было назвать убийцей. И всё же он не подонок вроде Микото. Он не собирается зарабатывать таким грязным путём. — Микото, что стало с трупом? — Кремировали. Прах оставил себе на память. — Можно ли вернуть его семье? — Он ожидал, что ответ будет отрицательным. Конечно, Микото так легко не расстанется с «трофеем», ибо ради него пришлось пройти большой путь. Особенно Футе. — Вместе с деньгами. — Ну, конечно. Можно. Он просто пожал плечами, будто это обычное дело. Ему не показалась странной просьба, или он всего лишь готов пойти на уступки, раз уж Фута вдоволь поработал? — То есть, правда? Ты просто вернёшь прах её родителям? — Почему нет? Они, наверное, убиваются с горя. Фута сомневался, что если передать им «труп» дочери, они станут счастливее и не пойдут искать убийцу. Но раз это их дочь, она должна вернуться домой с хотя бы маленькой компенсацией, которая всё равно не заменит живого человека, даже часть от него вряд ли составит. Однако Фута бессилен перед судьбой — мёртвые не возвращаются. — Тебе ли не всё равно? — Фута, я по-твоему кто? Чудовище? — «Ответ очевиден». Чудовище, монстр, сколопендра, — что может быть хуже сколопендры? — Для нас семья — это главное в жизни. Ты ведь тоже любишь сестру? Он напрягся, думая, что сейчас вновь услышит какую-нибудь гадость. Микото может сколь угодно оскорблять его и запугивать, но пусть их тёрки останутся только между ними, и туда не будут втягивать сестру и отца Футы. Они не должны знать, — пока что, — о занимательных приключениях младшего и его безмерной тупости. Как взрослый, он ведь должен решить всё сам, а не наседать другим людям на уши. — О, спокойно. Она прекрасная женщина. Так о тебе заботится. — Фута лишь закатил глаза, — вот и снова над ним издеваются, словно он маменькин сыночек. Или сестричкин братик, кем бы там Микото его ни видел. — У меня ведь тоже сестра есть. Я бы любого убил за неё. — Звучит не очень... — Разве ты бы не сделал так же? Что за проверка на «вшивость»? Если Фута скажет «нет», его наконец оставят в покое? «Да» — затащат в ещё какую-нибудь мутную авантюру, и теперь-то Микото доведёт его до гроба? Чего бы он не добивался расспросами, Фута хотел побыстрее уже избавиться от него, а не ждать, когда придёт медсестра и проводит Микото на выход. Спустя неделю он не изменился почти никак, — всё такой же распиздяй на вид, строящий из себя невинного мальчика с обложки, — но Фута заметил небольшое отличие. Возможно, оно всегда там было, просто он настолько привык к этой неприметной детали, которая стала частью идеального образа Микото, что перестал обращать внимание. Неотрывный взгляд, ищущий в лице Футы что-то кроме осуждения; Микото совсем расслаблен, не загружен разговором, но где-то в глубине глаз читалась ничем не прикрытая ненависть. Каким бы Микото ни казался добродушным и спокойным, тайно он хотел рвать и метать, — и если Фута продолжит грызню, кто знает, чем закончится приём гостей для больничной палаты номер три. — Ну, может быть. Но сам понимаешь, я слабак. — Просто ты хорош в чём-то другом, не в убийстве. — Это не тот навык, который бы Фута хотел «прокачать». — Ты бы в любом случае избавился от того, кто сделал твоим близким плохо. Родителям, сестре. Неважно. В этом заключается наш принцип. Притворяться дураком всё равно не получится, на Котоко его игра не сработала, и здесь вряд ли поможет. Фута только кивнул, неловко улыбаясь, думал: «Какой, сука, приставучий», — и молчал, лишь больше разряжая воздух в палате бессмысленной тишиной. Ему не был интересен разговор изначально, не были интересны деньги, и связываться с шайкой бандитов он не горел желанием. Почему бы Микото не найти другого человека, поглупее и понаивнее, и не запрячь в грязную работу? Наверняка в его жизни было бесчисленное количество идиотов, или даже идиоток, — используй, не хочу. Но Микото всё равно возвращался и стучался в одну и ту же дверь, обшарпанную временем и заклеенную надписями «не входить», рвал предупреждающие ленты и снова пытался сломать ручку, чтобы попасть внутрь. И попал же. Разворотил в доме всё, за что зацепился взгляд, разбил вазы с засохшими цветами, поднял пыль с ковров, — но оставил окна целыми. Он, похоже, заметил, что тот замялся, и осторожно тронул за плечо. Микото притянул его, погладил по волосам, будто именно Футе тут нужно было усмирить свой пыл и на секунду забыть обо всех неудачах. Будто именно у него напряжены пальцы и кадык. — Для меня ты часть семьи. — Только сейчас Фута заметил, что от него действительно не пахло одеколоном, зато несло сигаретами, словно перед посещением он скурил всю пачку. — Ты всегда можешь обратиться ко мне. — И это после того, как я... — Как ты ударил меня, да. — «И всё равно продолжаешь флиртовать?» — Но я не злюсь. Сам таким был. — Мог бы сразу начать с этого. — Верить ему на слово себе дороже. Однако Фута поддался на притворные нежности, цепляясь за куртку и утыкаясь лбом в плечо, — замурлыкал бы для пущей жалости, всё-таки пока Микото его обхаживал, он мог водить его за нос сколь угодно. Фута, по сути, уже его обманул, и не единожды. — Насчёт Котоко не волнуйся. Я разберусь. Верно. Пускай Микото разберётся вместо него.

***

Фута стоял перед железной дверью, держа в руках конверт и маленькую фарфоровую урну с рисунком гиацинтов. Надпись на обёртке больше не колола сердце, хоть Фута и винил себя в произошедшем; за то время, что он провёл в больнице, успел немного охладеть к смерти когда-то симпатичной ему девушки. Всего лишь симпатичной, ибо сейчас он упорно не понимал, почему считал, что это была его первая серьёзная любовь. К конверту прилагалась записка, на которой размазались чернила от ручки, — вовсе не потому, что Фута плакал и старался вытереть слёзы, лишь бы не выглядеть жалким перед Микото. Торопился, ибо тому не хотелось тратить время на совершенно незнакомых людей, как и не хотелось заставлять Футу возвращаться мыслями в ту злополучную пятницу. Однако это был его выбор; он сам выпросил «трофей» в виде праха, сам написал письмо, собирался отдать деньги, которые мог положить в свой карман и посмеяться над тем, как ловко они всех наебали. Может, оно и так. Может, и правда всех провели, и вдвоём по-злодейски готовились дальше разрушать чужие жизни, — но пока Фута чувствовал, что на самом деле в этом театре он жалкая марионетка, которую Микото заботливо пригрел в ладонях, подкрасил и выставил на сцену. И тем не менее избавляться не планировал. В ближайшем будущем. «Здесь прах вашей дочери. Не ищите её». Фута бы покончил с собой, если бы получил такую записку после пропажи отца или сестры. Миллион йен. Столько Фута получил за смерть старосты и в итоге не забрал ни гроша. Вряд ли деньги обрадуют её родителей, скорее разозлят и добьют окончательно, ведь они не видели ***** уже неделю, не знали, что с ней, и, возможно, верили, что та вернётся. А в итоге домой вернулись лишь её останки и жалкая сумма денег. Неужели жизнь человека стоит так дёшево? Достоин ли Фута хоть одной йены, или его жизнь после всего, что он натворил, даже бесплатно никому бы не сдалась? Глупо, наверное, отказываться от заработка. «Это же лёгкие деньги, ты ведь и пальцем о палец не ударил, чтоб их заработать». Зато лишился нормального зрения и загубил человека, которого убивать не хотел. Дело даже не в каких-то слащавых чувствах, что теплились в нём спустя год, наоборот — в их отсутствии. Да плевать ему было на эту девушку, сколько бы он ни вырисовывал её доброту и милое личико, что уже и из памяти стёрлось. Стоило признаться самому себе, что староста была для него не важнее, чем увлечение компьютерной игрой. Но значило ли это, что от неё можно было избавиться? Значило ли это, что Микото намеренно её убил? Боялся нажать на звонок. Вдруг он не успеет уйти? Вдруг дома никого нет? Стоит ли подвергать опасности своё мирное существование и признаваться, что ты виноват в убийстве? Камер на лестничной клетке не было, по крайней мере, Фута не заметил ни одной. Он поставил прах на входной коврик, положил рядом деньги, собрался с мыслями и позвонил в дверь; сразу прошмыгнул к лифту, даже не убедившись, вышел ли кто-нибудь на площадку. Всё равно родители найдут этот «подарок», хотя бы вечером. Если до этого времени никто не заглянет в конверт и не вытащит деньги. Наконец спустился к машине, сел на заднее, не сказав ничего Микото. На вопрос, как всё прошло, молча кивнул и пристегнулся, намекая, что им стоит поскорее убраться отсюда. Но тот не спешил браться за руль, — довольствовался стаканом кофе с утра, совсем не обращая внимания на беспокойство Футы. — Представь, как они расстроятся, когда увидят. — Вместе с горячим напитком он смаковал мысли об одной несчастной семье, которую он сам несчастной и сделал. — Представляю... Мне так стыдно. — За что тебе стыдно-то? Да, действительно, за что? Он ведь не приложил руку к убийству. Помнил, что Микото сказал ему не винить себя, да и вообще никого не винить, словно это естественный ход вещей, такой же естественный, как смерть от старости. Для него, наверное, это рутина, — Фута же не знал, насколько часто ему приходилось пачкаться в крови, и вообще его ли это род занятий. Может, Микото просто маньяк с жаждой пырнуть кого-нибудь ножом в подворотне. Странно, что он в первую же встречу не попытался задушить Футу в постели. — Сколько ты заработал на продаже? Учитывая, что он получил миллион, там должна была быть приличная сумма, — которую Микото благополучно забрал на собственные нужды. Шидо, возможно, тоже получил какую-то часть за проделанную работу. С ним Фута тоже обязан пообщаться. — Достаточно, чтоб оплатить твой долг. — Почти прошипел, намекая, что Фута ещё та заноза, и что долго терпеть его выпады Микото не собирался. С самого утра у него мрачное настроение, либо же оно держалось все две недели, сколько Фута лежал в больнице. — Восемь? Девять лямов? — Тебя ебёт? Чего ты такой злой? — С чего бы ему быть злым? Футу только крутило от боли в мышцах, — хоть ломка и отпустила, от неё осталась сухость во рту и спазмы. — Или мефедрон всё ещё действует? — Хочешь немного расслабиться? «Почему бы тебе самому не унюхаться мефедроном, Каяно?» — Я больше не буду брать ничего с твоих рук. — Один раз можно сделать исключение. Фута, ты ведь хочешь избавиться от ломки? — У меня нет ломки... Вправду ведь нет. Зато есть оглушающее чувство пустоты, которое вполне можно подавить парой-тройкой бокалов вина или другого алкоголя, это не так опасно, как наркота. Футе всего лишь надо продержаться ещё немного. — Дай закурить. Фута не хотел подсаживаться и гробить лёгкие, он всё равно курил только наедине с Микото, от одной сигареты ему хуже не станет. Отвлечётся ненадолго, найдёт душевное равновесие, подумает, как ему быть дальше. — Я ведь вижу, как ты дрожишь. Неужели это настолько заметно? Фута мог бы по-тупому и грязно отшутиться, что ломка у него от желания принять в себя не дозу мефедрона, а член Микото, но у них не настолько близкие отношения, чтоб это звучало хоть сколько-нибудь правдиво. Ни то, ни другое его не интересовало. — Думаю, ты хорошо поработал. Тебе положена награда. — Мне не нужна твоя жалость. — «И твои деньги тоже». — Скажи, Каяно — твоя настоящая фамилия? Фута мог уже не скрывать, что украл у него кошелёк и карточку. Он, собственно, давно в этом признался и дорого заплатил за дурацкую выходку; но вопрос как-то слишком озадачил Микото, будто он выискивал подвох в таких безобидных словах. — Очевидно, да. — Значит, теперь я только так тебя и зову. — Нет-нет, погоди, с чего вдруг такие формальности? — Он отставил кофе в сторону, чтоб, видимо, случайно не облиться. Но Микото не будет собой, если не перевернёт что-нибудь из-за своей рассеянности. — Ну, долг выплачен, нас больше ничего не связывает. Мы ведь можем разойтись на этом? — Думаешь, я тебя так легко отпущу? — Да...? — Нет. — Микото откинулся на водительское кресло, в конец удручённый этим странным разговором. — Я ведь говорил, ты часть семьи. А семья для меня — это весь рабочий коллектив. — По контракту я должен уйти сразу, как верну деньги. — Фута, всё же не так просто. Разве тебе не хочется заработать? — Таким путём нет. — Я подыщу тебе работу получше. — Я не хочу работать с тобой и с твоей семейкой. — Фута рыл себе яму, отказываясь от предложения так открыто; и дело не в деньгах, а в том, что он сидел в чужой машине и рисковал никогда из неё не выйти. Живым. — Мне нужно учиться. — Как же с тобой сложно. Или ты забыл, что Котоко ещё тебя ненавидит? — Нет... — Вы ведь живёте где-то рядом? Не страшно ли тебе возвращаться домой? Фута после лечения первым же делом приехал в пыльную квартиру и прибрался после своего нервного срыва, выбросил плакаты, протёр полки. Но ни разу не приходил в универ, о чём семья знала и думала, что ему просто нужно прийти в себя. Или что он боялся выходить из дома. К счастью, друзья не напоминали ему о старосте, и о Котоко не было новостей, видимо, совсем перестала приходить в вуз. Что Фута мог ответить? Вновь довериться и погубить кого-то ещё, может, даже себя, или отказаться и ходить оглядываться по сторонам? Не то, чтоб предложение звучало плохо, — каким бы Микото противным не был, а деньги нужны. Но какое занятие он подыщет, страшно представить. — Я возьму за тебя ответственность, как твой «старший».