Нирвана

Спустя столько времени Фута впервые пришёл в бар, — здесь ничего не изменилось. Внутри было всё также темно, играла спокойная джазовая музыка, вместо софитов зал освещали тёплые лампы, словно уличные фонари в мрачное дождливое утро. Он ещё не согласился на предложение Микото работать вместе, ибо это всё ещё сомнительное приключение, как и очень сомнительный заработок. Всего лишь пришёл посмотреть, что да как, на пары он в любом случае не собирался. Разве Фута похож на человека, которому интересна учёба? Конечно, это его будущее и всё такое, но ничего страшного, если он прогуляет ещё пару дней «по болезни», хоть его и выписали, потому что лечить уже нечего. Только дали советы по уходу за больным глазом. — Утра, ******. — Микото уселся за стойку, привычно закинул ногу на ногу, словно готовясь к занимательному разговору. Или он готовился наврать с три короба, кто ж его знает. И как он собрался объяснять, почему притащил Футу сюда? Или у них это обычная практика — втягивать в свой бизнес посторонних, можно сказать, гражданских? Микото слишком доверял ему, или это очередная подстава, и теперь под скальпель пустят незадачливого студента с розовыми очками? — Ты наконец привёл рыжего? — Он улыбнулся Футе и сразу отвернулся к полкам, чтоб расставить мытые бокалы. — Давно не виделись. Как же ему не нравилось это прозвище «рыжий». В Футе рыжего ровно столько же, сколько любви к овощам, — ноль целых хрен десятых, и всё равно люди продолжают звать его рыжим. Это даже отвратительнее слащавого «братца», каким его постоянно кличил Микото, — это странно, учитывая, что он звал его старшим братом. Но со временем Футе даже начало нравиться глупое прозвище: сразу почувствовал себя главным, важным, ведь так больше Микото ни к кому не обращался. — И вам здравствуйте. — Подыщешь ему работу? Микото спросил так прямо, что бармен чуть не выронил хрупкий стакан, но смог удержать в крепкой ладони и ловко повертеть его, будто ничего и не было. Они вдвоём, что ли, два неуклюжих дурака? Увидев бармена в первый раз, Фута принял его за бывшего тюремщика, однако теперь он казался слишком плюшевым. На удивление, не лживым, как Каяно. — С чего бы я должен? Тебе надо, ты и ищи. — Ой-ой, как грубо. Рабочие руки совсем не нужны, что ли? — Каяно, я ещё не соглашался на работу. О, как приятно видеть, что Микото скалился на свою фамилию и закатывал глаза. Не нравилось, наверное, что Фута устанавливал границы и всё больше охладевал, предпочитая возвести Микото в статус вышестоящего. Должен быть рад, что его уважают, разве нет? Или его злило, что Фута вообще узнал фамилию нелегальным способом? Подумаешь, стащил кошелёк и сломал кредитку, её ведь можно восстановить в любое время, — сказал бы Фута, если бы его глупая выходка обиженного ребёнка не стоила жизни случайному человеку. — По контракту ты уже и так с нами работаешь. — Микото пригласил его сесть рядом, но понял, что это бесполезно, когда Фута сложил руки на груди. — Ну, должен работать. А пока шатаешься без дела. — Почему ты так хочешь меня пристроить? Не плевать ли? — Фута отправился медленно бродить около стойки, размышляя над предложением или, скорее, сильнее действуя на нервы Микото. Он не хотел приближаться к нему и тем более возвращаться за злосчастную барную стойку. Пара рюмок за ней вылились в месяц невыносимой ломки и отношения, которые Фута ненавидел всей душой. — Придётся мне платить, давать отпуск, терпеть опоздания. Я ведь ещё студент. Нужно найти любой весомый предлог, чтоб не участвовать в этой стрёмной афере. Ну, серьёзно, не слишком ли молод Фута для этой работы? Ему ещё долго учиться, и просто так бросить универ ради сомнительных обещаний — глупо. Отец всё-таки важнее случайного парня из переулка, потому Фута пойдёт по выбранной им дорожке. Ибо сам выбрать не в состоянии. — Кажется, мы говорили об этом. — Микото не оборачивался, совсем не боясь за свою спину, — не то, чтоб Фута мог вонзить туда нож или вообще поднять руку на Микото, жизнь ему всё-таки дороже, — однако он слишком доверял тому, кого знал всего месяц. Хотя по поднятым плечам понятно, что он напряжён. — Оставляй учёбу и приходи к нам. — По-твоему всё так просто, Каяно? На моём месте, что бы ты сделал? Он замолчал, и в разговоре настала тишина, — в разговоре, ибо музыка по-прежнему играла из колонок и успокаивала обоих. Если бы не приятный джаз, оба бы уже выцарапали друг другу глаза, и теперь их вряд ли разнимет какой-нибудь Шидо. Или бармен. Он, скорее, будет делать ставки и затем воспевать «победителя», которым точно окажется не Фута. — На твоём месте я бы покончил с собой. — Фута впервые слышал его голос таким низким, рычащим, отчего сначала не узнал привычного Микото. Но тот резко повернулся на стуле и торжественно развёл руки в стороны, озаряясь безобиднейшей улыбкой. — Как видишь, я справился! Учись, пока я жив. Секунду назад он был мрачнее тучи, — и вдруг снова тот же глуповатый, приторный Микото. Такой же, каким Фута видел его на первой встрече. Именно на напускную доброту и открытость он и повёлся; почему-то с людьми, что всегда выглядят как безоблачное небо и блестят как настоящее золото, ослепляя своей безупречностью, ему никогда не везёт. То староста, то Микото, — у них ведь один типаж. Либо же к Футе магнитом притягивались обманщики. — Микото, незачем водить сюда бродяжек и давать им работу. Бродяжка... С чего бы Футе быть бродяжкой? Его будто с улицы подобрали, как котёнка, пригрели и накормили, а не он сам пришёл, как взрослый самостоятельный человек. В таком случае к чёрту хозяев, что гробят здоровье питомца, ещё и пахать заставляют. — Он не бродяжка, а часть семьи. Да и лишние руки не помешают. — И лишний голодный рот — тоже. — Не говори так, мы же не многодетная семья. Да и... разве можно отпустить его после всего? Не проще ли было тогда Футу прирезать, если уж так важны тайны организации? Да, для него самый простой и лёгкий путь — избавиться от груза, чем пытаться вытянуть его с собой на поверхность, ибо с ним только больше опускаешься на дно. И вряд ли Микото никогда не задумывался: «Да ну его, отведу этого паренька куда-нибудь и пристрелю». Это было бы в его стиле, в конце концов, человеческая жизнь для него стоит сущие гроши. Но должна же быть причина, почему он ещё не убил Футу, хотя столько случаев подворачивалось. И когда он был под кайфом, и когда его приводили в гараж к Шидо, и Микото мог после пар отвезти его за город и там закопать. Какое ему всё-таки дело? Захочет — продаст, захочет — на органы сдаст. Но он, блять, не хочет. Всё никак не прекратит эту тупую череду неудач и ссор, цепляется за никчёмного студента и за спиной говорит: «Давай, всё получится, постарайся». Нет, не получится. — Тебе бы сейчас не о рыжих думать. Дело есть. — Да-да? — Расскажу, когда он уйдёт. О, ну, конечно. Фута — часть семьи, как же. Но, скорее всего, для бармена он пока просто очередной любовный интерес Микото, интрижка, которая затянулась надолго. Футе стоило завязать ещё на первой встрече, прийти в чувства и продолжить спокойно учиться, однако, видимо, мало ему в жизни адреналина. Хотя такая жизнь не очень-то и плоха, на самом деле. Порой нужно испачкать руки в крови, куда ж без этого, но в целом: тёплое место, где никто вас не трогает, квартал, где вы и есть порядок, где никто не вмешивается в ваши разборки. Так что Фута даже не рыпался, — в чём смысл обращаться в местную полицию, если там наверняка найдутся те, кто покроет преступников? Они же собаку съели на запрещёнке и убийствах, какой-то ничтожный слабак тут никак не помешает. Хотя, возможно, дело не в сомнениях. Прокатит ли, удастся ли? Не столько это беспокоило Футу, сколько то, что за донос его самого повесят на главной площади или пропустят через девять кругов ада. Фута на минуту выпал из разговора, — да и из реальности в принципе, — и не сразу услышал, как к нему обратились. — В чём хорош, рыжий? Что умеешь? Фута растерялся, ибо никогда не знал ответа на подобный вопрос. Откуда ему знать, в чём он хорош? Пусть это оценивают люди со стороны, иначе он может такого о себе нарассказывать, во что сам никогда не поверит. Он умел лишь прожигать жизнь в видеоиграх и материться в дискорде, — мог бы сказать, как хорошо учился на первом курсе, но кому не плевать? Он больше не чувствовал былой ответственности и гордости за успехи в универе, ибо в этом семестре внезапно загулял и выпал из учёбы. Ребята что-то писали в чат, обсуждали домашнее, а он смотрел и не понимал, на эльфийском, что ли, пишут? Какой-то язык из вселенной «Властелина колец». — Ну... Пока ни в чём. Английский знаю. Вряд ли умение готовить яичницу и спидранить игры тут пригодится. Да и вообще любое умение Футы. «Возьмите меня на работу, я же красивый». — И как такому доверить что-то серьёзнее уборки? — Он усмехнулся и толкнул Микото в плечо, намекая, что это он сюда привёл бездельника и замарашку, вот сам пусть и разбирается. Хоть бармен и подколол его, даже упрекнул, он, казалось, совсем не злился. Будто Микото — его дорогой друг или племянник. — Хотя ты таким же никчёмным был. «Да он и сейчас никчёмный». Впрочем, сложно представить, что когда-то в прошлом Микото был чуть адекватнее; очевидно, он не родился и сразу пошёл продавать наркоту, но его же всё-таки что-то привело к грязной работе и жизни в кварталах. Или «никчёмный» здесь — просто напоминание, что Микото был юным и зелёным, по сути ребёнком, когда только-только пришёл в бар? — Все с чего-то начинают, дай ему шанс. От меня же ты не отказался. Но бармен, переглянувшись с обоими, сделал из пальцев «монетку». Обычно таким жестом говорят «дай денег», однако вряд ли дело сейчас в них. — Связи, Микото. Связи... Если он устроился сюда по блату, это многое объясняет. Каким бы отвратительным он ни был, и сколько зла бы Фута ему ни желал, это на самом деле такой себе расклад: начать вариться в нелегальной среде лет с двадцати, а, может, и меньше, справляться с бумажной волокитой и всё везде успевать. И при этом Микото умудрялся «фестивалить» тут и там, строить какие-то отношения. По-хорошему не о Футе надо думать, да и о ком бы то ни было ещё, а пахать на износ. На его месте Фута бы, наверное, тоже расслабился и потерял хватку, — он несколько пар отсидеть не мог, а тут рабочий день с пяти утра и до самой ночи. — Ладно, хватит прохлаждаться. Иди пиши отчёт. — Уже?! — На восклицание Микото тот лишь указал на наручные часы, мол, время поджимает. Старшего он ослушаться не мог. — Да понял я. Фута, идём за мной. — Мне казалось, ты его домой отправишь. — Так хочешь его выгнать отсюда? Да его и выгонять не надо, он бы и сам ушёл. — Просто нам надо обкашлять один вопрос. — Это же не срочно. Фута? — Подойду позже. Ему надо морально подготовиться прежде чем возвращаться в тот проклятый кабинет, — вряд ли Микото поведёт его просто посмотреть в окно и покурить на втором этаже, попутно ругаясь на дурацкую работу и обмениваясь одними и теми же осточертевшими фразами. Фута не забыл, как его заставили подписать контракт, — казалось бы, просто договор, обычная бумажка, а она завела его в тупик и оставила ломать голову над своими идиотскими решениями. До конца жизни будет себе напоминать, каким в молодости он был придурком. Пора взрослеть, иначе его снова обведут вокруг пальца. Микото не стал уговаривать, на удивление, будто предложил пойти вместе лишь из вежливости. Если ему знакомо это слово, конечно: такого бесцеремонного японца ещё надо поискать, пока не вынудят, он никогда и извинения не попросит. Без него вдруг стало спокойнее, хоть Фута и остался наедине с тревожными мыслями и такими же тревожными людьми вокруг; им-то как раз хорошо, веселятся, выпивают, но долго находиться в баре с пьяницами себе дороже. Пожалуй, без Микото здесь как-то скучно и тошно, будто на ночном небе не хватало самого главного — луны. — Зачем остался? Да сам бы хотел знать, зачем. Бармен коротко оглядел его и продолжил протирать стойку, словно и ответа особо не ждал, — спросил так, из этикета, он ведь работник. Хотя о каком этикете шла речь, если он минуты две назад обозвал Футу никчёмным? Надо ли после этого вообще обращаться к нему уважительно? Не готов Фута уважать людей, что так прямо оскорбляют, — вовсе не из-за того, что они говорят честно. — Мне правда не найдётся никакого дела? «Правда ли я настолько ничтожен?» Если задуматься, Фута же действительно ничего толкового не умел. Разве что профессионально отталкивал людей своей озлобленностью, этого у него не отнять. На Микото почему-то не сработало, — можно сделать вывод, что ему далеко до нормального человека, хотя это было ясно изначально. — А ты так хочешь работать здесь? Когда-нибудь подрабатывал сам? Нет, работать здесь ему не хотелось вот вообще. Но деньги лишними не будут, верно? Звучит как мечта: устроиться по блату без какого-либо образования, заниматься сомнительными вещами и продвигать криминал. Не то, чтоб Фута мечтал присоединиться к мафии или сесть за наркоту... Однако ему всё равно терять уже нечего. Он уже преступник. — Ну, фрилансил. Просто... У вас же тут серьёзная контора, типа. Скорее, не серьёзная, а морально тяжёлая. Для неподготовленного человека, которого по-хорошему нельзя подпускать к запрещёнке и вообще оградить от общества, чтоб он больше никому не навредил. А если вы на уровне Микото — добро пожаловать. Наверное, ему было лет двадцать, когда его привели в бар и сказали «работай»; за три-четыре года привыкнуть к подобной обстановке, где тебя могут изжить за косой взгляд, сложно. Всегда ли Микото был таким, с «приветом»? Или криминальная среда его сильно развратила? — Микото впервые привёл ко мне кого-то и попросил устроить. Не удивлён, что это ты. — Бармен закатал рукава ещё выше и странно улыбнулся, словно внезапно вспомнил о чём-то тёплом и приятном. — В последнее время он вообще сам не свой. Неужели из-за Футы? Он не заметил за Микото каких-то особых изменений, — трудно разглядеть что-либо за его притворством, да и он слишком непредсказуемый человек: пора заводить рулетку и угадывать, «скажет в этот раз что-то вменяемое или вбросит стрёмную хрень». Они знакомы всего месяц, в конце-то концов, — даже забавно, что Микото рядом с «любимым» не пытался держать лицо. Безусловно, врал и старался казаться привлекательнее своей нелепой улыбкой и нелепым прикидом, и тем не менее на обычном свидании обещал прийти на похороны Футы. Ну куда тебя понесло, долбанутый?! А как же конфетно-букетный период, или как эту ваниль называют девчонки? — А какой он обычно? — Поживи с ним недельку, поймёшь. Да он уже с месяц пожил. И пережил. Ему этого хватит до самой смерти и похорон, — если Микото не придёт на них, Фута окончательно убедится, что тот пиздабол. Да и вряд ли он останется адекватным, если каждый день будет видеть его стрёмную рожу без косметики и с синяками. Хотя после всего, что Микото натворил, его совершенно бездушные глаза — далеко не самое ужасное и отвратительное, что породило человечество. — Кто тебя так? — Фута сначала не понял вопроса, пока бармен не указал на свой правый глаз. — Микото? Не хватало ещё, чтоб этот придурок его мутузил. Окажись он на месте Котоко, Фута бы вряд ли выбрался живым, — так что Микото можно было поблагодарить. Раз он ещё не окончательно тронулся головой; даже в доме Шидо никак не ответил на удар, хотя ему ничего не мешало избавиться от Футы и вместе со старостой отправить его на пепел. — Нет... Он бы не стал. — Чёрт, он и вправду взялся его покрывать. Хотя бармену, наверное, виднее, что бы тот «стал» или «не стал» делать, они знакомы точно не первый месяц. — У него ни одни отношения не закончились хорошо. — Ну, с его-то характером — не удивительно. — Это по секрету. Он не говорит про бывших. — Вы о нём вообще всё знаете? — В первую очередь он идёт ныть ко мне, потом в чужую койку. И так лет пять. Лет пять... Примерно со старшей школы? Как-то слишком рано он влился в тёмный бизнес, даже толком не отучился, а уже связался с сомнительной компанией. Хотя, может, он сам попросился работать, или всегда об этом мечтал, — если его приняли по связям и не посмотрели, сдал ли он экзамены на третьем году. — Рад, что сейчас его терпишь ты. — Рад, что вы наконец рады. — Фута натянуто улыбнулся, мысленно проклиная Микото и всю его криминальную шайку. Бармен отвлёкся на работу, и Фута бы уже ушёл, ибо его наверняка заждались (ладно, он просто не выносил пьяные разговоры окружающих), но тот вдруг поднял голову, внимательно оглядывая жалкое подобие взрослого. — А ты всё-таки не рыжий, да? — Конечно, нет. Даже не близко. Фута кивнул, надеясь, что теперь его перестанут звать этим глупым прозвищем. — Зато одноглазый точно. ...Лучше бы продолжали называть рыжим. Это не так обидно. — У меня два глаза. — Охотно верю. Не его вина, что эта бешеная идиотка выловила Футу в подворотне и избила. Он мог бы обвинить Микото, даже саму Вселенную, но толку, если они не могли ничего сделать? Микото до последнего не знал, что Фута в больнице, возможно, и не догадывался, пока кто-то ему не рассказал. Кто-то... Фута перекинулся ещё парой слов с барменом и поднялся наверх; выдохся на первых ступенях. Раньше он таким хилым не был, или расклеился после двух недель в больнице, — там особо нигде не погуляешь и не разомнёшься, да и ему запретили сильно напрягаться, иначе совсем ослепнет. В кабинете застал Микото с ногами на столе и сигаретой в зубах; он качался на стуле и перечитывал документ с лицом а-ля «на этом моя работа закончена». Но, очевидно, так быстро он с бумагами разбираться не умел, — больно уж ленивый и важный для этой стопки, что печально лежала на углу и умоляла её сжечь. — Да... Этот сучий ********, мы проебали столько денег из-за него, — говорил в воздух, не заметив Футу на пороге, стряхнул пепел в старую чашку. — Почему я должен писать отчёты... — Извини, не мешаю? Стоило подать голос, и Микото сразу встрепенулся, вскочил с места и огляделся, будто вообще не ожидал, что его найдут за работой. Ага, кто поверит в такую чушь. — Нет-нет, что ты... Проходи. — Он свалил с дивана весь хлам, оставил только пыльные подушки. В прошлый раз кабинет казался не таким тесным, что ли. — Чувствуй себя как дома. Фута прислонился к дверному косяку, наотрез отказавшись идти дальше. Микото зря старался и убирал безделушки по пакетам, это совсем ни к чему, — и так понятно, что делами занимался он не в чистоте и не в порядке. Хотя на фоне кабинета он заметно выделялся, — блестяще белая рубашка и такие же блестящие кольца. Вроде, другие. Откуда Футе знать, он ведь не запоминал, какое кольцо было на каждом пальце (на левом мизинце теперь золотое). — Наверное, я всё-таки не смогу остаться. Я буду только мешать. Фута пользовался последней возможностью уйти. И почти сразу передумал, увидев хмурый взгляд и то, как Микото застыл в ожидании, — или в желании вправить Футе мозги. Стоял поодаль, но всё равно умудрялся давить на душу одним своим присутствием, словно был за спиной и готовился уже вырвать сердце. — Ты просто не привык. Понял, что наводить уборку тут бесполезно, и оставил мешок с барахлом на полу. И это всё, что он мог сказать? «Не привык»? Да как к такому привыкнуть вообще можно? В конце концов, Фута ни капли на него не похож, он никогда не подстроится под местные порядки, никогда не пересилит себя и не ляжет под Микото ещё раз. С него достаточно. — Почему ты цепляешься за меня? Этот вопрос волновал его ещё с первой встречи. Действительно, почему? Фута один из тысячи таких же затворников, неприметный парень с маской на пол-лица и с согбенными плечами. Что Микото в нём нашёл? Решил, что его куда легче подмять и перевоспитать под себя? Или в его вкусе ничтожные студенты без каких-либо планов на будущее и оправданных ожиданий? Микото усмехнулся, будто ответ был ясен с самого начала. Будто Фута всё знал, но по-прежнему не хотел верить, или не хотел искать на поверхности. — Сложно сказать. Нет. Не сложно. Он просто отмалчивался, догадываясь, что Футу не устроит ответ. Снова врал и увиливал, лишь бы держаться достойно и продолжать нравиться своей жертве, — но одной харизмы мало. Микото совсем иначе выглядел в его глазах, уже не походил на разгильдяя, которому интересны только веселье и секс, которому надо было улыбаться и разыгрывать спектакль. Которому нужно было захватить чьё-то внимание и окунуть с головой в тихий омут. — То есть, даже врать не будешь? Не скажешь, что это из-за любовной мишуры? У Микото была прекрасная возможность навешать лапшу на уши и опять рассказать, как ему дорог Фута, какой он прекрасный, как его хочется обнять и никогда не отпускать, — но он даже спорить не стал. Подошёл ближе, лишая Футу спокойствия на совсем и отодвигая к холодной двери. Перед глазами всплыла чужая квартира, где Фута поймал галлюцинации; вспомнил цепкие пальцы на шее и животный страх, что терялся в тёмных углах комнаты. Теперь его точно задушат. Теперь он точно не уйдёт отсюда живым, — Фута зажат между дверью и человеком, что готов разорвать его в клочья. Но почему-то сдерживался, хотя ненависть лилась через край и стекала по кулакам свежей кровью. — Это не «любовная мишура». — Голос дрогнул, но Микото постарался звучать приятнее. Привычнее. — Я тебе отдаю всё, что у меня есть. Деньги, работу, себя. И ты вечно, блять, недоволен. А что, он должен сказать «спасибо»? Не надо ему такой отдачи. Фута никогда не просил, чтоб Микото раскрывал ему душу, — он мог спокойно уйти и забыть об интрижке, ибо ничего особенного между ними не случилось. Однако он настолько привязался к Футе, как с цепи сорвался, — даже поверить сложно, чтоб такой общительный и свободный парень вдруг стал сохнуть по кактусу средней паршивости. Постоянно писал и звонил, не желая останавливаться на достигнутом. А мог давно найти себе подружку или дружка, отстать от человека, которому он был не интересен; всё, что интересовало Футу, это мефедрон. Мозг алкал ещё одну дозу, потому и мысленно вёл в переулок с мигающей лампочкой и подталкивал обратиться к наркодилеру. — Что нужно сделать? Что нужно сделать, чтоб ты наконец остался со мной? Остаться с ним? Если это всё, чего он хотел, не проще ли задушить Футу и скинул его труп в подвал? Засолить на зиму, там. Превратить в мумию. Тогда он никогда не уйдёт. Да, может быть, его бездыханное тело уже не будет «Каджиямой Футой», но в прошлом оно когда-то было живым человеком. Хотя над трупом не так весело издеваться, как над чувствующим и ранимым парнем. Верно, Микото? — Для начала успокойся. — Он отошёл от двери, давая понять, что никуда не сбежит. — Ты когда-нибудь был в отношениях? В нормальных отношениях. Микото задумчиво почесал затылок, что, наверное, можно было бы принять за «нет». Откуда ему знать, что такое «нормальные отношения»? Фута сам не мог объяснить, из чего они состоят, зачем они вообще нужны, ибо раньше любовь и розовые сопли были где-то далеко, происходили не с ним. Должны были обойти стороной, ведь он плевался от мелодрам и парочек на улицах. Говорят, взаимная поддержка и умение найти общий язык — залог успешной любви, но разве это возможно, когда оба думают не головой, а головкой? — Не знаешь, что сказать? — Не уверен, что у меня было такое. Зачем спрашиваешь? — Всему тебя учить. — Фута прошёлся до стола, забитого бумажными стопками, прислонился к краю, словно хозяин этого скромного кабинета. «Учить» Микото, как же. Он всё-таки постарше будет. Однако почему Фута не может преподать ему урок, когда сам нахлебался помоев сполна? — Если я тебе вправду нравлюсь, придётся под меня прогнуться, сечёшь? «Нормальные отношения». Чёрт, да как с ним строить любые отношения, когда он такой омерзительный? Фута не понимал, почему терпел его целый месяц. Хотя тогда, наверное, думал, что жизнь зашла в тупик, и он не сможет никак уйти, если не выплатит долг. Больше его ничего не держало, он мог идти на все четыре стороны и заблокировать номер Микото к хренам, а всё равно через силу улыбался и строил из себя адекватного. Фута устал строить из себя жертву. Почему только он должен унижаться и идти на уступки? Пора бы и Микото оказать услугу, если он желает быть принятым и любимым. — Разве я не достаточно стараюсь? — Да... Ты достаточно постарался, когда подсадил меня на наркоту. — Он скрестил ноги, видя, что Микото приблизился. — Когда заставил продать человека на органы. Когда мне выбили глаз. —...Понял. — Этот список можно продолжать вечно. — Фута вскинул голову, пытаясь казаться гордым, — однако тяжело толкать серьёзные речи, когда перед тобой еле сдерживает злость человек с довольно сильной хваткой. — Ну, и я не подарок. Считай, мы нашли друг друга. — Ненавидишь меня? — Не знаю. Немножко бесишь. — Не станет же он говорить, что Микото его вымораживал до глубины души? — Это важно? Разве тебя не интересует только моё тело? — Если бы только это... Я бы просто тебя убил. — На трупе много не заработаешь, думаю. Или ты бы его на органы продал? Микото пристально смотрел из-под растрёпанной чёлки, подозрительно молчал, и какое-то время Фута действительно чувствовал себя мёртвым. Не подавал виду, стиснул зубы, думая, что наговорил лишнего. — Значит, тебе нужен весь я? Ради этого надо потерпеть. Больше Фута не собирался прилагать усилия и раскрывать душу перед тем, кто никогда по-настоящему не проявлял свою сущность. — Я и так достаточно тебя терплю. Тебя и твои закидоны. — Если для тебя это любовь, то для меня — нет. Мне важна честность. — С моей работой это сложно. — Да, чёрт, будто я не знаю, что у тебя за работа. Хуёвая, очевидно. Я о другом. — Микото поразила его резкость, — не часто Фута так открыто его отчитывал. Бывало, ругался и оскорблял, куда ж без этого, но не отчитывал, как нашкодившего котёнка. Микото далеко не «котёнок» уже. — Давай условимся, что у нас больше не будет секретов, и никто не будет крысить. Оба понимали, о чём речь. Вернее, о ком. О человеке, из-за которого и началась чёрная полоса в жизни Футы, — и Микото, похоже, не главная звезда шоу. Не тот, кого надо изжить с этого света. — Только и всего? — Это не так уж и легко, знаешь. Но мне куда важнее сейчас увидеть, какой ты на самом деле. — Микото забегал глазами по комнате, словно искал оправдания. О, жалкое создание. Если он будет так мягко относиться к Футе, долго не проживёт. — У себя дома выглядишь иначе. Ужаснее, что ли. — Ну, понятное дело. Дома можно не краситься. — Он виновато опустил взгляд, повертел кольцо на пальце. Как же бесила его непринуждённая улыбка, что он каждый раз с трудом давил. Конечно, он не такой весёлый и раскованный, — с его-то работой нужно уметь сдерживать чувства и вовремя затыкать рот, — зато дома он не скрывал свой настоящий облик. — Не притворяйся. Признаюсь, у тебя хорошо получается играть дурачка, я даже не сразу понял, в чём дело. Но теперь можешь перестать. Микото всё ещё с подозрением смотрел на него, как на совершенно иного человека. Однако ему надо просто смириться с тем, что Фута устал выносить его выходки, устал бегать хвостом и подчиняться. Ничего другого он не мог в принципе. Не заслужил ли он тоже хоть какой-нибудь откровенности со стороны Микото, что так нагло им пользовался и играл на шахматной доске? — Указываешь мне? — Нет, что ты. Кому бы хотелось видеть, что их любимый мучится? При слове «любимый» Микото вдруг ударил по столу и оскалил зубы, — спасибо, что на месте стола оказался не Фута. Однако сколько-нибудь приятнее или радостнее от этого не было: мужество вдруг изменило ему, и он прижался к краю стола. — Блять, заткни свой ебучий рот! Я уже не выношу тебя! Фута впервые заметил, что у него опустился кадык, — это его настоящий голос. Грубый, рычащий, совсем не похожий на привычный звонкий и чистый. Да и Микото уже совсем не похож на человека, — человечного в нём столько же, сколько в дворовой собаке. И как он ещё не избил Футу до полусмерти, когда он совершенно беззащитен и открыт, — ему никто не поможет в случае чего. — Ебал в рот твою честность и тебя вместе с ней. — «Ну, хоть в чём-то ты прав». — Мне всего лишь хочется быть любимым. Я так много прошу? — Любовь надо заслужить. — Значит, твоей я не заслуживаю? Никак нет. За такие выходки он не заслужил и поглаживания по голове. Если бы Микото было плевать, он бы не тратил время и деньги на круглого неудачника и не таскал везде за собой. Не пытался втянуть в среду, в которой сам варился давно и прекращать не планировал. Куда же проще угробить сразу две жизни, чем попытаться спасти хотя бы одну и запугивать человека слабее себя. Ему надо подпитывать ненависть чужими страданиями. — Если тебе действительно это надо, придётся поработать. — Фута погладил его по щекам, заигрывая и успокаивая одновременно, — под его касаниями тот наконец расслабился. — Защити меня.