Нирвана

Он очнулся в знакомой комнате с обшарпанными стенами и водой, что из-за красного освещения походила на кровь. Привык, что здесь никого не было, что здесь всегда тихо, но теперь слышал собственный голос вдалеке. Неразборчивый шёпот, гнетущий мрак и беспросветное одиночество. Прохладно. Нет, ужасно холодно, — спасал лишь лёгкий свитер, в который он завернулся, пытаясь спрятаться от наблюдателя. Странно, почему всегда казалось, что за ним непременно наблюдают. Давят взглядом и осуждают за малейшую ошибку, за никчёмный просчёт, будто он убил человека. Хотя, верно. Убил. И не одного. Но разве за это нужно осуждать? Серые стены напоминали о подвале, где его часто оставляли на целую ночь «подумать над своим поведением». И всю ночь никто даже не навещал его, кроме жалких крыс, снующих рядом с ногами и ожидающих, когда же он наконец помрёт. Им ничего не мешает загрызть его живьём, всё-таки стая крыс — та ещё голодная орава, однако он тогда заранее набирал для них корм. Он чувствовал себя свободным, хоть и не мог встать; чувствовал себя сильным, хоть и комната разъедала его изнутри. Здесь так спокойно. Нет желания уходить. Пусть он и страдал от одиночества; тихий писк грызунов внушал ему доверие, помогал ощущать себя не настолько потерянным в жизни, хоть это и всего лишь бесполезные вредители, как их называл отец. «Исчезни из моей жизни». Он оглянулся на знакомый голос, однако вокруг ничего, кроме старых картин и разбитого зеркала. И собственного отражения в воде, — побитого и помотанного жизнью, — но это просто отражение, молчаливое и холодное, расплывающееся кругами. Это воспоминания об отце? Он не говорил такого. В его интересах — привязать сына к себе и наставить на путь истинный, на красную дорожку, где, к сожалению, красный — не цвет дорогого ковра. Красный — запятнанные руки и кровавые следы на полу, что и выстраивают пресловутую дорожку для богатых и известных, но почему-то ведёт она от порога до ванной. И ничем не оттирается: никакими мольбами, извинениями и стараниями. «Убейся». Почему-то от этих слов сердце кололо, а шея горела от стыда. Не мог ровно дышать, вслушиваясь в рычание и вой, больше похожие на человеческие крики. Больше одиночества он боялся только осуждения, ведь спасение от него — уединиться в подвале с крысами, даже если это означает просидеть всю ночь без еды и воды и заснуть под скрежет острых зубов. За что бы его осуждать? Он делал всё ради одобрения отца, и в итоге добился хотя бы жалкой подачки с его стороны. Можно было спокойно выдохнуть. И какое-либо осуждение уже не пугало так сильно с семнадцати лет. Но почему-то к этому человеку он всё никак не мог подступиться и не понимал, что делал не так. Недостаточно много времени потратил? Надо попытаться ещё? Пытаться до последнего, пока не добьётся признания? Давно бы избавился и продолжил жить спокойно. В том дело — он не хотел избавляться. Ненависть колола холодными иглами и становилась невыносимой, невыносимее ненависти к отцу. А он всё никак не мог прекратить тянуться к несбыточной мечте. «Вот сейчас точно обратит внимание». «Ну не сейчас, так потом». «Снова всё сначала». «Каяно». Впервые за всё время здесь вода начала разъедать кожу. Как же ему осточертела эта фамилия, сколько ужасных воспоминаний пробуждала, — и сейчас тянула вниз, безжалостно топила. Клеймо хуже татуировки на спине. Это всего лишь сон. Уверен, что это сон. И всё равно пытался выкарабкаться из кровавого болота и умолял кого-нибудь прийти. Кого-нибудь определённого. Того, кто виноват в его кошмарах. — Фута...! Он схватился за покрывало и шумно выдохнул, видя вокруг себя знакомую спальню. Всего лишь тёмная комната, где играла расслабляющая музыка, не было ни зеркал, ни старых картин, и, к счастью, не было крыс. К чему Микото выкрикнул это имя? Его же тут нет. Он не услышит даже при большом желании. Но ещё больше интересно, к чему он видел такой сон? Намёк, что пора бросать пить? Или бросить попытки угодить этому дураку? — Ты такой ублюдок, — говорил сам с собой, действительно помешался. — Когда-нибудь я тебя задушу.

***

Оставшийся час Микото провёл в раздумьях, почти смог уснуть, но его потревожил будильник. Четыре утра. Снова на треклятую работу. Как и всегда, принял душ, достал вещи из стирки (и как-то умудрился на чистую рубашку уронить пепел), закинулся двумя чашками кофе и собрал мусор. Он почти не бывал дома, а всё равно хлам накапливался и состоял только из банок, лапши и кучи сигаретных бычков. Пришлось закинуть туда и прожжённую рубашку, ибо ей ничем не помочь, да и что у него, других нет? По-быстрому оделся, как попало, не стал даже надевать куртку, чтобы просто вынести мусор. Время до работы ещё прилично, да и ему не привыкать вставать так рано, — уже приноровился успевать почти всё за полчаса-час. Мог бы и раньше просыпаться, но у него и так «законный» сон в лучшем случае часа четыре. «Тебе бы сейчас не о рыжих думать. Дело есть». Отчего-то мысли об этом деле злили, наверное, потому, что всю работу на Микото повесили без его желания. Ему не впервые переезжать в другой город и «наводить порядок» в связях, несмотря на свою ещё неопытность и зелёность. Собственно, и отец не дурак, чтоб вешать на него дело высокой важности, — в таких случаях Микото не просто не нужен, он бесполезен. ****** не хотел говорить до того, как Фута уйдёт. Тянул до последнего, и именно к вечеру Микото узнал, что ему снова надо переехать. Ну и хрень. Заниматься по сути придётся тем же самым, только в Наре, и по этому случаю бармен даже не забыл пошутить про возвращение Микото в естественную среду обитания. Но почему-то при напоминании, что такой тупой шуткой он назвал оленем ещё и босса, заткнулся. У чёрного выхода как всегда ждал мусорный бак, в который пакеты выносили все ленивые жильцы, и Микото в том числе. Хотя ему проще отнести сюда, чем на установленное место сбора, потому что никто не полезет в мусорку искать человеческие останки, что Микото иногда приносил. Главное, что крысы не залезали в ящик и не растаскивали мусор, так бы давно разгрызли пакеты и добрались до трупа. Но в пакете — всего лишь пластиковые коробки и труха, тут поживиться нечем. Стоило Микото появиться здесь, как крысы закопошились, — мало ли, принёс объедков. После недавней травли половина передохла, другой половине Микото редко подкидывал остатки своего скромного ужина и иногда человеческое мясо. Просто как дань уважения грызунам, что не трогали его в заплесневевшем подвале, точили зубы и потирали лапы, терпеливо ожидая, когда Микото помрёт как-нибудь сам. У него удивительная особенность привлекать к себе крыс. Может, поэтому ему нравился Фута? Столько ещё всего надо сделать. До вечера решить, едет он всё-таки в Нару или нет, заняться бумагами и написать одной «птичке». Хорошее или плохое, решит по настроению. Наверное, плохое, ведь ничем хорошим прошлая встреча не кончилась. И так изо дня в день нужно подстраиваться под график и всё успевать, — одной сигаретой тут не обойтись. Если откажется от поездки сегодня, завтра сможет напиться в хлам. Собирался уже уходить, но за спиной послышался треск стекла. Кто-то выкинул бутылку? Кто-то споткнулся о бутылку? В такое время никто, кроме Микото, обычно не вставал. — Далеко собрался? По спине мурашки от холода. «Очевидно, домой». В одной футболке он тут долго не простоит, но выслушать загадочного человека не против. Хотя бы подольше отдохнёт от работы, пусть его подождут. В первый раз, что ли? Микото обернулся на звук; посреди дороги стояла девушка, по мешковатой одежде, правда, не скажешь, что девушка, но какая разница? Она казалась знакомой, разве что не получалось вспомнить, где он всё-таки видел это лицо. Под кепкой не разглядеть. — Узнаёшь? — Понятия не имею. Он мог предположить, но в чём смысл, если ему наплевать в принципе. Вдруг она его с кем-нибудь перепутала, всякое случается, хотя перепутать Микото с кем-то другим тяжело. Возможно, студентка из универа Футы, он там появлялся часто, и судя по всему, стал местной легендой. Просто несколько минут покурил у ворот, а с ним столько фото наделали, словно в вуз приехал известный актёр. С одной стороны приятно, с другой... Почему узнал он об этом не от Каджиямы? — Фута не говорил тебе? ...Фута. Всё же он тут замешан. От одной его подружки Микото благополучно избавился, и вторую ничего не помешает пустить под нож. Правда, какого чёрта она делала рядом с его домом? Неужели этот придурок растрепался? Или его вынудили рассказать? Он знал только одного человека, которого Фута боялся куда больше. — Котоко? — Быстро схватываешь. — Я не в настроении с тобой ругаться. Одной только руганью точно не обойдётся. Раз она пришла сюда в одиночку, почти налегке, имя Микото её ничем не пугало. Да и не должно, — он вообще-то не тот человек, от которого надо шарахаться. Всегда старался сделать, как лучше, наладить отношения с людьми, но если окружающим его терпеливость неинтересна, то почему он должен идти на уступки? Бесконечно терпеть и прощать — к кому-нибудь другому. — Твоё настроение меня мало волнует. Котоко медленно приблизилась, полностью уверенная в своём плане. Впрочем, она казалась достаточно бойкой и сильной, чтоб хотя бы — хотя бы — попытаться напасть. Либо она такая смелая лишь на словах, и по её мнению справедливо избивать людей, что никак не могут ответить. Вряд ли Фута — единственный человек, который испытал её берцы на себе, и вполне вероятно, что однажды та замарала руки в крови. Её глаза горели волчьим блеском, и вместе с тем предупреждали, что она сюда пришла не с миром. Да и Микото не то чтоб хотел дружить. Он ведь задушил её подругу, пока та была под наркозом, ещё и украл телефон, две недели проверял сообщения. И знал, что Котоко была полностью разбита и погружена в отчаяние, даже если сейчас насмешливо улыбалась. Она ведь до сих пор спрашивала, слышит ли её ***** с того света. Жалкое зрелище. Но Микото был таким же никчёмным. — Заставила его рассказать обо мне? Вряд ли это блеф. Из близкого круга об этой Богом забытой квартире знали лишь ****** и Фута, и первый бы не стал нарушать клятву. Скорее, отшутился бы и послал дамочку в другое место, ибо нечего ей делать в борделе. В голове не укладывалось, что эта крыса могла выдать адрес Микото человеку, который не так давно отправил его в больницу. Из-за страха за свою жизнь — ещё вероятно. Просто из ненависти... Подозрительно. — Никто его не заставлял. Я Футу даже не видела с того момента. — Кто бы ей позволил? Микото постоянно ошивался рядом, не столько из желания мнимой защиты, сколько из собственных интересов. И в этот тесный дуэт Котоко бы никак не вклинилась. — Но до него очередь тоже дойдёт. Не переживай. Какой бы отвратительной она ни казалась, Микото не бил женщин из принципа. Пока они сами не полезут, собственно, и то — надо рассчитывать силы. И Котоко свои достаточно рассчитала, чтоб в упор смотреть в глаза убийцы и ни на секунду не отводить взгляд, будто ей не впервые приходилось с кем-то расправляться. Микото пока сдерживался, спрятав руки в карманы, и всё равно непреодолимое желание разорвать девушку в клочья гасило остальные мысли. К этому наплыло и желание свернуть Футе шею. — Что ты чувствовал, когда убил её? — В целом, ничего. — А главное — зачем? — Она мешалась. — И у тебя даже рука не дрогнула? — Разумеется, нет. — Ответ завёл Котоко в тупик. Видимо, надеялась на хоть какое-то раскаяние, или не понимала, как можно так хладнокровно смотреть на чью-то смерть. — Почему тебя вообще это парит? Забей, живи дальше. Твоему милому лицу не идёт скорбь. — Не тебе решать. На моём месте ты бы сделал то же самое. Ну, возможно. Он всё-таки поклялся защищать «семью», потому что настоящая семья его отвергла. Но у Микото нет настолько близких людей, чья смерть бы его поразила, или вина тому, что у него никогда друзья или родственники не умирали? Избавлялся он от незнакомцев, коллеги исчезали сами, со временем или из-за работы, потому он не успевал проникнуться какими-нибудь чувствами. Стоило появиться Футе, в жизни всё пошло наперекосяк. — Не вижу смысла «мстить» за мёртвых. Говорю же, забей. Своими громкими речами Котоко всё равно никому не поможет. Занялась бы чем-нибудь полезным, нашла бы работу, а не слонялась в четыре утра в поисках убийцы. У Микото гораздо больше связей, чтоб её заткнуть, чем у этой прелестной особы заставить его ответить за преступления. Только больше злила, пытаясь играть в героиню, или в кого она там играла; считала, что наказывает по справедливости, но тогда бы пошла сразу к Микото, а не выпытывала из Футы правду кулаками. Что он, что она, одинаково бесполезные и бесячие, попереломать бы им пальцы. Но Фута и без того потрёпанный жизнью и наркотой, его ещё можно пожалеть. Попытался пройти мимо, — но Котоко схватила за футболку и уже бы ударила, если бы сама не пошатнулась. — Это... — Осторожней. Микото прокрутил нож в руке, смерив девушку взглядом. На красной мастерке выделялось пятно, — всё же удалось пырнуть, несмотря на одежду. Это было последней каплей, — кровавой каплей, — и больше у Микото нет желания терпеть. — С такой раной никого не защитить. — Он смахнул с конца кровь и сложил бабочку, — больше она не понадобится. Да и убивать Котоко у него намерений не было: Фута просил оставить её в живых. — Хоть бы убедилась, что у меня нет оружия. Если Фута хотел натравить Котоко на него, подготовил бы заранее. Ему лучше всех известно, что у Микото при себе всегда оружие, даже если он пришёл на безобидное свидание и не собирался никого убивать. Просто из соображений безопасности носил в кармане пистолет. Или складной нож; объяснить полиции, почему у тебя в куртке бабочка, легче, чем объяснить огнестрел за пазухой. — Это подло! Не ей о подлости говорить. — Всего лишь моя работа. Он окончательно прижал её к стене, и убежать при всём желании бы не вышло. По крайней мере, не с болью в животе, — от неё Котоко согнулась пополам и поцарапала стену. Для такой сильной девушки страдать от одной раны как-то позорно, хотя надо отдать должное, — она даже не пыталась звать на помощь и не умоляла Микото сжалиться. Он отворил дверь в подвал, рядом с которым девушка так удачно оказалась. В панике тяжело заметить подставу, да и откуда бы ей увидеть вход, если он сливался со стеной дома? Зато Микото прекрасно знал, куда вела громоздкая дверь, и почему никто из жильцов лишний раз туда не спускался. И почему-то теперь у Котоко появились силы сопротивляться, — хотя она всё равно не вырвалась из хватки, Микото легко столкнул её со ступеней, к стеклянным бутылкам и крысам, что пока прятались за стенами. Будь он совсем конченным садистом, остался бы понаблюдать за их ужином, однако у него нет времени. — Посиди, подумай над своим поведением. Дверь подвала захлопнулась вместе с неразборчивым криком, какими-то проклятиями, а Микото благополучно закурил и пошёл домой. Холодно, конец осени всё же. Если он простудится, кто его будет заменять на работе? Точно. Работа. Котоко узнала его адрес, и теперь оставаться здесь небезопасно. Он мог бы тут же и зарезать её, как ненужного свидетеля, но была одна крыса, которой он хотел пощекотать нервы. Крыса, что дрожала от одного имени Котоко, зато не боялась пойти против члена мафии и бессовестно предать его доброту. Разве Микото так плохо к нему относился? Или Фута решил, что может легко стравить двух своих врагов? Ему придётся очень постараться, чтоб оправдать себя. Иначе проведёт ночь наедине с Котоко в сыром подвале, отбиваясь от крыс и пытаясь перебороть голод. Если Микото — олень, то эти двое — самые настоящие паразиты.

***

Фута второй день прогуливал пары, потому неудивительно, что он снова пришёл в бар. Не пил, не курил, не пробовал флиртовать с местными проститутками, — уныло сидел за стойкой и наблюдал за работой бармена. Вместо того, чтоб самому найти работу, прожигал время за бездельем. Даже не обратил внимание на Микото. Зато у того скрипело на зубах при виде поганой крысы, что ещё посмела заявиться на территорию его семьи. В голове не укладывалось: Микото готов был принять его и пригреть, поделиться местом, что успело стать родным домом, куда он хотел возвращаться вместе с Футой. Ёбанная романтика и сентиментальность. На что Микото вообще надеялся, если предал себя отцу? — Микото, опаздываешь. — ****** указал на наручные часы, что давно показывали шесть утра. И без него знал, что долго провозился дома; не из-за Котоко, но из-за соседей, которым не понравился шум внизу. Собираясь на работу, Микото проверил подвал, — тот был до сих пор закрыт, хотя не факт, вдруг в него заходили. Хотя тогда бы вызвали полицию, найдя труп или «заключённую». — Что ты тут делаешь? — Микото ничего не ответил на претензию, только обратился к Футе, что лениво разлёгся на столе. Словно ничего не случилось. Словно Микото ругался в пустоту, а пустота не удосужилась даже взглянуть на него. — Какого хуя ты тут сидишь? — Мне не спалось. — А мне-то как ахуенно спалось, не представляешь. Фута облокотился на стойку и только цокнул, видимо, думая, «опять этот Каяно чем-то недоволен». Или думая, насколько сильно тот заебал, почему он ещё его терпел. Почему они вообще друг друга терпели? Ни одна встреча не обходилась без нервотрёпки, в основном со стороны Футы, ибо он не умел вовремя заткнуть свой поганый рот и перестать лезть не в своё дело. Ещё и умудрялся качать права на чужой территории, ставить какие-то условия человеку, что за один захват сломает ему обе руки. Да пошёл ты нахуй, Фута. Во всех смыслах. — Решайте свои мутки в другом месте. Верно. Это всё-таки личный разговор. А Микото начал предъявлять с порога, хоть тут ещё и не было клиентов, не перед кем выебнуться. Просто из уважения к ****** надо выйти и не мешать, каким бы Микото разгневанным ни был, а бармена он боялся. Не надо смотреть на то, что он в основном наливал гостям и обслуживал стойку, — может, он тут и заменял место бармена, но его профессия — «вовремя-сломай-лицо-Каяно-Микото». Конечно, не дословно, просто Микото видел её суть такой. — Он сам на меня наехал. У этого ублюдка ещё хватало смелости насмехаться. Его слишком расслабили мягкое отношение и снисходительность, Фута всё-таки прилично провалялся в больнице, да и сейчас повязка на глазу напоминала о пережитом. Микото она напоминала лишь о девушке, что ждала своей очереди в подвале. Если бы Фута с самого начала не был придурком, никто из них четверых бы не пострадал: ни он сам, ни Микото, ни Котоко с её подружкой. — Пойдём. — Микото подозвал его пальцами, не стал дожидаться, когда он додумается своей тупой головой встать и пойти за ним. Микото вывел его на крыльцо, подальше от посторонних глаз. В переулок всё равно с утра никто не суётся, потому что нормальные люди в шесть часов обычно спят. Но нет же. Этому рыжему выблядку надо было припереться, как назло, словно он не знал, что его ждёт. Забавно, как сильно он доверял Микото свою жизнь. У них с Котоко одна извилина на двоих: ничего не боятся и дерзят, пока под ребром не оказывается нож. На сегодня Микото предпочтёт обойтись без насилия, бессмысленного насилия, ибо в нём ещё до конца не угасла вера в хорошее. Отец перевоспитал его под себя, под грязную работу, на которую поставил сына, и всё равно в нём оставались нотки мечтательности и приторности. Даже сейчас, стоило взглянуть на Футу, и он замешкался. В нём ещё никогда не накапливалось столько неуверенности в собственных решениях. И дело не в красивых глазах или беспомощности этого существа, — по этой причине Микото не мог навредить животным, — скорее, в его скрытности. Какой бы ключ не подбирал, Фута всё равно не позволял заглянуть в себя. Он ведь обычный человек, никак не привязанный к тёмным делам. Микото знал о нём всё, и одновременно... Ничего? Хотя сам пытался играть недоступного парня, которому не интересны другие люди, в том числе незнакомцы, с которыми он оставался на одну ночь. Но теперь Микото видел, что каждый раз отшивали только его. Каждый раз он уходил ни с чем. — Почему ты злишься? Он не злился. Он был в бешенстве. Пусть и пока привычно улыбался, назло Футе, что просил отныне показывать себя настоящего. Но Микото слишком дорого лицо, чтоб срываться, как собака, на любого встречного, и напрямую говорить коллегам, как же эти суки ему осточертели, и как он хочет каждого задушить. Он построил вокруг себя идеальный образ: приветливый, скромный, немного глупый парень, оттого с ним и легко наладить общение. Почему одного Футу не устраивала эта обложка? — Может, тебе напомнить, что ты сделал? Микото прижал его к холодной стене, — пока в качестве предупреждения, — и сразу столкнулся с тем, что желание задушить отпало. Чёрт, Фута его слишком разнежил за последнее время. — Что-то плохое...? — Не придуривайся. Не ты ли скинул мой адрес Котоко? Под пальцами чувствовалось, насколько сильно напряглись плечи Футы. Да, похоже, это его вина. Будь Микото без ножа в кармане, точно бы ввязался в драку, которая вообще не стоила его внимания.  — Извини, я... Думал, ты избавишься от неё. — Или она от меня? — На вопрос Фута лишь пожал плечами, — осознал, насколько глупо звучало оправдание, и насколько глупо он теперь выглядел в глазах Микото. — Решил стравить нас? Отмалчивался и прятал лицо от стыда. Не мог объяснить, зачем это сделал? Не хотел говорить правду? Микото ещё не начал давить, а тот уже струсил, — хотя у него с переулками особое отношение после нападения Котоко. Насколько далеко Микото ушёл от неё, если запугивал Футу с утра пораньше? — Фута, нельзя так поступать с семьёй. — Последняя попытка что-либо исправить. Последний раз, когда Микото прощает, даже если уже не видит смысла. Но точно также нет смысла в том, чтоб тревожить Футу и выпытывать из него слова, — он в любом случае слаб и бесполезен. И всё равно по какой-то причине Микото держал его рядом. — Что на тебя нашло? — Извини. — Да не нужны мне твои извинения. — Уже поздно извиняться. — Больше я не могу оставаться дома. Всё-таки придётся переехать в Нару, подальше от этой проклятой квартиры. Пусть всё устаканится, а он пока отдохнёт и поработает в другом месте; отдохнёт, конечно, маловероятно, но зато в другом городе не так людно и шумно, как в родном Токио. — Уедешь? Какая-то подозрительная искра надежды блеснула в глазу, и Микото было сложно не заметить, как сильно оживился Фута. Решил, что его наконец оставят в покое? Микото бы и сам не против от него отвязаться и забыть на время, увлечься чем-нибудь в Наре, найти человека приятнее, в конце концов. Иначе они оба через ещё месяц просто друг друга поубивают. — А ты так хочешь от меня избавиться? — Микото слегка ткнул ему в нос, скорее издеваясь, чем заигрывая. — Или желаешь поехать со мной? Вряд ли ему так легко позволят на съёмную квартиру тащить постороннего человека. Даже если по контракту Фута всё ещё работал на организацию... Точно, договор же до сих пор действовал. А этот кусок мыла по-прежнему не нашёл себе дела. — Меня не отпустят. — Фута, ты уже около месяца стабильно прогуливаешь. — Будь его отец таким же строгим, как Каяно, он бы за один прогул заставил драить всю квартиру. Что-то Микото сомневался, вряд ли Фута палец о палец ударил после выписки из больницы. — Прогуливаешь и пропадаешь со мной. Ты ведь уже взрослый, разве нет? — Но я же не могу просто взять и всё бросить. Отец... — Забей. Тебе двадцать или восемь? — Фута всё ещё настороженно смотрел на него, не зная, что и говорить. — Ты устроился сюда работать. И либо ты работаешь, либо от тебя избавляются. — Что за выбор без выбора...? Фута в замешательстве ещё и от того, что Микото резко сменил курс и перестал прессовать. Нет, давил, конечно, но иначе. Без применения силы, высоким голосом, какой мог вытянуть без риска на следующий день засипеть, — ибо знал: Фута пока не привык к его обычному. — Ну, таковы наши правила. И избавляться от тебя я не хочу. — «Как бы сильно ты меня не бесил». — Пора бы стать взрослым и не цепляться всё время за отца. Как насчёт посетить Нару? — А разве можно? «Да я пока и сам без понятия». — Реши до вечера, хочешь ехать или нет. — Но даже отказ не помешает запрячь его работать в баре. Нечего бездельничать. — Я дал тебе уже и второй, и третий шанс, а ты не дал мне ни одного. Отчего-то вырвалось. Микото удивился собственным словам даже больше, чем Фута, что никак не ожидал услышать такую претензию. Разве не должно быть наоборот? Микото всё же успел наломать дров, причём не единожды, хотя и не понимал, почему Фута не мог отказаться от скучной жизни по шаблону и заняться тем, что ему действительно нравилось. Это ведь Фута постоянно прощал его после очередного проёба, даже если это означало, что Микото не исправится. Или...? — К чему это? — А... Да забей. Ему бы самому разобраться в своих мыслях. — Знаешь, я могу поехать. Но сначала помоги кое с чем закончить.