Нирвана

За эти дни случилось почти что ничего. Ну, правда, чем Фута мог заняться, будучи безработным уже-не-студентом? Он всё время ждал ответа хоть от какого-нибудь работодателя, но, видимо, бесполезно: надо идти самому и встречаться лично. Если так продолжится, он сойдёт с ума в четырёх стенах, а тем более сойдёт с ума с Микото, что успел его заебать во всех смыслах. Не так он себе представлял совместную жизнь в другом городе, хотя, может, и так: Микото после работы возвращался домой, и после этого начинался сущий кошмар, — для человека, который все свои двадцать лет придерживался банальных рамок приличия и, наверное, хранил девственность для себя, хрен его знает. Но хуже Микото, что выжимал из него последние соки, мог быть лишь Микото, что говорил, блять, по телефону, сидя сверху и надавливая на живот. — Нет, не занят. Чего тебе? — Не занят он, как же... В постели Фута предпочтёт, чтоб он смотрел только на него и говорил только с ним, а не обсуждал работу с посторонними. — Да, чёрт, я уже звонил им. Жди. Микото внимательно слушал, не собирался бросать трубку, будто нарочно бесил Футу своей работой. Работа, работа... У него только одно на уме. Хотелось бы сказать, что в мыслях Микото помимо рутины было желание вернуться домой и хорошенько оттрахать своего сожителя, отыграться на нём за ужасное начальство... Почему «хотелось-то»? Так и было. Ехидно игрался с мокрой чёлкой, чтоб Фута мог разглядеть его довольное лицо, но затем снова вернул руку на талию. — Всё, сам разбирайся с ними, я отдыхаю. — Когда он отстранился от телефона, Фута услышал отчётливый вопрос на том конце: «Трахаешься, что ли?» «Умоляю, не смей это говорить». Они переглядывались недолго, пока Микото не усмехнулся, будто прочитал его мысли. — Трахаюсь, не мешай. Он и правда это сказал... Придурок. Фута не горел желанием выставлять их личную жизнь напоказ, его предел — подержаться за ручки на людях и смутиться, потому что всё ещё не верилось, что он жил со своим парнем и вообще нашёл такового. Наверное, должен радоваться, но он успел сто раз пожалеть за месяц их тёрок и за несколько дней совместного быта. Как семейная пара, чёрт возьми. — Извини за ожидание. Стоило наоборот благодарить за передышку, хотя иначе бы это длилось нескончаемую вечность. Лучше быстрый секс, чем «испытание выносливости»; Микото всё равно, он уже привык к такому ритму, а Фута в то же время молился: «Господи, помоги пережить эту ночь». Было ли это против его воли? Вообще, нет. Всего лишь личные установки и физическая слабость настолько унижали Футу, что ему хотелось плакать. О чём говорить, если его оседлали, а он стонал и хватался за простынь так, будто его самого натянули? Соседка вновь придёт с ними ругаться, потому что «какого чёрта вы так громко орёте». Её даже перестало смущать, что за стенкой трахались два парня, пусть делают, что хотят, только молча, желательно в подушку. Фута бы с удовольствием накрылся ей и задушил себя, но увы, — вынужден смотреть на похотливое лицо Микото и скулить. Пусть он и сказал Футе не воспринимать секс как плату за проживание, он просто не мог. Надо же было оправдывать свою безработность и бесполезность, а уборка и готовка ему казались недостаточными. А так, он хотя бы получал удовольствие, наверное. Тяжело наслаждаться, когда вдавливают в матрас и иногда душат, — не смертельно, разумеется. Игры у него такие. Идиотские. — Ты уже из меня душу вытрахал... Фута пытался перевести это в шутку, серьёзно, старался изо всех оставшихся сил, — но невозможно смотреть на парня намного сильнее себя, помотанного жизнью, со шрамами, и не пищать внутри от осознания, что за малейший смешок он мог бы из Футы сделать новый матрас. — Так я этого и добивался. Микото подлил масла в огонь, взяв его руку и положив на бёдра, — очевидно, чтоб смутить только больше. Чёрт, секс — не то занятие, где вообще нужно смущаться... А Фута уже сгорел до состояния уголька и взмок настолько, что хоть прям сейчас бери да выжимай в ведро. — Но ты же просто о меня дрочишь. Микото остановился, пытаясь переварить услышанное. Каким бы вежливым Фута ни был, а всё равно мог разозлить; хоть Микото вообще не свойственно на него злиться в кровати, он на удивление нежный, — нежный для того, кто каждый вечер доводил Футу до состояния полуовоща, — не позволял себе поднять руку и поругаться на то, как его достали на работе, поэтому он теперь выплёскивает накопившуюся ненависть на возлюбленном. Фута представлял себе совместную жизнь иначе, потому что ожидал от Микото куда больше открытости и вольности. Странно, разве подобные ему парни обычно не конченные ублюдки? — Ничего не могу поделать: нравится тебя мучить. — Ты даже не скрываешь... — Ну, я же любя. Кто виноват, что ты такой задохлик? — Мог хотя бы не оскорблять. Но, впрочем, и правда: Фута — задохлик, каких поискать, ему легче быть снизу и ничего не делать, чем пытаться строить из себя самца. Легче, да, действительно, однако... — Хочешь поменяться? — С чего бы...? Микото, не спрашивая, слез с него и устроился между ног. Не стал и ждать, когда Фута отдохнёт, даже не поинтересовался, желал ли он смену позиций. Ему не трудно уступить, но трудно убедить себя, что ему не сделают больно; поэтому он не любил занимать место принимающей стороны: попросту боялся, что Микото его заруинит в конец, сорвётся и задушит (хотя ему ничего не мешало переломать Футе руки и будучи нижним). Микото же никогда не вредил ему, да...? Не упоминая случаи, когда он повёл себя как мудак, он не вредил Футе в постели. А ведь мог давно уже замучить до смерти. — Откуда в тебе столько сил? Ты разве не устаёшь на работе? — Устаю, конечно. Я пашу на износ. — И это всё равно не помешало ему закинуть ногу на плечо и удосужить Футу горячим взглядом. У него и вправду есть силы продолжать? Да что он за чудовище? — Но если не буду проводить с тобой время, то с ума сойду. — Мы не настолько близки... — Мы живём под одной крышей. Да... Весомо. Мало того, Фута жил за его счёт, так что действительно близки. И тем не менее он не чувствовал какой-то особой связи; он влюблён, вправду влюблён, но Микото будто держал его на расстоянии и наверняка всё ещё утаивал какие-то секреты. Не говорил про работу, не говорил про семью, да и «смешные» истории из жизни не рассказывал. Вообще ничем не делился, предпочитая жить сегодняшним днём. Хотя, казалось бы, чего там Футу может испугать после того, как он собственными руками убил друга? — Я ведь о тебе совсем ничего не знаю. Ты ни о чём не рассказываешь. — А что ты хочешь услышать? О, Микото наступил на те же грабли, что и Фута. Он много хотел услышать, но спрашивать напрямую: «Как семья? Как мама? Как папа?» — ну, глупо же? Пусть Микото сам выберет, о чём ему рассказать. Его право утаивать какие-то подробности, в конце концов, Фута тоже иногда перевирал, как бы ни было стыдно. — Не я хочу услышать, а ты хочешь рассказать. Микото лишь посмеялся с его жалкой попытки выудить хоть что-то. —...Подловил. — Он недолго молчал, думая над ответом и гладя Футу по ноге. Неужели он действительно наконец заговорит? — Не суй нос не в своё дело, братец.

***

Если Фута не начнёт напрямую звонить по объявлениям, то никогда никуда не устроится. Так ведь и с ума сойти недолго: каждый день сидеть дома и видеться только с одним человеком, редко выходить на улицу и то со страхом потеряться. Фута, может, и был затворником почти всю жизнь, однако в своей квартире у него хотя бы приставка стояла. И друзья не давали заскучать. А теперь он чувствовал себя без малого домохозяйкой, потому что кроме уборки и готовки заняться и нечем. Зато он научился готовить суп мисо, и им двоим не придётся страдать от криворукости Микото и его попыток быть самостоятельным. Ну, кого он обмануть хотел? И так понятно, что всё время питался лапшой и из уборки убирал лишь свои носки, — и то, сейчас разбрасывал их где не попадя. Серьёзно, подоконник? Что за хуйня? — Убери за собой. — Фута, будь он посмелее, надел бы ему на голову таз с грязной одеждой. Какого чёрта он каждый день наводил чистоту, чтоб потом Микото приходил с работы и волшебным образом превращал за час квартиру в помойку? — Ты меня слышишь вообще? — Что опять не так? Да всё не так. Тяжело жить с человеком, которого нельзя не упрекать ни секунду, потому что тот никак не мог запомнить, что на кухню ему. Вход. Запрещён. Микото ещё и всеми оставшимися силами показывал, насколько устал после работы, и «ну, может, в другой раз». Не удосужился даже повернуться; как пришёл и разделся, так и уткнулся носом в подушку. — Прекрати носки свои разбрасывать. — Пусть за квартиру и всё остальное платил лишь Микото, они жили тут вдвоём, так что ничего страшного, если Фута хотя бы немного повысит голос. Забавно, что с такой установкой он стеснялся просить денег на продукты. Продукты, мать его. Из которых готовил сам и завтрак, и обед, и ужин. — Потом жалуешься, что не можешь найти. — Дай мне пять минут отлежаться. — С тобой невыносимо жить. — С тобой тоже, чистоплюй. Хотел бы он отнести вещи в стирку, но это замечание приковало его к дверному проёму и не дало двинуться дальше. «Чистоплюй, да? А ты неимоверный уебан, но я же молчу». — Я убираюсь не просто... — Да-да, ты уже это повторял. — Микото наконец лёг на спину, поправляя подушку под головой, и похлопал по одеялу рядом, приглашая Футу завалиться. — Отдохни хоть один день. Звучит заманчиво, но. Потом ведь Микото и упрекнёт, что он, нахлебник такой, ничего не делает хотя бы по дому, ещё и на работу устроиться не может. Просто трата денег. Больше всего Фута сейчас боялся потерять его расположение, ибо ни денег, ни связей у него не было, ему банально некуда пойти, если его вышвырнут с квартиры. «Даже если я захочу выселить, всё равно отправлю тебя домой», — убеждал он каждый раз, стоило Футе набраться смелости и заговорить об этом. — Не могу. Кто готовить будет? — Заварим лапши. Выпьем вина... — Звучал до тошноты мечтательно, но не то чтобы Фута не разделял его желание полениться час-другой. Только полениться, без иных развлечений, на какие намекал Микото. Руки на месте, сам справится, взрослый парень уже. Однако им нужен хоть один вменяемый человек в доме, иначе они зарастут в грязи и будут есть... Проклятый... Мисо суп. — Никакого вина в этом доме, пока ты не начнёшь загружать машинку. «Пора бы становиться самостоятельней, Микото». — Чёрт с тобой. Уберу я носки. «Вот так уже лучше». Фута мог бы сказать, что, вау, Микото не безнадёжен, какой же он молодец, раз соизволил встать с кровати, пусть и не без причитаний. Мог бы, но его отвлёк звонок. По работе? Спам? Какая разница, ему сейчас любой звонок важен. Хотя его пробирало на холодный пот от каждого вызова, потому что на другом конце ответ ожидать могла сестра. Что ещё хуже, ожидать его мог отец, который совершенно точно разорвёт Футу в клочья за побег и за то, что он связался с криминалом. Ему теперь не отца надо было бояться, и тем более не сестры, — а человека, что ходил за его спиной и ныл: «Где эти проклятые носки?» — Да...? На миг в комнате стало тихо. Фута, разумеется, молчал, ожидая собеседника, а Микото и не мешал ему, — но отчего-то пристально смотрел, словно чужой звонок его не обрадовал. Обеспокоил. Вогнал в замешательство. — Каджияма Казэ... Ка... — Говорящий будто пытался безуспешно прочитать имя с листка. Фута и не удивился, что его в очередной раз обозвали иначе, не привыкать. — Это «Фута». — Да, точно. Фута. Извините. — Если у них так принимают на работу, это вдвойне странно. Впрочем, после случая с Микото он уже не верил в адекватность работодателей. — Вы откликнулись на вакансию, ещё актуально? — Как никогда. Вот оно! Ну, хоть куда-то возьмут. Главное не провалиться в первый же день. Фута старался звучать увереннее, как настоящий взрослый (почему-то всё ещё безработный), пока сам отставил таз в сторону и уже пребывал в полном блаженстве и гармонии со своей тревожностью быть выброшенным на улицу без денег. Продолжил бы расплываться в улыбке, если бы не Микото, что вернулся после «уборки» и вперился в него. Фута ему экспонат, что ли? — Завтра в два, удобно? У нас заминка, поэтому извините за спешку. — Да ничего... Конечно, я приду. Он не мог не прийти, особенно видя перед собой чудовище, чьё терпение было на исходе. «Я сказал что-то не так? Или он всегда настолько стрёмно выглядел?» Фута быстро отвык от его образа модели с обложки, истинная сущность Микото уже не отталкивала, однако, чёрт, он ещё никогда не смотрел с таким ожиданием и подавленным чувством ненависти. — Правильно понимаю, опыта работы не имеется в нашей сфере? — Честно, нет. — За вами вообще числится компания. Вы всё ещё там работаете? И на этом вопросе Фута выпал из мира. Какая компания? Он всю жизнь был безработным, не считая редкий фриланс, и точно знал, что никогда не заключал трудовой договор. Не заключал... Договор. — Не знал об этом. Но сейчас я нигде не работаю. А ведь подготовились: заранее провели расследование, не постеснялись об этом сказать. Но если бы не этот неловкий парень, Фута бы и не узнал, что всё это время, оказывается, принадлежал какой-то компании. Наверное, поэтому ни один другой работодатель не ответил на его письмо: зачем им работник, который уже где-то работал? — Значит, тут ошибка... Подождите минуту. Да он готов ждать хоть полчаса, лишь бы разобраться в этой заварухе. Невольно посматривал на Микото, что и был виной неудачных попыток пристроиться на работу, и что вдруг после молчания на том конце подошёл к Футе, как будто давления одного его взгляда мало. — Это по работе? — Спрашивал совсем невинно, не догадывался, что ли? Больше Футе и не с кем говорить: с друзьями он общение прервал, с семьёй тоже. У него никого по близости не осталось, кроме Микото, что сейчас обнимал и старательно лез целоваться. — Да... Что с этим не так? — Всё так. — Смотришь на меня, будто убить хочешь. — Фута коротко отозвался на поцелуй, «чтоб сильно не расслаблялся». — Наконец-то я не буду сидеть на твоей шее, представляешь? Или ты не рад? — Нет, всё в порядке. Просто волнуюсь за тебя. — Да не парься. Что может пойти не так?

***

Всё может пойти не так. Собеседование прошло отлично, даже слишком, и Футу сразу взяли на стажировку. Не уверен, что на работу принимают так быстро, однако бар открылся совсем недавно, около месяца назад, потому нужен был хоть кто-то. Напрягало лишь, что ему в лицо сказали: «В первый же месяц ушло порядком десять сотрудников». Десять? И это после самого открытия? Либо здесь настолько тяжело, либо люди не прижились, кто их знает. Но у Футы, как назло, не было иных вариантов: никуда не брали по причине «идиот Микото подписал меня на свою контору». «Да ладно, тебя же приняли? Значит, всё нормально». Так бы и сказал, что без понятия, мог ли Фута спокойно уволиться, или по его душу придут и изживут с этого света за попытку покинуть «семью». — А вы что, единственный работник здесь? Такой глупый вопрос, но лучше он спросит и утолит любопытство, чем будет терпеть эту тишину. Обучал его не тот же парень, что проводил собеседование; Фута видел и слышал его впервые. — Нет, конечно. Мы же вечером открываемся, днём бар не работает. Не работает, но Футу всё равно провели на стажировку. Отличное начало. На удивление с наставником ему повезло. По крайней мере, тот хотел казаться добрым; Фута ещё не успел вывести его из себя. Может, он только по началу такой улыбчивый и простодушный. Фута бы не стал водиться лишний раз с парнями выше и сильнее его, ибо однажды повёлся, и к чему это привело? Ни к чему хорошему. Не стоило ставить крест на всех людях, что попадались ему на глаза; ни на девушках, ни на парнях, но он просто убедился, что лучше никому лишний раз не доверять. Однако если раньше его хотя бы влекло к другим мужчинам, потому что со своей ориентацией он ничего поделать не мог (прости, отец, снова), то наставник не цеплял его взгляд. Безусловно, приятная внешность, отливающие золотом крашенные волосы, очевидно, у него отбоя не было от девушек, либо он уже был занят (не то чтоб это как-то мешало восхищаться). Но вот не нравится. Не то. Слишком... Идеально. Либо у Футы была другая причина смотреть на господина Рюо с подсознательным отвращением, либо это просто не его типаж. — Вот здесь кухня, но ты вряд ли будешь сюда часто заходить. — Он прошёлся до стойки и взял тонкую книгу. — Меню, можешь ознакомиться для начала. Когда Фута раскрыл каталог, первое, что бросилось в глаза, — странное оформление. Красивое, но странное. Он не часто бывал в барах, однако даже ему такой акцент на английских названиях показался лишним. Выделенные заглавные буквы почему-то другим цветом, само отсутствие перевода на японский для большинства напитков, пространные описания ингредиентов, где содержались неизвестные Футе продукты. Либо он жил в такой нищете по сравнению с посетителями, что ему это казалось роскошью, либо пора бы подтянуть иностранный. — Мне придётся запомнить все пункты, да...? — В немом взгляде он не заметил упрёка, но наставник совершенно точно ответил: да. Придётся. А иначе как он будет обслуживать клиентов? — Тяжело... — Первое время всегда тяжело, но скоро привыкнешь. У него и тут иного выбора нет, кроме как взять себя в руки и осваивать новое дело. Не потому что он всю жизнь мечтал стать официантом, — упаси Господь, — а потому что без образования его не возьмут на достойную работу. Чёрт, а ведь мог выучиться, прилично закончить универ и идти на все четыре стороны, однако предпочёл свалить в другой город с сомнительным парнем, у которого в голове полный бардак. Да и у Футы, выходит, бардак. — А можно спросить, зачем тут выделены заглавные? — Да так. Потом объясню. — Он спешно отобрал меню, всё ещё стараясь говорить не унизительно с новым работником. — Можешь считать это фишкой заведения. — Ладно... — Так, фартук я тебе выдам... После нескольких часов работы Фута официально мог заявить: он исдох. А ведь это даже не полноценный рабочий день, всего лишь первый, всего лишь проба. Устал бегать и смотреть на попытки наставника его терпеть. «Ну, ничего, ошибся... В следующий раз учтёшь. Ой, так нельзя делать. Ну, так тоже, пожалуйста, не делай». Возился с Футой, как с ребёнком, отводил от него косые взгляды, взваливая ответственность за непутёвого работника на плечи. Если он продолжит подставлять Рюо, то надолго тут не задержится. Однако пытка кончилась. Он действительно пережил восемь часов на ногах, ни разу не присев отдохнуть. Победа? Он продержался даже дольше, чем думал, и даже добрался до дома самостоятельно, по темноте. Фута будет изо всех сил стараться, чтоб сохранить место и не разочаровать Микото, пусть ему и придётся работать допоздна и заставлять себя общаться с такими же сомнительными личностями. — Я дома... — Чуть ли не вполз на порог квартиры, захлопнул за собой дверь. Впервые не ему приходилось дожидаться Микото с работы поздним вечером, ибо Фута вернулся ещё позже, аж в первом часу; его сразу застали в коридоре. «Он точно не рад». Хотя в темноте нельзя было уловить ни единого блеска в глазах. «Я всё-таки даже не предупредил...» Фута мог лишь с виноватым взглядом разуться, сделать вид, будто так и надо. В конце концов, пора привыкать ко взрослой жизни. — Устал? — Вместо упрёков Микото притянул к себе, как только тот поднялся на порог. — Набрать ванну? В отличие от толпы незнакомых людей, с которыми Фута столкнулся в баре, рядом с ним было уютнее. Конечно, он ведь близкий человек, да и не просто близкий, без малого — любимый. «Признайся уже, что он тебе нравится», — отдавало эхом в голове и заставляло краснеть. «Да я и не отрицал». Дело было в другом. Просто Футе тяжело принять то, что он теперь не одинок. Что у него был человек, которого можно использовать в качестве подушки, и за кем он был готов пойти на край света. «Какой же ты дурак», — вторил сам себе, утыкаясь в Микото и требуя ответной ласки. «Ты ведь даже не знаешь, кто он такой. Почему ты ему доверяешь?» Но у Футы были причины доверять. — Ты не злишься? — А ты что-то успел натворить? — Микото смеялся совсем мягко, несмотря на свой действительно хриплый голос, гладил по затылку, словно успокаивая. — Всё хорошо. Тебе надо отдохнуть. — Не понимаю, откуда у тебя силы после работы... — Фута стянул с себя куртку и небрежно повесил в коридоре, вернулся в объятия, которых ему не хватало целый день. Таких приторных, прямо пуховых объятий, что ли. Будто он залез в гору перьев и нежился там, — хотя на самом деле всего лишь чуть ли не лез на Микото. — Я отработал один день, а уже хочу помереть. — Просто ты ещё не влился. Да, правда. Ему нужно время, чтоб привыкнуть к графику, так он и стажировку не окончил. Придётся попотеть. Но пока за его спиной стоял Микото, ухаживал за ним и разрешал жить в своей квартире, Фута загорался вдохновением и желанием прямо-таки выложиться на полную. И когда в нём зародились подобные чувства? Не он ли раньше плевался от вида парочек, а теперь обжимался с Микото и мысленно умолял его не бросать? Фута оставил друзей и универ, чтоб пойти за ним. Предал семью ради какого-то малознакомого парня. Но он ведь взрослый, разве нет? Мог решать, куда и с кем ему пойти. Пусть и его вдохновитель поступил с ним по-скотски. Не единожды. — А теперь... Я дал тебе шанс? Фута боялся это спрашивать, будучи самым незащищённым здесь. Уязвлённым. Микото никогда не применял к нему силу, однако это лишь вопрос времени, да? Хотя в кабинете, несмотря на злость и явное желание всё ломать и крушить, он сдержал своё внутреннее чудовище. «Я уже дал тебе и второй, и третий шанс, а ты не дал мне ни одного». Но разве он не простил, когда его напичкали мефедроном? Не простил, когда Микото убил невинную девушку из-за глупой обиды? Фута всего лишь хотел понять, что стояло за этими словами. Он отчётливо их помнил, помнил утро того злополучного дня, что окончательно поставило крест на мирной жизни; ему не давала покоя одна мысль: теперь Микото был доволен? — Это тот шанс, о котором ты говорил? — Ты чего? Сказал же, забей. — Я хочу знать. Микото поднял его лицо, заправил чёлку за ухо, совершенно не обрадованный поднятой теме. А ведь сам завёл эту песню, а сейчас был почему-то мрачнее пасмурного дня. — Давай обсудим это, когда придёт особый день? — Особый день? — Твой день рождения. Девятнадцатое апреля, верно? Отлично, он и про него от Румери узнал. Фута не любил праздновать дни рождения, свидание с Микото шестого октября так вообще стало роковым в его жизни, потому он вряд ли подойдёт к какому-либо имениннику в ближайшее время. Но то, что Микото запомнил дату, то, что с нежностью в глазах намекал Футе: «Мы обязательно встретим этот день вместе», — разрывало сердце на куски. — Чёрт, это аж в следующем году. Мы к тому времени всё забудем. Почему-то Фута надеялся, что это не очередная уловка; Микото и так втянул его в свой омут, заставил тонуть в нём без возможности выплыть на берег, и ещё сильнее тащил на дно. Раз уж страдать, то хоть вдвоём? Держась за руки и глупо смеясь, вспоминая упрёки соседки: «Делайте это потише, пожалуйста». А затем пачкать эти же руки чужой кровью и обниматься, стоя над бездыханным телом. Романтика, что и говорить. Но лучше бы Фута выбрал обычных парня или девушку, которых не совестно показать семье, с которыми можно жить в приличном обществе, а не сбегать от родственников и полиции. — Не забуду. Я никогда не забываю обещания.

***

— Опаздываешь на второй день? Рюо на ходу кинул ему фартук. — Извините. Отвык от того, чтоб самостоятельно рассчитывать время и успевать приезжать пораньше. Целую неделю просидел дома, всё-таки, и чаще всего Микото отвозил его куда-нибудь на машине. А тут приходилось садиться на автобус. Но, чёрт, Фута опоздал всего на шесть минут, к чему такие упрёки? Он не настолько безнадёжен, чтоб опаздывать постоянно. — На первый раз прощаю. Сегодня до четырёх, не забыл? — О таком ещё надо постараться забыть. Смена десять часов — предел мечтаний. Когда Фута упомянул, что будет на следующий день работать аж до четырёх часов утра, Микото прочитал ему длинную лекцию о вреде переработки и здоровом сне, ещё и настоял на том, чтоб забрать после смены, хотя сам будет как убитый вечером. Он всё ещё вставал в четыре часа ночи, чтоб собраться и поехать на работу, — видимо, на каком-то новом месте, однако даже смена места не уберегла его от энергетиков и мешков под глазами, — хотя иногда ему выдавался положенный выходной. Вот, как сегодня. Или завтра. После смены наставник вывел его через чёрный ход; Фута бы не потерялся, просто, почему бы и нет? Рюо как раз хотел покурить, а в баре даже достать сигарету нельзя, не то что зажигалку. За неё бы вообще убили, ибо был риск поджечь занавески. Они отработали вместе всего два дня, и Фута не считал его другом, вот вообще. Нет, он не друг и не приятель, он наставник, учитель, если так угодно. Потому и относился к нему с уважением, несмотря на желание Рюо перейти на неформальное общение; «Ну, не надо так официально, будь попроще, мы ведь коллеги». И чтоб хоть как-то влиться в коллектив, ему надо было поддерживать общение. Однако, завидев Микото рядом с машиной, пожалел, что вообще согласился. Надо было бы попрощаться с наставником и пойти к нему, лишний раз не испытывать терпение Каяно, которое в любой миг могло дать сбой; но Фута встал на месте как вкопанный. Испугался, решил переговорить с наставником, — да чёрт знает, — но не мог набраться смелости на обратную дорогу домой. — Хорошо выспись перед работой. — Рюо вынул пачку и легко подцепил сигарету; курящие всегда найдут время пропустить через себя дым-другой, — сказал бы Фута, если бы сам не начал курить благодаря тому-чьё-имя-нельзя-называть. Но курил он либо наедине, либо с Микото; при виде любых других курильщиков у него не появлялось никакого желания. — Завтра во столько же. Работать с шести вечера до четырёх утра... Ладно, впрочем, кто-то и больше работает. Первое время Футе будет сложно привыкнуть к такому графику, несмотря на то, что он прирождённая сова; куда сложнее будет привыкнуть к тому, что он вообще обязан приезжать на работу. И заставлять Микото себя забирать в позднее время (да, он сам не в восторге). — Не представляю, как вы живёте с таким графиком. Фута поддерживал непринуждённый разговор, ловил пристальный взгляд издалека, что подгонял поскорее с этим закончить. Он не хотел сталкивать наставника и Микото, да и вообще их знакомить; у него не было секретов, просто он не желал обсуждать личную жизнь на работе с совершенно чужим человеком. А у Микото был, видимо, отдельный пункт на то, чтоб рассказать каждому об их отношениях и повесить над Футой сто красных плашек с яркими надписями: «Это мой парень, смотрите на него все!» И как назло, Микото решился подойти сам. — Тут иначе не получается. — Рюо попытался чиркнуть зажигалкой, но та к его неудаче отказывалась работать напрочь. — Да что такое... К его лицу вовремя поднесли новое, блестящее огниво с... Розовой наклейкой? Приходу Микото должен был удивиться только наставник, что вообще понятия не имел о его существовании, но, казалось, больше всех смутился лишь Фута. Он видел эту зажигалку не раз, но не так давно она была совершенно чистой, полностью чёрной, а теперь была украшена детским глупым стикером. Микото, что за фигня такая? — Ого, как вовремя. — Рюо прикурил сигарету и наконец смог выпустить дым после тяжёлого трудового дня. Они бы так и простояли в тишине, — ибо Футе было слишком неловко говорить, а Микото прожигал обоих взглядом, — если бы наставник совсем скоро не «очнулся». — А вы его...? Наверняка понял, что они знакомы: Фута не задался тем же вопросом. Но Микото ведь не скажет то... — Возлюбленный. ...Что думает. Да он издевается?! Фута, конечно, не полез ругаться, — в этом мало смысла, всё равно. Несмотря на то, что он был готов убить себя на месте и больше никогда не появляться у бара, только бы не ловить косые взгляды, за миг сгорел от стыда. Вот надо же было Микото ляпнуть такое... Хотя Фута отчасти завидовал. Он бы никогда так легко не признался в любви к кому-то, о чём говорить, если их отношения не начались с этого самого признания в любви; они просто окунулись в ледяную воду с головой и от взаимной ненависти перешли к тому, к чему перешли. Откуда Микото вообще знать, любят его или нет, если ему ни разу не говорили подобных слов? — О, отлично. Один по темноте не пойдёт. Вот так легко? Что ещё за «один по темноте»? Будто их отношения состояли лишь в сопровождении... — Пойдём, уже поздно. Фута так и не произнёс ни слова на прощание, только кивнул наставнику и поплёлся к машине. Чувствовал себя провинившимся ребёнком, которого собирался отчитать отец за очередную выходку; но на этот раз он не сделал ничего плохого, ведь так? Он молчал всё время. И тем не менее нутром ощущал, насколько сильно Микото хотел проломить кому-нибудь череп. Его желание чуть стихло, когда он уже сжимал руль, оставаясь до боли спокойным снаружи. Удивительно, справился без сигарет, ещё и слова не произнёс в упрёк. Неужели он злился, потому что Фута посмел поговорить с кем-то другим? Или просто не выспался перед поездкой? — Зачем ты это сказал? Фута всё-таки спросил первым, потому что не мог выносить его слащавую музыку в машине и такой же слащавый аромат. В принципе не выносил слащавость Микото, ещё и эта наклейка на зажигалке... Откуда она взялась вообще? — А что тебя смущает? — Ну... Всё. — Скрепя сердце он старался говорить честно. Иначе сам себе противоречил бы. — Можешь не говорить всем подряд, что мы встречаемся? — А что? Стыдишься меня? Или хочешь быть «свободным»? Ни то, ни другое. Футе нет смысла изменять, раз на то пошло. Дело не в страхе, а в банальном уважении к самому себе, к своему выбору; это ведь он решил, что Микото — вполне неплохой человек на роль парня (ну и бред). Проще говоря, втюрился и никак не мог вытюриться обратно, чёрт побери. Потому, если уж и не показывать его, то спокойно говорить каждому «я занят, не трогайте меня», — не было сложно. Дело было совсем в другом. Его действительно смущало навязчивое желание Микото рассказать всему миру, что у него наконец-то появился парень. О Футе знали на его работе. Об их отношениях знала Котоко, но тут уже ошибка Футы, — хотя что он мог сделать, когда та выпытывала из него слова, буквально. Об их отношениях с самого начала знал или догадывался Румери, и его остальные друзья, наверняка, тоже. Потому что Микото не умел быть скрытным. — Мне неловко, понимаешь? Когда ты вот так приходишь и говоришь, что мы встречаемся. Люди сразу представляют себе понятно что. Хоть он и не знал точно, о чём думают другие, когда видят двух парней, идущих за руку. Как и не знал, что именно подумал наставник, услышав это приторное «возлюбленный» от Микото. Как бы, не их дело. Фута не лез в чужие отношения вообще ни разу, не интересовался, как там у друзей на личном фронте. Потому что его не касается. Но стоило чуть-чуть притереться к Микото и принять-таки их отношения, и жизнь заиграла новыми красками. В основном, светлыми, ибо Фута желал чувствовать себя любимым и давать даже неловкую любовь взамен. Однако тёмная полоса началась с осознания «а что подумают люди?» Ну, да, два парня. Такой себе расклад в японском обществе, но не чужого ума дело, пока они не нарушают рамки приличия и закона (ладно, теперь чужого ума дело). Но видя, что Фута по сравнению со своим парнем низкий и не особо сильный, люди наверняка складывают определённые мысли. Даже если не представляют, то хотя бы «понимают», кто в их отношениях «мужчина». Проще говоря, руководствуются стереотипами. Фута ожидал, что он снова выйдет из себя. Да, не убьёт, даже не ударит, ибо сколько раз злился, но чесал кулаки о что-нибудь другое. Не человеческое. Не то, что ему дорого. Но что может быть хуже, чем заставлять любимого человека закипать от ненависти или отчаянно плакать? — Значит, хочешь... Установить границы? — Микото вздохнул на манер «ну вот опять эта хуйня». Заметно, как он перешагивал через своё эго, только бы задать единственный вопрос. — Зря мы начали не с этого. — Как будто тебя это остановит. — А? За кого ты меня принимаешь? — За наркодилера, убийцу и, возможно, сутенёра. — Я желаю тебе только лучшего. Потому расскажи, что тебя волнует. Фута на мгновение растерялся, ибо у него в голове скомкались разом все мысли, которые он долго вынашивал и пытался дать им объяснение. Начиная с того, что он ещё не до конца мог принять чувства, возникшие на почве ненависти, заканчивая тем, что эта ненависть сменилась ещё и страхом. Не скажет ведь: «Я тебя боюсь, боюсь, что ты убьёшь меня». Хоть он и сам просил говорить на чистоту, теперь понимал: есть много вещей, о которых тяжело говорить вслух. Для Микото это, наверняка, его прошлое и нынешнее, работа и все тёмные дела с ней связанные. Для Футы... Признание собственной никчёмности. — Если скажу прямо, ты разозлишься? — Глупо ожидать честный ответ, ибо Микото и не мог подозревать, что последует за таким безобидным, отчасти наивным, вопросом. Желая унять напряжение, Фута погладил его по бедру, — за руку не мог взять, ибо опасно отвлекать водителя от руля. — Я всё ещё не могу поверить, что мы вместе. Что у меня вообще есть любимый человек. И я правда рад, что это ты, не кто-то другой... Сомнительное счастье. Однако, Фута будет честен сам с собой: ему нравился этот человек, несмотря на его очевидные провалы. Несмотря на то, что Микото ему не единожды врал, что из-за него Фута страдал от ломки, что после знакомства с ним жизнь пошла под откос. Он дьявол во плоти, от него можно ожидать чего угодно. Тем более Фута был совершенно беззащитен; ни отец, ни сестра не могли помочь, пока он находился в другой префектуре и жил в чужой квартире, не имея никакого заработка. Он просто круглый дурак, раз повёлся на притворные обещания. Но у него были причины уйти из дома. Он слишком любил родных, пусть и ругался с ними по поводу и без. Это его семья. Заботливая старшая сестрёнка и отец старой закалки, что пытался воспитать из Футы «достойного человека»; люди, что до сих пор видели в нём избалованного подростка. Однако это самые близкие ему люди, которым он не желал зла. Которых он не желал втягивать в собственные ошибки и разборки. Фута теперь взрослый. Фута теперь может принимать свои решения, и его первым взрослым решением было «защитить родных». — Мне страшно находиться с тобой наедине, Микото. Это было сложно выговорить, но когда он наконец осмелился произнести вслух, будто камень с души упал. Конечно, Фута прекрасно понимал, что ничем хорошим это признание не обернётся. — Почему это...? Вовсе ведь не потому, что он подсыпал при первой встрече наркотики и заставил Футу отрабатывать долг кровавым путём. — Не знаю, как объяснить даже... — «Объяснить так, чтоб ты меня не задушил прямо здесь». — Ты сильнее. Банально. — Только поэтому? Я ведь не бью тебя и даже не запугиваю. — Поставь себя на моё место. У меня ни денег, ни силы. Ничего. Скорее всего, Микото и так знал о его слабостях, или вообще изначально стремился поставить Футу в позицию униженного. Что ж, у него получилось. Но не совсем так, как хотелось, наверное. — Ну. — Мне, блять, страшно! Что ещё за «ну»?! — Не понимаю, а что не так? Машина наконец остановилась на парковке, но Микото не спешил уходить. Только отстегнул ремень и потянулся к защёлке на сидении Футы, чтоб тоже отстегнуть лямку. — Чего ты боишься? Что я тебя брошу, убью, изнасилую? — Какого чёрта он говорил об этом так хладнокровно? — Сомневаешься во мне? — Извини... — Фута. — Когда он обращался по имени, ничего приятного ждать не стоило. Фута невольно отвернулся, боясь услышать отвратительную правду. — Ты слабак. Даже нет — амёба. Я прекрасно об этом знаю, но, — Микото повернул обратно лицом к себе, — Я ответственен за амёбу, которую приручил. Поэтому не говори такого, понял? «А сейчас ты не пытаешься меня запугать?» Должен ли Фута обидеться на прозвище «амёбы» или просто принять, что Микото действительно говорил искренне, честно высказывал своё мнение? — Будь ты хоть сто раз дохляк, я всё равно о тебе позабочусь. Только доверься мне.

***

Только довериться, да? Это сложно. Хоть они и жили под одной крышей, спали в одной постели, заставляли эту самую постель жалостливо скрипеть по ночам, потому что она слишком старая для их молодых тел. Сложно закрывать глаза и отворачиваться, подставляя спину своему некогда злейшему врагу, пусть этот враг теперь и держал его за руку и дышал в губы, — не целовал, чтоб снова разгорячить. Не целовал, потому что желал научить Футу глотать стоны самостоятельно. Соседка, к сожалению, до сих пор ругалась на их поздние развлечения. «Я уже дважды вас предупредила, может, скотчем рот заклеите?» — ругалась она в последнюю встречу, но они продолжали ходить по тонкому лезвию её терпения. — Ты точно не хочешь спать? Микото не впервые спрашивал и не впервые получал твёрдое «нет». Иначе бы Фута не согласился, хотя отработал десять тяжёлых часов. Захотел отдохнуть, — но простому сну предпочёл добить себя окончательно. — Тебе ведь завтра на работу. — Вечером. Я успею выспаться. Странно слышать от замученного работой Микото, что теперь работать надо и Футе. Привык видеть его за домашними обязанностями, готовкой и уборкой, а теперь у них обоих не будет времени наводить порядок. — Ладно, только... Говори прямо. Как и обычно. Секс должен приносить удовольствие, верно? Они условились, что никто из них не будет делать это через силу. И несмотря на недавний разговор, Фута всё ещё не без тревоги раздевался и ложился на кровать. Его томило ожидание, томило то, что он оставался совсем уязвимым, боялся, что ему могут сделать больно; и сейчас он точно так же старался успокоиться, находясь под Микото, терпел его пальцы внутри и всё ещё не верил, что это происходило с ним всю неделю. Фута месяц назад был настолько закрыт и опечатан, и близко не подпускал к себе никого, и ограничивал любовь к девушке глупыми постами в Твиттере. Секс — это далеко не главное для них. Очевидно, отношения только на нём не строились. Зато он умело испытывал выносливость Футы, и каждое согласие ему казалось невероятно смелым шагом. Он преувеличивал значимость и ценность интима, но, чёрт, он двадцать лет был девственником. Конечно, для него это совершенно новый опыт, пусть он и стал «постоянным» за неделю. Для кого-то другого — обычное дело, ничего особенного, приятная компания. Для Футы — борьба с комплексами. И это нормально. Нормально, если он считал так. Главное, чтоб о нём было кому позаботиться. — Разреши мне быть главным. Как старшему. Нашёл же время это сказать и напрячь только больше, напомнив, кто из них слабый и ничтожный. Но в этом было нечто приятное: отдаваться в руки Микото и знать, что он не причинит вреда. Не должен. Фута в это время мог не напрягаться и просто получать удовольствие; он уже стискивал одеяло в томительном ожидании. Но он не был бы собой, если бы не отшутился. С ехидной улыбкой провёл по своим губам и выбросил «ключ», намекая, что будет держать рот на замке. — Это мы ещё посмотрим. Посмотрим, как же. Фута сдался в самом начале и стиснул зубы, — не от боли, но от того, что как полное позорище позволил себе вскрикнуть. Даже если Микото не ругался; в конце концов, это была его идея разрешить Футе кричать на всю лестничную площадку. — А обещания ты держать не умеешь. — И тут он тоже оказался прав... — Мне помочь? А по его виду непонятно?! Как же порой он вымораживал своими издёвками; благо Микото не добивался ответа, — сразу опустился на локоть и прильнул к губам. Только так Фута мог не забивать голову мыслями о приличии и открыто скулить, потому что знал: Микото обожал доводить его до изнеможения. Ножки кровати снова скрипели, повезёт, если соседка слышала только их. А она слышала, ибо находилась буквально за стенкой. Дико думать, что они каждый вечер трахались почти рядом с другим человеком, хоть и находились в разных квартирах. Но, чёрт, какое им дело? Пусть купит себе беруши, что ли... — А теперь? Страшно? — Нет... — Если бы не сказал, то Фута бы и не задумался. Действительно, не боялся ведь. — Тебе не тяжело? Всё-таки, пусть Фута и легче его намного, он же не пушинка. — С чего такая забота? Нет, не тяжело. — Знаешь, а в этом что-то есть... Наверное... — Микото бросил на него удивлённый взгляд. — В разнице между нами. — Скажи это. Прямо. — Мне нравится, что ты сильный... — Продолжай. — И мне нравится твоя тату. — Чего...? Неужели Фута сказал что-то не так? Микото старательно убегал от разговоров про тату, даже если это был ненароком кинутый комплимент. Да и в обществе на тату всё ещё смотрели с осуждением; Фута точно так же считал всех «забитых» преступниками. И если насчёт незнакомцев он мог ошибаться, то сейчас над ним был ни много ни мало самый настоящий уголовник. — Ну, та, что на спине. Это же твоя фамилия? — Если б я сделал тату где-то ещё, ты бы сказал то же самое? Забил рукав, или на плечах... — Да, сказал бы. — Ты ведь понимаешь, что это... — Да, понимаю. Но ты ведь и так преступник, нет? Тату не сделает тебя хуже. — Чёрт, вот зачем ты... — Впервые Микото удалось смутить вообще за все прошедшие ночи. Неужели никто никогда не говорил про это тату? По виду оно давнее. — Лучше ещё раз скажи, какой я классный. — Я говорю это каждый день, придурок. — Хочешь, я скажу? — «Сам себя не похвалишь, никто не похвалит?» — А ты ведь не рыжий, да? — Ты только сейчас это понял?! Сколько раз Фута говорил не называть его «рыжиком» и никогда не применять к его волосам слово «рыжий». Ибо они красные. Алые, если так угодно. Но никак не рыжие. — Да вообще-то давно... Я думал, ты крашенный. — Микото, пытаясь справиться с усмешкой, уткнулся в его плечо. — Но у тебя ведь и на лобке... — Ты идиот, Микото... — Но это же правда? — Да к чёрту такую правду. Ну, это точно не то, что Фута желал услышать в постели. — На что ты обиделся, эй?!