Нирвана

— И снова знакомые лица. Знакомые, и, как всегда, недовольные. Хоть он и выплатил долг, мог идти на все четыре стороны, всё равно возвращался в один и тот же игровой центр. Чего ждал, непонятно, однако жизнь научила его не занимать деньги на казино. — Тоже рад тебя видеть. Разумеется, он не рад. Иначе бы не отводил взгляд, стоило Микото подойти ближе, и улыбнулся бы из вежливости, но Румери всегда встречал его с закатанными глазами. Будь любой другой коллега на месте Микото, он бы заставил его отрабатывать долг грязными путями; как доброй души человек, он дал возможность отработать такую смехотворную сумму легально, а Румери ещё смел на него скалиться. «Где твоя благодарность?» После их тёрок Румери приходил в центр почти каждый день, собирался шумной компашкой с друзьями. Те постоянно ссорились из-за проигрышей, иногда разливали энергетики, о чём Микото узнавал уже от уборщиков, — не его обязанность убирать за придурками, — да и в целом доставляли «неудобства персоналу». Правда, сегодня их не видать. К ним Микото не приглядывался. Лучше всех он запомнил, понятное дело, Румери, — такого долбаёба ещё поискать надо, — а остальные отпечатались пятном в мозгу, просто размытые силуэты каких-то лузеров. Или, скорее, кошельков, — Микото здесь интересовали лишь деньги, которые можно поиметь с больных азартом людей, а какая у них там душевная организация и история кредитов его не особо волновало. — Чего это сегодня без друзей? — Микото не издевался, спрашивал чисто из любопытства. Следил за стаканами, куда Румери наливал газировку из автомата; похоже, друзья его ещё не бросили. — Я с другом. Одним. Необычно. Или странно. Наверное, всё-таки необычно. Впрочем, какая Микото разница, с кем он тут и зачем; он просто ждал, когда Румери снова проколется и влетит на деньги. Йены с него всё равно накапают, потому что проигрывал он профессионально, а вовремя останавливаться — не про него. — Ещё не надумал бросить игры? — Если я брошу, ты останешься без денег. — По-твоему кроме казино у нас ничего нет? Румери ошибался, думая, что это единственный их доход. Да даже если единственный, пусть оглядится по сторонам и заметит ещё кучу людей вокруг. К сожалению или к счастью, лох — это судьба. — Да мне всё равно. Радуйся, что я вообще несу тебе свои карманные. Румери забрал стаканы и ушёл обратно к автоматам, к своему так называемому другу. Микото незачем следить за ним. Ну, если только чуть-чуть. Он проводил Румери взглядом, всё ещё стоя у автомата с газировкой, — и догадываться, кто его «друг», не пришлось. Он точно пришёл сюда с кем-то одним, не с привычной компанией, и этого человека Микото точно видел здесь в первый раз. В первый раз, потому что Микото бы запомнил рыжую макушку, если бы видел её ежедневно. Совершенно обычный парень, но что-то заставило задержать взгляд на нём; маска на пол лица, теперь уже спущенная до подбородка, мешковатая одежда и убогие вычурные кеды, словно этот студент перед кем-то решил козырнуть. Как же жалко он выглядел, Господи. Шпана пыталась строить из себя богатенького, хотя ничего путного не представляла. Но, Господи, прости Микото за эти мысли. Прости его за то, что он так пристально наблюдал из темноты за этим студентом. Всё равно, как он выглядел со стороны. Никто же не поймёт, что он смотрел на парня за дальним столом, следил за тем, как он неумело нажимал на кнопки и о чём-то щебетал Румери; разговоры других людей заглушали их и неимоверно вымораживали, потому что Микото не мог слышать голос своего интереса. Этого хилого, осторожного мальчика, что будто дразнил Микото, пряча пальцы в рукавах толстовки, вытягивая тощую шею, только бы разглядеть надписи на экране. Первая мысль: настолько милый, что хочется задушить. Он казался таким слабым, Микото бы не пришлось много стараться, чтоб сломать ему пару костей голыми руками. Размозжить череп битой, выдавить глаза, — зверски поиздеваться, не оставить и живого места от его юного личика. Хотя для начала хорошим тоном было бы запечатлеть его на бумаге карандашом, как напоминание об убогом существовании этого выблядка; Микото — не художник, но ради него может сделать пару набросков, чтоб этот мусор не исчез навсегда. Это была не ненависть. Нечто иное, но такое же отвратительное и прожигающее изнутри; Микото хотел бы избавиться от него, чтоб больше не мучиться. Удивительно: он совсем не знал этого юношу, рассматривал его секунд пять, однако успел и испугаться, и восхититься одновременно. Испугаться, ибо если он подойдёт ближе, то точно потеряет самообладание, и вряд ли кто-либо остановит его от ужасной ошибки. И восхититься, потому что это единственный человек, сумевший заставить его сердце биться в судорогах и умолять убираться отсюда прочь. Почему он так бессилен перед этим замарашкой? Почему в горле так отвратительно пересохло, настолько, что жажду бы не утолил ни один стакан воды. Куда важнее, почему его злил Румери рядом с ним? Он мешался. Он не должен там быть. Вырезать бы его с этой прекрасной картины и оставить только его рыжего дружка, что заставлял самого Микото трепетать от страха и удовольствия, которое вырисовывалось в больной голове. Микото не осмелится к нему подойти. Не будет ли странно, если он ни с того ни с сего попросит номер, пригласит к себе? Ещё спугнёт ведь. Рыжик выглядел слишком невинным, вряд ли вообще знакомился со случайными парнями в казино, да и Микото ничего не знал про их отношения. — Мужчина, вы наливать будете? Микото нехотя отвлёкся от полюбившегося зрелища и отошёл наконец от автомата с газировкой. Неприятно только, что эта клиентка помешала ему наблюдать. — Кто это? Спустя время, как Румери остался один, он всё же подошёл с совершенно ненавязчивым вопросом. Он ведь мог скромно поинтересоваться? — Ну, друг. Очевидно. — Впервые его вижу. — Мы недавно разговорились. — Значит, они всё-таки не в отношениях? Румери в принципе не выглядел как парень, которого привлекало что-то помимо ставок и цветных фишек, и лучше ему сейчас уступить Микото. Может, заодно подсобит. — Чего тебе? — Расскажи о нём. Что угодно. Имя, возраст, хобби, да хоть любимые предметы в универе. Всё подойдёт. Хотя Микото больше интересовала личная жизнь, отношения, потому что он настраивался на приятное времяпрепровождение в первую очередь, во вторую — наверное, на убийство. Забегал вперёд, ибо все его отношения кончались одинаково плохо, — для его вторых половинок. Не надо было совать нос не в своё дело. — Слушай, ты... Румери точно не ожидал такого вопроса, и теперь в нём проснулся, внезапно, благородный защитник, что скалил зубы на старшего из-за безобидного разговора. Значит, влезать в долги из-за азартной зависимости — в порядке вещей, но просто рассказать про своего нового дружка — уже ни в какие рамки. Если так, Микото придётся убедить иным способом. — За деньги?

***

Ничто так не скрашивало день, как очередное сообщение от Румери, утром, днём или вечером — без разницы. Фото, видео, просто случайный факт, — Микото собирал в «коллекцию» всё, что касалось Футы, не делился этим ни с кем, бережно храня у себя. В его семье это попросту называется «копать под человека», но обычно копают, когда хотят узнать правду или найти компромат. Микото же всего лишь им восхищался, если не сказать, что не возвёл целый храм и не думал об этом рыжем дни напролёт; при всём желании «компромат» его не интересовал, и вмешиваться в личную жизнь он пока не собирался. Румери просто не мог отказаться от денег, пусть и знал, с кем имел дело. Он давно закрыл долги, их с Микото ничего не связывало; разве что теперь он наблюдал за Футой и сливал всю инфу, какая покажется занимательной или «удовлетворительной». Продал лучшего друга какому-то сомнительному незнакомцу... Микото сам понимал, что это сомнительное мероприятие: рано или поздно его раскроют, ибо рыжий уже начал подозревать неладное. И Микото не особо нравилось, что в ходе «исследования» Румери и Фута сближались лишь больше. «Сегодня есть новости?» Понятное дело, под новостями он имел в виду «контент» для своих нужд. Можно подумать, что он дрочил на фотографии и какие-то слишком личные подробности, но ему было куда выплёскивать энергию и злость; всё-таки он ещё не расстался с девушкой, втайне от неё интересовался, как поживала его муза. И подумывал, что надо бы разойтись. Это не те отношения, где он себя видел, и скрывать от девушки свои похождения, связанные с парнем, не хотелось. Даже если между ними ничего не было, даже если Фута не знал про его существование, разве это не измена? Румери долго не отвечал. С самого утра, наверное. Начинало раздражать, и всё это вперемешку с двумя энергетиками и очередной «заминкой» на работе, что заставляла Микото царапать запястья в ожидании какого-либо ответа от коллег. Блять, ну кто-нибудь ему объяснит, куда исчезли пятьдесят грамм кокаина? Как можно было проебать столько денег? Ещё и Румери, дрянь ебучая, не написал ничего с утра. «Я сейчас занят, напишу позже», — так трудно, что ли? Господи. И только к обеду он очнулся, внезапно. С такими же внезапными новостями, до которых, если честно, Микото конкретно сейчас не было дела. Его всё ещё заёбывала работа. «Заметил, что он жалуется на питание. Не может позволить себе еду». С чего бы вдруг? Не так давно Румери говорил обратное, мол, со здоровьем всё в порядке, живёт спокойно и жалуется только на придурков в игровых центрах, но никак не на отсутствие денег. Не то чтоб Микото сильно волновался о нём, по сути, здоровье Футы его не касалось; бывает, переживёт, он сам ел не так и часто, раз в два дня — уже хорошо, раз в день — вообще роскошь. Но он ведь выглядел как самая настоящая амёба, будто его вообще дома не кормили, хотя, насколько Микото знал, ему снимали квартиру. Сам отказывался от еды? «Узнай подробнее». Микото пришлось отправить короткий ответ, ибо ему пора заявиться к начальству. Ну, как начальство, он всё же не на обычной работе пахал, чтоб обращаться к своему отцу на «начальник». Просто семейная драма, ничего особенного; существовал бы он отдельно от криминальных кругов, допустим, пошёл бы работать на маркетолога, как и хотел, — не пришлось бы терпеть выговоры сверху. Что может быть ужаснее давления со стороны начальства? Давление со стороны отца. Да, его так внезапно вызвали. А ведь он ещё не разобрался с пропажей товара и не написал отчёт, возможно, поэтому отец и ждал его у себя. Видел эти ужасные результаты, которые Микото показывал в последнее время, видел жалобы на него, — а на Микото совершенно точно писали жалобы те крысы, что не решались подойти и сказать в лицо. Он не против выслушать критику, нормальную критику, а не ругань и оскорбления, какие переливались изо дня в день и заполняли сосуд терпения. Микото выкурил не одну сигарету за этот перерыв, и каждая сопровождалась мыслями о ненависти к окружающим и к Румери в частности. В курилке как всегда тошнотворно, но кислотный дым — всё, что ему было нужно для спокойствия. Однако ещё больше бы Микото обрадовал «контент». Или хотя бы сообщение, что Фута здоров. Ибо Микото, очевидно, болен. Дубовая громоздкая дверь, за которой его ожидала «казнь». Микото поправил рубашку, что обычно оставлял помятой и расстёгнутой: перед старшим надо выглядеть подобающе, а то младший Каяно и так за сегодня доставил хлопот. Микото пришёл к нему не как подчинённый, а как сын, но это не помешает отцу отругать его и оттаскать за шкирку, если он посмеет говорить свободно и развязно. «Всего лишь надо общаться уважительно. Ничего сложного. Ты справишься». Но Микото никогда не знал, какое неосторожное слово взбесит отца. Он в целом был холодным человеком, сохранял спокойствие, если не сказать «профессионализм», в общении с родной семьёй. Фамильярность он заведомо отвергал, и точно так же хладнокровно тыкал Микото носом в его ошибки, словно плешивую шавку. Постучался. Зашёл только после разрешения и остановился на пороге кабинета, ожидал разрешения хоть на что-нибудь. Микото не готов к этому разговору. Потому что снова думал, что предаёт мать и сестру. Шёл по стопам ненавистного им человека, выполнял грязную работу, хотя мог подняться и стать кем-то приличным. Однако мост между ним и семьёй был сожжён позорной тату и погребён руками отца. Назад дороги нет. — Давно тебя не видел, — он наконец обратился к сыну из-за бумажной кипы на столе. Ручка неспешно шоркала по листу, — единственный звук, что Микото слышал. Блеклая лампа с трудом освещала документы и чёрный перстень на указательном пальце. — Проходи. Рад, что ты здоров. Ещё бы он не был рад. Микото пахал, как проклятый, только бы заслужить его одобрение и хотя бы раз услышать, как им гордятся. Этого никогда не случится, но он не оставлял надежды, что хотя бы единственный «близкий» человек проявит к нему снисходительность. Похвалит, наверное. Да просто покажет, что ему не плевать. Он скромно занял у входа кожаное кресло для гостей. К отцу Микото и близко не решится подойти, предпочтёт «держать дистанцию». — Тоже рад вас видеть, отец. — Чувствуй себя как дома. — «Дома» — громко сказано. Всё-таки из родного гнезда Микото вышвырнули с позором. — Слышал про твои успехи от ******. Вы так хорошо сдружились? Не друзья они, разумеется. Микото мало кого мог считать другом, но ****** он хотя бы уважал. Как взрослого. Ну и как человека, чья профессия заключалась в «надо Микото мозги вправить». — Без помощи господина ****** я бы не справился. Очень ценю его наставничество. — Вот оно что. Микото прокачал навык красноречия на максимум только ради отца. Был неприятный опыт: его запирали в подвале на долгую ночь, чтоб «подумал над своим поведением». Микото думал долго и очень тщательно, пришёл к выводу, что ему надо просто много лгать, и тогда отец точно будет доволен; будет думать, что хорошо воспитал сына методом кнута без пряника. — Ну, чего мы всё о работе? Так и с ума сойти можно. — Можно. Микото уже был на грани, чтоб слететь с катушек от количества дел и общения с коллегами. — Как там на личном фронте? Могу надеяться на тебя? — Я ещё не нашёл ту самую. Ту самую «идеальную жену». Ладно, впрочем, Микото её и не искал, просто бесконечно повторял, что обязательно найдёт. Вот прям в следующем году, ну или когда стабильность в жизни наступит. Врал, как мог, приходил к отцу с той же отговоркой и уходил восвояси, довольный, что на его плечи в ближайшее время не свалится такая ответственность. Да, у Микото была девушка... Но семья его не интересовала. Хотелось серьёзных отношений, где будут любить только его, и не хотелось посвящать больше восемнадцати лет жизни на воспитание ребёнка. Ему это нахрен не сдалось. Да и что такой отец даст сыну или дочери? Постоянно будет пропадать на работе, приходить уставшим и ругаться со всеми подряд, кому это нужно? Точно не Микото и не его будущей эфемерной жене. — Так ведь и до конца жизни не найдёшь. Знаешь же, как я встретил твою мать? — Конечно, Микото прекрасно знал эту историю. Слышал раз сто от матери жалобы на отца, какой он мудак и паскуда. — Тогда я не думал, та или не та. И, как видишь, любовь ушла, но зато остался ты. Тоже верно. Однако Микото не нужен был лишний груз в виде детей, вот вообще. Он желал отношений, желал любви, но не желал от счастливого союза ребёнка; он любил играть с детьми, любил свою маленькую сестрёнку, так что дело не в личной неприязни.  Тем более Микото проживал каждый день как последний; он бы попросту подверг семью опасности, если бы продолжил заниматься нелегальным бизнесом. А он продолжит, потому что отец хотел видеть его на посту, хотел процветания за счёт сына, и желал внука, потому что он заменит Микото в будущем. — Я понимаю. — Микото по-прежнему улыбался, даже если отец не обращал внимания на его лицо. Вообще ни разу не взглянул на родного сына за эти несколько недолгих минут, которые им выдалось провести наедине спустя, наверное, месяц? Вживую Микото редко с ним виделся. — Но если я в итоге не смогу? — Что ж. Ты знаешь, мне есть, кем тебя заменить. Помимо Микото у него уже был сын от второй жены, ему и двух лет не исполнилось, но отец записал его в запасные варианты. Микото никогда не видел его в лицо; главное, что он цел, сыт и одет, и зла он своему единокровному брату не желал. Да, возможно, он в будущем пожалеет, что не послушался отца, лишится работы и впадёт в немилость, а его место займёт этот некогда молокосос, — однако сейчас он ребёнок. Как Микото мог обижаться на ребёнка? — Но ещё лет шестнадцать у тебя есть. Не подведи меня. — Не подведу. Говорил то, что от него желали слышать. Отец не видел, но тот скрестил пальцы за спиной, разрывая хлипкое обещание сломанными ножницами. Микото хотелось уйти. Да и его ничего не сдерживало, кроме гнёта отца; он взрослый человек, в конце концов. Однако если он разорвёт все связи, бросит осточертевшую работу, мать вряд ли примет его обратно и простит; Микото к тому же жил в квартире, купленной отцом, и машину тоже покрыл отец. Обустроил жизнь сыну, чтоб тот принёс какие-никакие плоды и окупил своё дорогое существование. Ведь если так подумать, то Микото мог быть давно съеден крысами или застрелен в мрачном переулке, однако он ещё держался на плаву. — Как мать, как сестра? Виделся ли с ними? — Сейчас я только общаюсь с сестрой. — Вот видишь, хоть кому-то ты ещё нужен. Нужен ли? Мать отказалась от него и запретила общаться с младшей, он готов был на стену лезть, лишь бы снова с ними встретиться. Отец нарочно, что ли, соль на рану сыпал? Хоть кому-то он ещё нужен. Ну, да, отцу-то сын не особо сдался. Микото иногда так хотелось ему в лицо плюнуть, однако родителей надо уважать. И всё равно, что после этого разговора он громко захлопнул дверь и постарался выкинуть бесполезную мишуру из головы. «Отец не даёт ему карманных денег». Трагедия трагедий. У Футы хотя бы карманные деньги водились, Микото же всё зарабатывал собственным трудом (и невероятно ненавидел, когда его называли «блатным» или умаляли его заслуги другими способами). Но если Фута из-за этого страдал от плохого питания, то смешного мало. Микото задержался на работе, потому что торопиться «домой» смысла не было. Он и на втором этаже вполне удобно устроился, закурил сигарету и получил сообщение от Румери, что снова заткнулся на долгие часы. Ему правда этого не хватало: чтоб тот написал про Футу и наконец объяснил, почему он плохо питался. Что он будет делать, если это бедное создание свалится в голодный обморок? Микото параллельно относился к обеспеченным, избалованным детишкам, и ему не повезло нарваться на такое же дитё. Он чувствовал за него ответственность, как старший, наверное; привык, что сестра часто обращалась за помощью или советом. Желал быть для Футы братом? Не особо здоро́во испытывать сексуальный интерес к родственникам, кхм. Микото всего лишь о нём заботился. «Дай его карту. Я отправлю денег». У Микото достаточно карт, зарегистрированных нелегально, потому он мог спокойно перечислить на его счёт и не выдать себя. Лучше скинуть напрямую, а не через Румери, — его азартная зависимость никогда не дремлет, Микото не сомневался, что огромные суммы он спускал на казино. Фута, по факту, ничем не лучше, но его Микото просто хотел видеть счастливым. Отправил, сколько мог. Заодно получил номер карты, что точно не принадлежал Румери, потому беспокоиться не о чем. Как быстро Фута догадается, что за ним кто-то наблюдал? Кто-то совершенно чужой и незнакомый? Микото не сталкер, вовсе нет... Он заинтересованное лицо, человек, которому Фута не безразличен, человек, что безнадёжно верил во взаимность, а сам боялся подойти и признаться. Микото знал его адрес, телефон, знал о месте учёбы, даже о прошлом информацию смог выудить. Румери сливал ему приличные фотографии, потому что неприличные ему делать запрещали. Из ревности. Микото не будет скрывать: он ужасно ревновал и ненавидел этого ублюдка, но пользовался им в своих целях. Не желал, чтоб Румери охотился за более горячим «контентом», ибо считал, что Фута принадлежал ему. «Ты просил достать его ключи. Я смог их украсть». Часть плана. Нет, Микото не планировал ничего такого. Не планировал пробираться в квартиру и насиловать Футу, как могло показаться; то, что он собирался сделать, по-прежнему нелегально, ибо это проникновение в чужую квартиру и кража, однако он не хотел причинять вреда своей музе. Если бы он и проник туда посреди ночи, то просто бы смотрел на спящего Футу, возможно, сделал пару фотографий и ушёл. Как бы не хотелось лечь рядом и прикоснуться к нему, Микото бы не решился. Боялся обжечься, боялся навредить и Футе в частности: тот ещё не готов встретиться с таким человеком. «Замечательно». «Как насчёт завтра?» Завтра... Странно. А где Фута будет ночевать, в таком случае? «В чём проблема провернуть всё сегодня?» «Ну... Ладно, давай так». Хоть что-то хорошее за сегодняшний день. Но Микото решил поднять себе настроение и заодно написать сестре, ибо следующие пару часов он будет занят, если не всю ночь. Вдруг она ждала ответа, а её безответственный брат снова где-то пропадал? «Привет, я...» Неудачное начало. Не то, что он хотел сказать любимой сестрёнке, которую не видел несколько лет; стоило придумать что-то получше. Остановился на вопросе о здоровье и отправил, с трепетом ожидая, когда она наконец ответит; банально, однако ничего больше в голову не приходило. Микото не мог сосредоточиться, пока его окружали блеклые стены и потолок, а лёгкие наполнялись едким дымом; так себе обстановка для разговора по душам. Шестое октября, два года назад. «Привет, сестрёнка. Я сегодня стал ещё старше, представляешь? Твой брат так быстро стареет, ха-ха. Как ты?» Нет ответа. Третье мая, год назад. «Прости, что не поздравил с новым учебным годом. Как дела в школе? Как поживает мама?» Нет ответа. Сегодня. «Привет, как дела? Ты получила мой подарок? Извини, что поздно поздравил с днём рождения». Прочитано. Нет ответа.

***

«Сделал, как я просил?» «Да, он со мной». Не особо его радовало это «со мной». Микото предпочёл бы видеть рыжего рядом с собой, а не томиться в мыслях, что Румери мог натворить. Он, вроде бы, не интересовался Футой. Или же скрывал интерес, чтоб не сделать хуже самому себе; Микото бы никогда не простил такие отношения. Для него это сродни предательству. «Я захожу». Он провернул ключ в замке и отворил вход в давно желаемый, но недоступный ему дом. Сердце сразу забилось сильнее, подталкивая развернутся и сбежать, пока Микото никто не спалил; а он ступил на порог и закрыл за собой дверь, так уверенно, будто квартира принадлежала ему. Первым же делом написал Румери: «Я внутри». Затем разулся, но не снял пальто, прошёл в гостиную. Здесь так тихо, вряд ли тут жил кто-либо помимо Футы, да и квартирка очень тесная, чтоб держать в ней животных. Съёмная квартира, значит... Отец был слишком уверен в сыне, раз доверил ему самостоятельную жизнь; вряд ли старик подозревал, что в квартиру проберётся кто-то ещё. Нежеланный подозрительный гость, всего лишь жаждущий немного адреналина. На полках блестели фигурки незнакомых ему персонажей, старые фотографии, где улыбались явно члены семьи Каджияма. Отец, сестра и Фута, видимо, ещё старшеклассник. На удивление чисто, хотя Фута не так много времени проводил дома из-за учёбы и походов с друзьями в игровой центр. Микото показательно провёл по тумбе кончиками пальцев, и всё-таки наскрёб небольшой слой пыли. Микото желал задержаться тут подольше, но времени у него в обрез. Буквально одна ночь, чтоб прошерстить везде и всё потрогать, оставить на чужих вещах свои отпечатки. Его не возбуждали мысли о Футе в постели или в душевой, зато он сразу сходил с ума, представляя, как он пьёт из кружки после Микото или носит одежду, которую тот успел облапать. Фута не будет об этом знать, только догадываться, но Микото заметёт следы. Постарается. Больше всего он хотел поваляться на кровати. И когда он вошёл в комнату, то сразу лёг на мягкий матрац и одеяло, словно вернулся к себе домой после рабочего дня. Постельное бельё не совершенно чистое, на нём уже был поношенный запах. Куда важнее: запах Футы. Откуда ему знать, как он пах вообще, если они никогда в жизни не виделись вблизи? Микото просто чувствовал в душе́, что напоролся на него; что лёжа здесь, он всё глубже впадал в зависимость и ненависть к Футе, ибо был слаб и беспомощен против обаяния этого чудного существа. — Так тепло... Он бы мог и заснуть здесь, если бы снова не задумался о Футе. О его запахе, о его голосе, что Румери только успевал записывать и отправлять через сообщения, — о его теле... Фута бы сейчас прекрасно смотрелся под ним, прекрасно смотрелся на скомканной постели. Прекрасно смотрелся бы без одежды. Какого чёрта Микото на нём помешался? Ни одной здравой мысли в голове. Но он всё-таки просто мечтал об этом, верно? Он ничего плохого не сделал. Да, проник в чужую квартиру, потрогал чужие вещи, но не более того; он не собирался ничего выносить отсюда, всего лишь хотел приблизиться к объекту воздыхания и посмотреть, как тот жил в своей убогой комнатушке. Убогой, потому что здесь до смерти скучно и тихо; Микото не мог дождаться, чтоб раскрасить эту спальню его стонами и криками. Желал вдавить в матрац и слушать мольбы, просьбы остановиться; невольно стягивал тонкое одеяло под собой, представляя, как сгребает вместо него Футу и грубо держит, пока тот скулит и дрожит от страха. Это, наверное, неправильно. Когда тебя боятся. Это насилие. Микото уставился в потолок, думая об этом, думая о своих потаённых желаниях, что с каждым днём становились всё хуже. Если он столкнётся с Футой, сможет ли держать себя в руках? Сможет ли остановиться? Правда ли Микото его ненавидел? Короткий звонок. Он сразу проверил уведомление, не удивился, что входящее пришло от Румери. «Фута заснул. Отправить тебе фото?» «Да, пожалуйста». Но лучше бы он спал рядом. «Я тебя, блять, ненавижу». Когда Фута сказал это, он же не имел ничего в виду? Он просто разозлился, резанул с горяча... И всё равно Микото вторую ночь мусолил те слова в голове, корил себя за то, что поднял на него руку. Обещал же так не делать. Обещал быть «хорошим» человеком, каким его желал видеть Фута. Микото снова курил, снова витал где-то в мыслях и пялился в стену. Когда-нибудь он завяжет с сигаретами, но точно не сегодня. Не в ближайшие несколько лет. Он уже не снимал стресс, а просто пытался занять чем-то пару скучных минут и отвлечься. Зашёл в тупик? Скорее всего, да. Он получил всё, о чём мечтал, и для счастья ему нужен был только один человек. Микото любил его и вроде бы получал взаимность, но всё равно не то. Ему не противно и не уныло находиться рядом с Футой, он ценил каждую минуту, проведённую вместе, однако дальше так продолжаться не могло. Фута просил говорить правду, а правды накопилось много. В том числе Микото желал рассказать, что происходило весь предыдущий год, даже если сделает этим себе лишь хуже; он хотел доверять и знать, что от него не отвернутся. Не хотел повторять предыдущий опыт и избавляться от Футы, когда тот станет неугоден. Изменилось ли многое с того времени, как Микото списывался с его лучшим другом и получал необходимую «дозу»? Да, совершенно всё встало с ног на голову и выбило Микото из привычной колеи. Однако одно оставалось неизменным: он по-прежнему боялся. Фута не раз говорил, что ему страшно оставаться наедине, ибо он чувствовал себя слабым и уязвимым, но сам не мог представить, насколько пугал Микото. Этот «трус», «жалкий слабак» и «амёба» держал его, блять, в страхе. Микото всё ещё помнил холод в теле и опустошённость, когда Фута осмелился поднять на него пистолет и пригрозить. Но он не выстрелил. Почему? — Я закинул полотенце в стирку. Фута захлопнул дверь, зачем-то закрыл на щеколду, как будто сюда кто-то зайдёт, кроме них. Он только из душа, ещё с мокрыми волосами, в чистой рубашке, которую Микото видел на нём неоднократно. Знакомый рисунок подсолнухов. — Ты чего? Заметил пристальный взгляд. Заметил, как Микото перебирал пальцы от волнения, потому что искал нужные слова. — Фута, ты правда меня ненавидишь? Вопрос в лоб. Микото не видел смысла тянуть и увиливать, если не выговорится сейчас, то не выговорится никогда, и между ними вечно будет тянуться паутина из недомолвок. — Ты про вчерашнее? Было больно. Но... — Я про всё в принципе. — Было больно, разумеется. Микото точно так же было больно, когда ему чуть не сломали нос; у Футы не настолько хорошо поставлен удар, однако костяшки у него твёрдые. — Если я тебе так противен, почему ты ещё здесь? Микото бы дал ему денег на проезд, даже помог бы собрать вещи и показать дорогу, если бы Фута собрался уходить. Но он не собирался. Что его тут держало? Наверняка семья примет его обратно, как бы по-скотски он не поступил, потому что он самый младший; бывает, оступился, все совершают ошибки. Микото покроет его убийство, чтоб Фута продолжил спокойно жить и учиться. Он правда не понимал, почему. Разве он не самый отвратительный человек в его жизни? Микото только всё испортил, и вообще... Мать твою. — На что ты взъелся? — Да, блять, потому что... — Успокойся, а. Это перешло все границы. У Микото лопнуло терпение, и он бы ушёл, однако остановился возле кровати и не рискнул подойти к Футе ни на шаг. Если он ошибётся, если он ещё раз крупно ошибётся, то потеряет настолько близкого ему человека. Как бы Микото ни злился, он всё-таки глубоко вздохнул и попытался успокоиться. — Что случилось? Объясни внятно. — Почему ты всегда мной недоволен? Он уже спрашивал это. Но прошло достаточно времени, чтоб он «поинтересовался» ещё раз, не из желания поругаться, а из желания всё прояснить. Недоволен — мягко сказано, наверное. Фута часто ругался на его привычки, ругался, что тот ленился после работы и не желал ничего делать. Ругался на него в постели, когда тот говорил что-то непристойное. Было ли вообще хоть что-нибудь приятное в Микото? Его могли хоть раз похвалить? — Всегда? С чего ты это взял? — Ты уже дважды сказал, что ненавидишь меня. Скорее всего, больше. Просто в разной форме. «Ты такой отвратительный», «ты делаешь всё не так». Критика, критика, одна критика... Когда Фута скажет, что ценит его? — Ну, было. Ты ведь сам назвал меня жалкой амёбой. — Ты первым ударил меня. — Было за что. — Ты... — Я. Я сказал, я сделал. Но давай не будем друг друга во всём обвинять? А то список можно продолжать до бесконечности. Ни в чём Микото не хотел его обвинять. Ему это не сдалось. Однако он рисковал перейти из борьбы против проблемы в борьбу с Футой; нужно было понимать, что происходящее — не только его вина. Он тут самый уязвимый и слабый, не хватало, чтоб Микото его окончательно запугал и морально уничтожил. Они ведь партнёры, да? И Микото взял на себя ответственность за него. Фута не смотрел холодно, не отталкивал от себя и жестами. Он опирался на дверной проём, даже не шелохнулся, когда Микото резко встал с кровати, — не видел в нём опасность. Он настолько уверен, что ему не навредят? После всего произошедшего? — Мы ведь договорились рассказывать правду. Говори со мной начистоту. Правду... Микото и так старался говорить всё, что мог. Сознался в измене, раскрыл свою работу, он каждый день говорил лишь правду и ни одного грамма лжи. Разве что никогда не отвечал на вопросы про семью, ибо ему эта тема противна до боли в животе. Сказал ли Фута ему хоть раз правду? Да, было. Микото действительно благодаря ему начал ценить это благословенное раскрытие карт; раньше приходилось утаивать от людей, какой он на самом деле. Как ему приходилось убивать людей и сбывать сомнительные товары в кварталах, как ему приходилось каждый день вылизывать свою внешность до идеала, лишь бы нравиться окружающим. Благодаря Футе он перестал прятать недостатки. Нужно сказать всё, как есть. Подобрать правильные слова. — Мне хочется, чтоб ты не только критиковал. Да. Уже близко к правде. Фута не удивился, услышав это, но задумался. — Я не понимаю, я тебе нравлюсь или нет... Или ты со мной по какой-то причине? Причин могло быть миллиард и больше, просто не все из них Микото видел. Хотел видеть. Желал слышать, что его любят и ценят, а не пересчитывают его деньги. Однако дело точно не в финансах. Да, он оплачивал проживание обоих, но тем не менее Фута старался найти работу и прямо говорил, что не хотел сидеть на чужой шее. Рвался помогать, согласился на работу в таком тёмном месте. Терпел оскорбления от начальства, лишь бы Микото в итоге остался доволен. Однако его наоборот разозлили недомолвки, потому что никто, даже он сам, не имел права вытирать ноги о Футу и так его унижать. — Если бы ты мне был противен, я бы не бросил всё ради тебя. Я бросил универ, перестал общаться с семьёй... — Ты просто не хотел, чтоб они знали. Не хотел их втягивать, да? Видимо, да. Теперь Фута напрягся. — Ты ведь всё ещё их любишь больше, чем меня или кого-либо другого. — В этом не было ничего неправильного: этих людей, свою семью, Фута знал всю жизнь, а с Микото познакомился не так давно. — У тебя замечательная сестра, а отец всё тебе оплачивает. Думаешь, я поверю, что ты променял их на меня? Это не плохо. Совсем нет. Но его слова заставили Футу смолкнуть, как будто даже обидеться, если это была неподдельная обида. Потому что его раскусили? Потому что он услышал чистейшую правду? Чёрт знает. Микото не хотел видеть его подавленным, как и не хотел слышать томительную тишину. Он поднял руки, приглашая Футу в объятия, и тот закономерно не отказался. Слишком зависим от ласки и близости. А ведь раньше, по словам Румери, никогда не давал себя и пальцем тронуть. Надо что-то сказать, иначе разговор закончится на напряжённой ноте. Микото всё-таки пришёл решить раз и навсегда возникшие вопросы, а не молчать до следующего удобного случая. С Футой он не против хоть вечность простоять в мрачной комнате, гладить его по волосам, успокаивать, однако Микото жаждал услышать хоть слово со стороны любимого. — Ты боялся сказать мне правду? — Иногда мне действительно страшно. Ну, ты и так знаешь. Микото никогда в отношениях не занимал позицию слабого. Не мог и представить, как Футе приходилось переступать через себя и «подчиняться». Нет, ужасное слово. Не подходит. Чёрт. — Как мне это исправить? — Ну... Мне кажется, этого не изменить. — Даже сейчас он говорил неуверенно. — Я всегда буду бояться, потому что ты, ну, сильнее. Тем более после вчерашнего... — Я виноват. Прости. — И снова ты себя винишь. — Мне правда важно, чтоб ты чувствовал себя в безопасности. «Чтоб ты не боялся меня и всегда говорил, что думаешь». — Я хотел сказать тебе правду, и я скажу, но... Можешь ли ты обещать, что выслушаешь до конца? — Выслушаю. — Это не про работу. Это лично между нами и Румери. — Хорошо. Его совсем ничего не смутило? Впрочем, какая разница. — Ты и так знаешь, что я следил за тобой год. Я боялся подойти и заговорить... Он пожалеет, если расскажет об этом. И тем не менее Микото надеялся на понимание; хотел чуть ли не на коленях извиняться за всю эту гадость. За все гадкие мысли, которые преследовали его столько времени. Какая же он отвратительная дрянь. — Я присылал тебе деньги, когда ты в них нуждался. Я знал про твою семью, твои привычки, где ты учился, твоё расписание. Твой адрес. Если б он сейчас смотрел в глаза Футе, то явно бы видел настоящий ужас. И так очевидно, что Микото разузнал всё, вплоть до каждой родинки на теле Футы, и сейчас многое из этого не являлось тайной. Адрес Фута сказал сам, про родственников иногда заходил разговор, а с расписанием Микото прокололся, конечно. Хотя тот не сразу понял. — Помнишь, однажды ты «потерял» ключи? Румери отдал их мне. Я проник в твой дом. Самому от себя тошно. Зачем он это рассказывал? Хотел сделать всё лишь хуже? Фута слушал внимательно, не пытался вырваться из объятий, молчал, потому что не находил слов. Микото, окажись на его месте, точно бы сорвался и дал под дых навязчивому парню, однако у того ещё хватало терпения. Или страха. — После этого ты продолжишь доверять мне? «Умоляю тебя». — Ужасно. Ты просто отвратительный человек, Микото. Но и я тоже... — Знаешь, у меня раньше не было настолько долгих отношений... Всех, кто узнавал о моей работе, я убивал. — Почему тогда... — Я думал об этом. Не надо бояться... Правда. Я хочу быть рядом. — О таком не нужно было молчать. Да, верно. Но если бы он сказал обо всём сразу... Нет, не так. Если бы он сразу подошёл и познакомился с Футой в том казино, то сейчас бы не извинялся перед ним и не закапывал себя только глубже. — Всё-таки... Я боюсь не тебя, а боли. Я, блять, харкал кровью. — Понимаю. — Целый месяц я страдал от ломки. — От воспоминаний Фута невольно вздрогнул и прижался сильнее, хотя сильнее было уже некуда. — Ты убил ту девушку... Ты втянул меня во всю эту грязь. — Да... Так и было. — Но и я, — Фута перешёл на шёпот, — я убил лучшего друга. — Всё в порядке. Не вини себя. — Не виню. Я себя ненавижу. В этом ли дело? Неужели он перекладывал ненависть с себя на Микото? Наверное, Фута думал, что если бы... Если бы, если бы. Да к чёрту это всё. Микото хотел навсегда выкинуть это «если» из их жизни, чтоб они не задумывались о других вариантах. Выбрали этот — значит, так было нужно. Значит, иного выхода не было. Будут продолжать говорить «если» — так и утонут в собственных сомнениях. — Успокойся. Уже ничего не изменить. — Извини, что я столько наговорил... — Я не злюсь. В этом не было смысла. Думал, они так и продолжат стоять и обниматься, однако Фута застал его врасплох и толкнул на кровать. — И что ты делаешь? — Микото смешно с его попыток играть «ведущего», хотя в этом был азарт. Не одному же ему брать всё в свои руки, иначе быстро надоест. Футе незачем разыгрывать скромность. Он и не стеснялся, на самом деле; вся его стыдливость вытекала из того, что Микото часто говорил разного рода грязь. — Хочу помириться. Совершенно темно. Микото затушил свет сразу, как докурил сигарету и выбросил бычок, лёг на мятую постель. Недавно тут было так громко, а теперь только глухая тишина и слабое дыхание задремавшего Футы. Ему не хватило разговора, что был минут двадцать назад, он всё ещё желал обсудить с Футой несколько вещей. Касательно работы, касательно семьи... Но для Микото это уже было смело. Он и не надеялся, что Фута его поймёт и тем более простит; он и не простил, он точно терпеть его не мог. Микото очень хотел видеть его счастливым. Знать, что ему доверяли, что Фута всецело на него полагался. Ответственен за амёбу, которую приручил... Микото прижался к нему, вдохнул полюбившийся запах, к которому привык за пару недель совместной жизни. Не сможет представить себе утро, в которое бы не просыпался раньше будильника и не обнимался с Футой. — Я люблю тебя. От самого себя тошно. Микото действительно сказал нечто настолько сопливое... И оттого не менее приятное. Иногда ему тоже хотелось быть слабым. И в то же время тяжело выбрать. Почему он вообще должен выбирать между работой, семьёй и любимым человеком? Отец разочаруется в нём, если узнает про эти отношения, — и тогда неизвестно, насколько быстро «карьера» пойдёт под откос. Пока Микото представлял для него интерес и справлялся с делом, его, наверное, никто не вытеснит, но только он заикнётся про свои отношения... Мать и сестра... Он вправду скучал, но дома его видеть не рады. Сестра не отвечала ни на сообщения, ни на звонки, и мама не желала принимать его обратно или прощать. Что ж, сам виноват. Только он задремал, как в тишине зазвонил телефон под подушкой. «Снова работа?» С таким нежеланием отлепился от Футы и достал мобильник, ожидая увидеть там номер коллеги или какой-нибудь другой твари, которой он мог понадобиться в час ночи. Но там оказалось нечто иное. То, что он не желал видеть, и что было маловероятно даже во сне. «Румери».