Нирвана

Снова зеркало, снова рыжие волосы, от которых Фута бы уже с удовольствием давно избавился, но куда важнее — расширенные зрачки, закрывающие чуть ли не всю зелёную радужку. В них — мрачная, бездонная пустота, отражение «весёлого» корпоратива. Корпоратив, может, и не у Футы был, но именно на его долю выпало это мерзкое чувство. Не знал, чего стоило ужасаться — дрожащих рук и кислого привкуса во рту или изуродованного глаза, который больше не скрывался под повязкой. Фута вглядывался в своё отражение, но не видел себя. Какого-то незнакомого человека, что пришёл на замену некогда здоровому и адекватному Футе, с ослепшим глазом и дозой мефедрона на языке. Он не виноват, ни в чём не виноват. Микото ведь потащил его «развеяться», а домой Фута вернулся разбитым вдребезги. Не пьян, ни капли опьянения в лице и в дрожащих руках, — это иной яд. Знакомый по собственному опыту. — Дай мне посмотреть. — Микото пригляделся в его глаза. Он ещё не устал возиться с Футой? По ощущениям, именно он был главным источником всех бед в отношениях, а Микото продолжал носиться за ним, разрешал не работать, просто уделял драгоценное время, будто других забот не было. Почему он так снисходителен? В голове застыл тот образ напыщенного ублюдка, каким Фута видел его в первые встречи, — но теперь это совсем другой человек с совершенно другим взглядом, без коварства и желания навредить. У него такие же мягкие руки, как и у сестры, стремление заботиться о ком-то младшем и близком. И тем не менее осознание, что Фута жил с конченным преступником, вверяя всего себя этому маньяку, сразу бросало в пучину страха. Действительно возникало тревожное чувство — что, если сейчас его задушат? Что, если всё это притворство — подводка к жестокому кошмару? Фута был не лучше: он причинил окружающим столько боли, сколько был не в силах пережить сам, и прекрасно осознавал, чем всё это обернётся. — Я не виноват... — Да, я знаю. Не понимал, за что чувствовал вину — за людей, которым испортил жизнь, или за неизмеримо огромную дозу наркоты в организме. Когда бы он успел её принять? Он даже не знал, что принял её, пока не увидел свои бешеные зрачки. Всё казалось совершенно нормальным: просто выпил слишком много, вот и сознание поплыло во все стороны. Не хотелось верить, что здесь постарался Микото. Он подсыпал Футе мефедрон уже дважды, и что мешало в третий раз накачать его наркотой, а потом выставить это за случайность? За несколько месяцев Микото заработал себе «репутацию», пусть и не обходилось без огрехов, но он доказал, что их отношения вполне могли строиться не на психотропах. Стал бы он опускаться до прежнего уровня, ломать Футу ещё больше, чтоб получить желаемое или вовсе его убить? «Не хочу. Не надо». Зачем бы Микото его мучить? Получить садистское удовольствие? Избавиться от балласта? Он мог спокойно раскрошить Футу в пепел голыми руками, не прилагая никаких усилий. О нём всё равно никто не волновался, никто его не искал, и если он просто сдохнет в какой-нибудь канаве, семья об этом не узнает. Микото даже не сядет за решётку. — Как ты себя чувствуешь? Зачем строить из себя невинность? Будто бы все дороги — и дорожки из наркоты — вели к Микото. О, он прекрасно знал, как Фута себя чувствовал: он ведь подбадривал, когда у Футы из носа и рта текла кровь, когда он ощущал оглушительную пустоту внутри, плохо спал, ненавидел всё и всех. Ох, да, и такому человеку Фута полностью доверил свою жизнь, будто забыл, что это Микото её и испортил. Оставил своих родных, лишь бы быть рядом с этим ублюдком, избавился от тех, кого мог назвать друзьями. Фута правда повёлся на это. Повёлся на его улыбку, на его запах, хотя было очевидно, что перед ним — эталонная мразь. Злился, ругался, почти сломал тому нос — и всё равно оказался здесь, в съёмной квартире, один на один с обаятельным чудовищем. Постоянно чувствовать себя униженным, проигравшим, жить в страхе и обязательствах. Ведь Фута обязан ему за разрешение жить дальше, верно? Микото же на самом деле ненавидел его, да? Ненавидел все эти месяцы. Почему бы не сказать об этом прямо? — Фута, ты меня слышишь? Фута не ненавидел его, не ненавидел судьбу за то, что она свела их пути. Он ненавидел себя. Быть таким идиотом ещё надо уметь: купиться на одну и ту же ложь дважды, пойти за человеком, что мог в любое время убить его и не понести наказания. Миг — и человека по имени Фута Каджияма больше не существует. А всё потому что он однажды выбрал короткую дорогу. Взгляд бегал по ванной комнате, пока не остановился на голубых глазах, встревоженных и испуганных. Нет, вернее, это Фута выглядел в них встревоженным и испуганным. Чего бояться, в самом деле? Он же знал, что так будет. Что он встретит свой конец здесь, в этой тесной квартире, и что его погубят потаённые желания. Всего лишь одна ночь, «ничего плохого не случится». Всего лишь одна рюмка, это не зайдёт дальше. Сил больше нет. — Добей меня. «Чтоб я больше не мучился». Пристрели. Задуши верёвкой. Просто прекрати страдания, которые длятся столько месяцев. Фута правда уже не знал, что ему нужно. Пытался работать, влиться в общество, влиться в рабочий коллектив — да хоть куда-нибудь влиться, лишь бы почувствовать себя живым человеком, а не паразитирующим овощем. Пожалел, что бросил учёбу; мог сейчас продолжать гулять с друзьями и учиться, а в будущем стать кем-то достойным. Пожалел, что отказался от собственной семьи в угоду чужой, с которой у него даже родственных связей нет, но зато ни отец, ни сестра не пострадают, разве не прекрасно? Да ладно, он просто преувеличивал.  Фута не хотел терпеть ломку, не хотел, чтоб это продолжалось. Его жизнь потеряет всякий смысл в дальнейшем, потому что когда-то в неё просочились наркотики. Месяц жил без этого чувства странной эйфории. Прямо как обычный человек: пытался найти работу, найти компанию. Не будет врать, привык к Микото; это ведь в порядке вещей кого-то любить и жить с ним рядом. Отвратительно признавать, но он пристрастился к теплу и вниманию другого человека. И всё равно не хватало чего-то; жизнь казалась беспросветной тоской. В этом ли дело? — Фута? — Убей меня уже. Правда ли это то, чего он желал? Наверное, нет. Ибо Фута ужасно боялся смерти, боялся, что на том свете ничего не ждало. Просто закрыть глаза — и мира вокруг уже не существует. Что видят люди, когда умирают? Что-то приятное и светлое? Или он даже не поймёт, что это конец? Никто не хочет умирать. И Фута тоже. — Что? Нет. — Если ты этого не сделаешь, я сам с собой покончу. Микото ничего не чувствовал. Да, наверное, это лучшее его описание — ничего не чувствовать, не привязываться, не ценить людей. Потому что человеческие души — расходный материал, одной больше, одной меньше, какая разница? Какая разница, если любого человека можно купить? Но всё же в нём было нечто наивное. Настолько же наивное и детское, как и у Футы. Взгляд, наверное, или улыбка — это было скрыто под глянцевой обложкой и мертвецким цветом лица. В любом случае он выглядел по-взрослому или пытался притворяться взрослым — тем самым строгим и хладнокровным, попрекающим зелень их неопытностью, — но на деле всё ведь совсем иначе. Фута попросту не мог воспринимать его сейчас всерьёз. Либо из-за увеселительных таблеток, либо из-за мокрых одежды и волос, что ещё не высохли после бассейна, из-за чего Микото выглядел только ничтожнее в его глазах. Он не сопротивлялся, когда Фута переместил его руки на шею. Мысль о смерти до сих пор леденила изнутри, а ожидание, когда Микото сдавит пальцы и доведёт начатое до конца, заставляла трепетать ещё больше. Само существование смерти настолько абсурдно — прожить двадцать, сорок, сто лет, чтоб умереть за несколько минут. Достигать поставленных целей, заводить детей, любить — и в итоге исчезнуть с этого света, как будто пыль смахнули пальцами с полки. Ничего не останется. Фута даже не узнает, как его похоронят, придёт ли кто-либо на похороны. Ему уже неинтересно это узнавать. Он закрыл глаза, ожидая своего «приговора». «Ну, что, я уже умер? Я этого не чувствую?» Но потом холодные пальцы напомнили о себе, очертили дрожащий кадык, и Фута до последнего отказывался подглядывать. Будто уже и не мог открыть глаза — бесполезно, одной ногой в могиле. Все конечности онемели, Фута не решался пошевелить рукой или вздохнуть; оказался под водой, где каждый вдох мог обернуться последним. Удивительно, но боли нет. Значит, после смерти и вправду уже не больно. Микото резко притянул к себе, и сколько бы Фута ни вырывался и ни возмущался, по итогу всё равно оказался в крепких объятиях. «Отпусти меня», — хотелось промямлить, но Фута в его руках словно размяк и потерял всякое желание сопротивляться; на шее остались холодные следы пальцев, и Фута искал возможности согреться от них. Как быстро вспыхнула ненависть, так же быстро она и погасла, оставив лишь тлеющее чувство вины — за свой эгоизм. — На тебя без слёз не взглянешь. — Будто без него Фута не знал, насколько ужасно выглядел. Не знал, что ожидать от себя — как скоро потеряет самообладание полностью? — Не знаю, как это случилось, но я со всем разберусь. Дышать тяжело. Наверное, даже труднее, чем если бы Футу сейчас душили со всей злостью, а он умирал в мучениях. Страдания, хах... Мучения. Почему это так смешно звучало? Забавное слово с совсем не забавным смыслом. Больше всего Фута желал доверить свою жизнь. Как тупо надеяться на искренность и поддержку со стороны, мягко говоря, преступника, которому исправиться поможет лишь смертная казнь, — но Фута надеялся. Само осознание, что он делил одну квартиру с убийцей, спал с ним в одной постели и считал того хорошей партией для себя, в действительности жалко. Потому что у него не было варианта лучше, он просто никогда не состоял в отношениях с кем-то «лучше». Найдёт ли он когда-нибудь такую же мразь, как он сам? Курить не от стресса, но от того, что тебе просто нравится делить одну сигарету с особенным человеком. Доверить себя, зная, что его работа состоит в продаже проституток, наркотиков и чужих органов. Вместе убить человека и надругаться над его трупом. Кому в здравом уме такое придёт в голову? Здесь не было места «адекватной» романтике. Да, наверное, Фута ещё смотрел на него сквозь розовые очки, — это работало в обе стороны, — хотелось видеть идеального человека рядом с собой, всегда красивого и привлекательного. Тянуться к навязанной эстетике: встречать закат и рассвет вдвоём, обниматься по утрам и говорить друг другу слащавости. Ну, подумаешь, убили пару людей. Главное, что у них всё в порядке, а на весь остальной мир плевать с высокой колокольни. Зачем всё так усложнять? — Микото. — Фута наконец выдавил хоть слово, пусть это всего лишь навязчивое имя, что вертится на языке третий месяц подряд. Три месяца... Не такой большой срок, если подумать. Но пролетел совсем незаметно для обоих. — Скажи честно. «Честно, насколько можешь». — Я наркоман? — Наркоман? — Наверное, Микото ожидал услышать что-нибудь приторное. «Скажи честно, ты меня любишь?» Но это было бы глупо — Фута и так знал, что его любят, даже слишком. Его сейчас интересовал ответ на другой вопрос. — Нет, вовсе нет. — Скажи это увереннее. Усталый вздох, будто Фута уже все соки из него высосал своими бессмысленными расспросами. Внушал сам себе, что раз принимал неосознанно, то за зависимость это не считается — ему подмешали, его обманули. Вправду ведь обманули, вины Футы в этом не было. Разве что нужно лечить свою тупость. — Ты не наркоман. Почему-то от его слов тянуло лишь рассмеяться. Что ж, это клиника. Но Фута сдерживался от неуместной насмешки, взглянул прямо в строгие глаза — Микото, в отличие от него, было ни капли не весело. Трезвые люди такие скучные. «Не наркоман», значит. — Ты бы любил меня, если бы я долбил кокс? Спрашивал с такой детской наивностью, что Микото невольно морщился от этих слов — ну да, мало кому нужен партнёр, развлекающий себя волшебными порошками. Фута и не планировал принимать наркотики — всего лишь интересовался, что на такой внезапный вопрос ответит Микото. Любопытно услышать мнение человека, тесно сопряжённого с продажей кристаллов. — Хватит. — А героин? Это не смешно. Фута и не смеялся — только поражался отвращению на уставшем лице, где явно виднелось презрение и к Футе, и к другим наркоманам. Но тут иной вопрос; Микото не считал его зависимым, однако вряд ли бы стал тратить время на солевого, обеспечивать его и жить с ним под одной крышей. В каком-то смысле опасно. Всё ещё не выпуская Футу из объятий, Микото перешёл на шёпот — когда обычные слова уже не звучали убедительно. — Если ты станешь наркоманом, я тебя убью. Именно то, что он и хотел услышать. Пусть тут и было противное «если», от которого они так стремились избавиться, но возвращались к нему каждый раз. Одни условия, от них никуда не деться. Но на этот раз «если» — твёрдое обещание, и второго предупреждения явно не будет. Действительно, будет лучше, если Фута умрёт раньше, чем окончательно деградирует. Бывших наркоманов не бывает, пусть он и принимал не по своей воле — зависимость всё равно опустошит изнутри и заставит постоянно искать и просить очередную дозу. Ему на самом деле легче от этих слов. Одновременно обычный человеческий страх смерти и неизвестности и трепет перед иллюзорным «спасением» от дальнейших мучений. Фута только сильнее сцепил руки на его пояснице. Почему-то объятия всегда до невозможности тёплые. «Мучения»... Забавное слово.

***

Три часа ночи. Фута не смог сомкнуть глаз по понятной причине, ворочался, проверял время на телефоне. Хотел, чтоб побыстрее рассвело, лишь бы не оставаться в безмолвной темноте. Эффекта от дозы хватило часа на два. Может, больше. Сейчас он ощущал только пустоту и скуку, скроллил новости в попытках отвлечься от гадкого чувства, но попадались лишь не менее гадкие «сенсации». Кто кого убил, кто кого съел — больше нечего освещать, что ли? Хотя люди всегда требуют хлеба и зрелищ, это правда. Надоело лежать и тупо пялиться то в телевизор, то в телефон, и так на протяжении трёх часов. Иногда он закрывал глаза и старался заснуть, — действительно старался, потому что в его состоянии это невозможно, — переворачивался на другой бок и чуть ли не тискал Микото, зарываясь носом в белую футболку со знакомым запахом. А в ответ всё та же тишина, потому что один Фута здесь не мог заснуть, Микото же отрубился сразу. Футу пугала тишина, и даже какой-то ширпотребный фильм по ящику не мог заполнить молчание шумом. В голову лезли навязчивые тёмные мысли, темнее, чем эта комната; как давно он начал задумываться о чём-то тревожном и пугающем? Наверное, ещё в детстве. И в основном это было что-то осознанное, а не просто посленаркотический бред. Каждый раз, оставаясь наедине с собой и своими мыслями, Фута размышлял об одном и том же. Рефлексировал, если так угодно. Любой человек так делает. Ничего бы этого не было, если бы тогда он сделал «правильный» выбор. Фута всё же сел на край постели и вновь уставился в телевизор. Ничего не изменилось — всё та же идиотская мелодрама. Кто это вообще смотрит в здравом уме? После того, как они развесили одежду на сушилке, Фута так и не стал ничего надевать. Вылез из-под одеяла и сразу покрылся мурашками. Всё же в постели было теплее. Будь ты проклята, мефедроновая ломка. Чёрт с ней, с бессонницей, Фута и не такое переживал, но ему нечем было себя занять: в любую другую ночь он бы первым делом пошёл обворовывать холодильник, однако сейчас его мутило от одного упоминания еды. Ни уснуть, ни поесть — в этом доме есть вообще что-нибудь интересное? Или ему так и продолжать глазеть в гипнотизирующий экран и изредка забираться под одеяло, чтоб его согрел Микото? Пришёл к выводу, что стоило собраться и выйти на улицу. Проветрит мозги, лишним не будет. Если повезёт, то вернётся до будильника Микото, чтоб тот не спалил его отсутствие. Он взрослый, не обязан отчитываться за каждый свой шаг, но испытывать чужой гнев желания не было. Изо дня в день ничего не менялось. Те же улицы, те же люди; среди них и пьяницы, и влюблённые пары, и взрослые, что задержались на работе и торопились домой к семье. Хотя задержаться до трёх часов ночи ещё надо уметь... Но работы разные бывают, что уж. Повезло оказаться в центре города — обычно здесь жизнь так и кипела, даже глубокой ночью ходили толпы, а учитывая, что недалеко станция метро, то это вообще прекрасно. По крайней мере, Фута не беспокоился за свою безопасность; в отличие от дешёвого района Токио, где он жил с самого рождения, здесь хотя бы криминала поменьше. Наверное. Ну, на первый взгляд так. В детстве гулять по городу было интереснее. Можно было погонять с друзьями в футбол, покачаться на качелях, если совсем одиноко. Но теперь одиночество, наверное, могла заглушить только выпивка или пачка сигарет, а из единственного развлечения — игры на телефоне. Он так это ненавидел, хах. Любые вредные привычки, присущие «взрослым». Раньше смотрел с отвращением на курящих и пьющих людей, убеждал себя, что вот он точно не такой, точно не станет пить, даже по праздникам или по особым случаям. Он правильный взрослый, а все остальные — идиоты, никчёмное стадо. Чем же он принципиально отличался от них, тогда? Микото. Это точно его вина. Фута бы сейчас не зашёл купить дешёвые сигареты в ближайший круглосуточный, если бы Микото не приучил его к курению. Да, своя голова не плечах должна быть, и ему ничего не мешало отказаться, пока окончательно не выработалась привычка и он не начал стабильно потреблять пачку сигарет в сутки. Но, возможно, он хотел быть ближе. Всё-таки его «привычка» в основном вылезала наружу лишь рядом с Микото — когда нужно разделить сигарету, или когда ему выдыхали дым прямо в лицо. Что-то в этом было: тушить окурок о шею Микото и сразу ложиться спать. Во многих магазинах погас свет, и проходить мимо пустых витрин с манекенами жутковато. Иногда Фута останавливался поправить чёлку, чтоб скрыть больной глаз. Всегда смотрелся в зеркало и каждый раз взгляд цеплялся именно за этот больной глаз, что после операции был не сильно лучше, чем до неё. Таким только людей распугивать. Но в остальном — всё ещё молодой и привлекательный, верно? Рядом с витриной, прямо на стене — объявление о поиске работы. Фута сфотографировал его, не читая; довольно старый метод — расклеивать распечатки и думать, что на них кто-то откликнется. Сейчас столько сервисов для размещения вакансий, а люди будто застряли в прошлом, тратили бумагу впустую, когда можно было просто разместить объявление в два клика. Но, к слову, Фута примерно понимал, почему некоторые работодатели так делали: он ведь уже связывался с подобными людьми, чей с виду хороший бизнес строился на продаже наркотиков и других сомнительных товаров. С такими себе дороже связываться. Поиск работы... Думал об этом чуть ли не двадцать четыре часа в сутки. Не будет же вечность жить за чужой счёт, тем более у него нет ни образования, ничего, что могло бы нормально устроиться в жизни. Он все возможности уже потерял; сейчас ему достаточно найти какую-нибудь зашоренную кафешку в тихом месте и мешать там виски с кофе. Большего для счастья и не нужно. Привести бы мысли в порядок. Он словно в очень длинном и кошмарном сне, голова распухает от боли и одновременно странного удовольствия от мефедрона. Уже и забыл, насколько это мучительно, а впереди ещё бессонница и голодовка. Текст на объявлении расплывался перед глазами. Стало темнее, чем было, и Фута с трудом мог разглядеть в ночи надписи и фотографии. Хотел проветрить голову, но по ощущениям только больше её нагрузил и был на грани, чтоб потерять сознание; было бы неплохо лечь где-нибудь на скамье в парке и проваляться так до утра, смотреть на беззаботное небо и пролетающих мимо птиц. Ему тут уже ничего не поможет — стоило оставаться дома и не высовываться на улицу. Скучные переулки скоро сменились залитыми светом кварталами. Он прошёл довольно прилично, судя по всему. В отличие от центральных улиц, здесь будто не было ни души; Футу окружал только тихий треск неоновых вывесок и неразборчивые тени с человеческими фигурами. Подсознательно тянуло назад, но Фута шёл дальше, вглубь района, увешанного бумажными фонарями; проходил мимо каменных статуй животных, чью родословную он не горел желанием определять, — но потрескавшиеся временем глаза точно провожали его по широкому мосту. Всё так красиво и маняще обставлено: яркие фонари и рекламы местных кафе, большой мост, словно соединяющий этот причудливый мир с настоящим, откуда Фута только что пришёл. Телефон сел, и ничего иного не оставалось, кроме как оглядываться вокруг — почему-то бесконечная пустота. Неужели в этом квартале никто не обитал? Но в золотистом свете скоро начали расплываться тени искалеченных и изуродованных судеб, в которых Фута пытался разглядеть что-нибудь человеческое; они появлялись будто из ниоткуда, во что тяжело поверить в адекватном рассудке — однако дело в том, что Фута вовсе неадекватен. Мимо него неспешно разгуливали «люди», чуть ли не целая процессия: женщины — либо прилежные, с детьми, или такие же заблудившиеся души, либо грязные от количества касавшихся их рук дамы; мужчины — все одинаково притворны, без единой правды в их натянутых улыбках; чудовища — бледные, потерявшие всякий смысл в своём существовании. Фута не ощущал здесь людей. Нормальных людей. Не знал, где оказался; сливался с потоком незнакомцев, старался спрятаться среди слабых теней; не хотел идти дальше, но дорожка из знакомых округлых фонарей будто манила идти по ней и не беспокоиться о будущем. Китайский квартал. Самое печальное — Фута даже не мог посмотреть карту. Мало ли, тут есть какой-нибудь более короткий путь до станции, чтоб не пришлось идти несколько километров назад. У него даже денег толком не было — несколько жалких тысяч на карте, и те не ему принадлежали. В переулках слышался зов флейты. Фута уверен, что это именно флейта — трудно перепутать такую текучую мелодию с чем-то другим, и она сразу обратила на себя внимание — странно, что одного лишь Футы. Остальным прохожим не было дела. Мрачный переулок, куда не доходил радостный свет, где не слышалось ничего, кроме этой загробной флейты. Фута не заходил вглубь: так и остановился перед этим входом в бездну, откуда несло замогильным холодом и вонючим дымом — это один из сидящих здесь парней крепко курил и выдыхал чуть ли не в лицо музыканту. Фута прекрасно знал этот социальный слой — ведь жил с одним из таких людей. Но это были совершенно другие представители, нежели Микото; прилично одетые, в обшитых дорогим мехом куртках, однако в них не виднелось ничего человеческого — это, скорее, падальщики, что искали, кем бы поживиться. Смеялись, как гиены, обсуждая свою громкую жизнь от поставки до поставки, пока не оглянулись и не заприметили Футу. Одинокий человек — лёгкая жертва. Ехидные огни в глазах. Как знакомо. — Парень, не желаешь зайти? Его словно давно поджидали, именно его. Фута без понятия, кто эти люди, но при одном взгляде стало ясно, что они тут торговали запрещёнкой; оба увешаны крупным золотом, на каждом пальце по кольцу, а у первого заговорившего в зубах блестел вставной зуб из драгоценного металла. Рядом с этим парнем — «флейтист», которого тот быстро заткнул и обратил его внимание на «гостя» (на самом деле Фута благодарен за тишину, потому что флейта издавала истошный звук). — Чем торгуете? Ему в действительности всё равно, он бы и прошёл мимо, но раз заглянул, можно и поинтересоваться. — Всяким. — Если бы ещё показали это «всякое», но содержимое их карманов и ящиков, на которых разместились эти два представителя богатого общества, Фута мог лишь придумывать сам. — Захочешь отъехать — приходи. Фута слишком молод, чтоб умирать. Пусть он и часто думал об этом, на другой свет пока не тянуло, — если бы ему дали выбор, от чего откинуться, то он в сторону наркотиков и не взглянет. Уж лучше пусть его собьёт машина. — Не, отъехать я пока не хочу. Парню понадобилось подумать над предложением — надо же чем-то привлечь потенциального покупателя. Хотя максимум Футы — просто посмотреть на порошки и таблетки, а потом уйти и не возвращаться сюда; «Так вот, как выглядит этот ваш героин». Интересно, поняли ли эти многоуважаемые торговцы, что Фута уже был под спидами? Переулок, где они и толкали свою дурь, заметно отличался от пестрящего фонарями и золотом квартала; да, здесь из золота — лишь их цепи, серьги и кольца, что звенели при малейшем ветре, но в то же время — обшарпанные стены и витающий в воздухе запах гнили от помоек и дохлых крыс. Может, это от парней так несло, чёрт знает. — Тогда можем предложить клубную дрянь. Но травка быстро приедается. Трава... Ну, звучало лучше мефедрона. Насколько Футе известно, курительная дурь не настолько сильно бьёт по организму, да и её найти проще простого, настолько же просто, как застать курящего подростка в школьном туалете. Но пробовать он не планировал. Что там наркота, что здесь, и загонять себя в эту яму Фута желал в последнюю очередь. Да и марихуана воняет. — Я сейчас сижу на мефедроне. Это заявление не могло не привлечь острый глаз охотника, что искал свою добычу. Во взгляде читалось что-то змеиное и ядовитое, хоть и внешне торговец оставался равнодушным и задумчивым, насколько это было возможно. — Мяукаешь? По тебе заметно. — От этого стало лишь противнее от себя. — Попробуй нюхательные смеси покруче. — Мне хочется наоборот с этого слезть. Парень наконец встал с ящика, на котором блестела наклейка «строго под запретом», — и из-за своей вытянутости и тощей фигуры он выглядел аномально высоким. — Зависимость — штука такая... — Он совсем «ненавязчиво» приобнял Футу за плечо, словно они давно знакомы и чуть ли не друзья, — но скоро беззаботный и дружественный настрой исчез, когда Фута грубо отдёрнул его руку. — Но мы всё же продаём её, а не лечим. От его рубашки невыносимо несло сигаретами, может, и самой травкой. Стоило перевести разговор в другое русло или просто уйти. Футу здесь ничего не держало, только личный интерес. Торопиться ему некуда — дома всё равно заняться нечем, а уснуть он не сможет ещё ближайшие несколько часов или дней. — И часто у вас что-то берут? Это ведь дорого. — Конечно, дорого. Но если человеку очень нужно — он найдёт деньги. Продастся, лишь бы заработать на дозу. Такая реклама точно не пойдёт на пользу их «заведению». Наверное, они уже поняли, что Фута — не их покупатель, и брать с их рук он ничего не станет. Если ему будет невмоготу и невтерпёж, он обратится к другому лицу, доверенному и проверенному. — А вы знакомы с Каяно? Который младший. Почему-то эта фамилия заставила парня поменяться в лице: сразу исчезла вся уверенность и весёлость. — Ну, наслышаны о нём. Или тебе нужно что-то конкретное? Информация тоже денег стоит. Всё это он проговорил чуть ли не на одном дыхании, будто бы желал как можно быстрее закончить обсуждение. «Каяно? Имеешь в виду того самого, да? Давай не будем думать о нём, иначе...» Неизвестно, чем бы всё это кончилось, намекни Фута на их близкие отношения. Он знал гораздо больше уличных торговцев, гораздо больше людей, с которыми Микото приходилось работать. Впрочем, Фута не назвал бы это чем-то ценным или сокровенным. Иногда ему казалось, что он знал о своём партнёре совершенно ничего (что не особо далеко от правды). — Ничего не надо. Но за порошком зайду, если понадобится. Зайдёт за порошком, как же. Откуда бы у него взялись деньги? Фута безработный, а Микото вряд ли станет спонсировать его нарко-трипы и передоз. Но сама мысль, что он когда-либо вернётся сюда за очередной дозой, пробирала до мурашек. Почему-то он уверен, что рано или поздно худшее случится, если уже не случилось; Фута не так далеко, чтоб присоединиться к маргинальному слою общества. Он уже убил, и на фоне этого какие-то опиаты не казались чем-то особенным или страшным, подумаешь, кристаллы... Фута легко отвязался от них — уговаривать и убеждать не стали, что удивительно. Терять клиентов мало кому хочется. Либо же это из-за упоминания такой влиятельной фамилии — судя по всему, резкий вопрос в лоб пошатнул самомнение того парня, и он решил не связываться лишний раз. Обычный же вопрос — может, и не такой, какой должен задавать покупатель, но Фута не сказал ничего из ряда вон выходящего. Он блуждал по кварталу недолго. Смотреть здесь не на что — всё то же самое он видел в Токио, и даже лучше, потому что это столица. Только сейчас, стоя на небольшом мосту и смотря в лунный пруд, Фута задумался, что в Наре так и не посмотрел ни на что сколько-нибудь значимое. Видел лишь огромную станцию, этот квартал, улицы — но ни сходил ни в один храм, ни посмотрел банально на оленей. Неизвестно, сколько они тут пробудут, прежде чем придётся возвращаться назад. Это ведь не навсегда. Рано или поздно они вернутся в Токио, куда Фута совсем не желал уезжать. Кто знает, когда судьба заставит пересечься с родными и знакомыми, не обойдётся без вопросов, куда Фута исчез, всё ли с ним в порядке. Ну, он так думал. Или надеялся, что на него никому не будет плевать. Ох, эта сцена из мелодрамы, где семья со слезами на глазах воссоединяется — красиво и клишировано, но всегда ведь работает. Куда, действительно, скатывался Фута? Каждый раз напоминать себе, что это его личный выбор, и что он достаточно взрослый, сможет обустроить жизнь в таких обстоятельствах. Рядом всегда есть человек, который поддержит и поможет — и при этом Фута всё равно потерян. Хотелось либо покурить, многозначительно и романтично смотря на стоячую воду в свете луны, либо сброситься нахрен с этого моста. Утонуть вряд ли получится, но попытаться стоило. Лишь бы не видеть в отражении ничтожество, каким стал Фута. Однако он всё ещё облокачивался на крепкий забор, дрожащими руками распечатывая Вакабу и рыская по карманам в поисках зажигалки. В темноте коротко мелькнул огонь, и в небо скоро потянулся прозрачный дым. Потому что Фута до омерзения слаб, чтоб покончить с собой.

***

День прошёл как в беспамятстве. Микото действительно спал всю ночь, либо просто не заметил, что Футы не было рядом. Он в любом случае не ребёнок, чтоб отчитываться за каждый свой шаг — мог гулять в любое время и в любом месте. Это ужасное чувство морального опустошения. Не хотелось ничего, кроме как ныть от боли в теле и головокружения — в этот раз, казалось, мефедрон отравил организм сильнее. Либо Фута забыл, насколько страшна и разрушительна ломка — словно по нему проехались пару раз машиной, и он не мог подняться с окровавленного асфальта. Раньше такого не случалось. Он чувствовал себя плохо, тем более тогда это была первая, вторая доза — ломота в костях, кровавые разводы в раковине, раздражительность. И при этом эффекта хватало на почти что дня два, если он правильно помнил, — а тут, после одной бессонной ночи, Фута уже хотел залезть в гроб и умереть. Стабильно каждые полчаса отписывался Микото, что ему нужен обезбол или что-нибудь, чем можно облегчить его страдания (пусть хоть застрелит, чтоб больше не мучился). Иногда он находил силы встать и выпить воды — Микото советовал не пересыхать, чтоб не стало хуже. Помогало ли это? Ну, Фута не хотел пить — только и всего. «Купи обезбол», «ты купил обезбол», «чё можно ещё сделать, чтоб не так хуёво было» — на последние сообщения Фута уже не получал ответа. Слишком навязывался, наверное — мешал работать. Он бы мог спокойно заткнуться и лечь спать, чтоб не доставать Микото и не отвлекать от дел, но вот незадача — у Футы всё ещё не получалось сомкнуть глаз. Лучше бы он блевал кровью. Он часто проверял телефон, лишь бы увидеть новое сообщение. Его сообщение. Потому что ни с кем, кроме Микото, Фута больше и не общался — забросил соцсети, оборвал контакты, что и так уже известно. Из-за этого будни превращались в скучную и безобразную кашу из звонков, сообщений и голоса одного человека. Наверное, стоило гулять почаще и знакомиться с людьми. Но у Футы своя причина этого не делать — банальный страх. «Достань мне дозу». Напечатал, но не отправил — слишком уж рисково. Не знал, что Микото скажет на такую просьбу, — и самого трясло от мысли, что это единственное лекарство в его случае. Таблетка любого наркотика помогла бы облегчить боль и снять напряжение, помогла бы избавить от тревожных мыслей хоть на пару часов. Он осознавал последствия — тяжёлая зависимость, с которой он не сможет слезть, — но с другой стороны сейчас он бы не отказался от какого угодно способа, даже самого разрушительного, унять ломку. Если так продолжится, он действительно сведёт себя в могилу. Ещё одна бессонная ночь. Микото так он и не сказал, чем занимался прошлой — тот и не помнил, что Фута куда-либо уходил. Сейчас ему просто хотелось побыть одному. В городе поздним вечером слишком много людей — иногда в толпе совсем нечем дышать. Была бы возможность, Фута бы уехал отсюда подальше — куда-нибудь, где совсем никого нет; только он и ноябрьская луна, возможно, бескрайний океан, в котором он сможет утопиться уже наконец. В кармане всё та же пачка сигарет — он не курил с прошлой ночи, думал, что его вывернет наизнанку от грязного дыма. Пожалуй, сигареты ничем не лучше наркотиков, а всё равно свободно продаются в магазинах; Фута оказался ровно в том возрасте, с которого начинают продавать всякую дрянь без каких-либо ограничений. Мог прямо сейчас пойти и напиться в ближайшем баре, но домой его отвезти некому. Снова тот же квартал. Почему Футу так тянуло сюда? У него всё равно нет денег, чтоб баловаться дурью, и он бы всё равно не стал тратить их на порошок. Но здесь он чувствовал себя как рыба в воде, среди этих отражений, отдалённо напоминающих людей, приторно счастливых и обезображенных. Фута хотел бы затеряться в кварталах, забыть, кто он и зачем существует, ощутить полное умиротворение. Превратиться в оболочку, без мыслей, боли и тревоги. Этот мир, так называемый китайский квартал, будто не был настоящим — существовал лишь в сознании Футы, был идеальным местом, куда он приходил в поисках отдыха и себя. Только ступал за высокие ворота, как в глаза бросались кричащие таблички с указателями, красные прилавки с навесами; ночью здесь настолько же светло, насколько днём, и при этом всё равно чёрное небо давило безысходностью. Достопримечательности? Магазины? Вывески? Фута в этом не заинтересован. Неосознанно шёл по дороге, которую обогнул вчера — до переулка, где его, возможно, уже ждали. Где завывала флейта, где слышался шелест золота, и где было нечем дышать от накатывающего осознания. — Ты так быстро вернулся. Даже декабрь не наступил. На него смотрели сверху вниз — во всех смыслах. Здесь он был лёгкой жертвой для наркодилеров, но всё равно сунулся в аквариум, полный проворных пираний. Вчерашние ребята всё ещё были там — очевидно, это же их точка, — и выкуривали особо вонючие сигареты. Пожалуй, такого запаха Фута не ощущал ещё никогда в жизни. — Мне просто скучно. Хоть и язык чесался попросить не тянуть время и сразу приступить к обсуждению интересующих Футу мелочей. У него ни гроша в кармане, но на будущее можно было оговорить пару пунктов, да и просто узнать, что конкретно в их репертуаре есть. — От скуки сюда не возвращаются. — Одна из гиен наконец докурила сигарету и бросила на землю — к остальным бычкам. Со вчерашнего дня ничего не изменилось во внешности этого парня — всё так же безвкусно одет. — Первая проба — бесплатно. Прямо с порога огласил цену. «Бесплатно». Совершенно ни за что начать разрушать свою жизнь и уничтожать здоровье, а затем возвращаться за новой, более крупной дозой — довольно заманчивое предложение. Но звучало как откровенное наебалово. — Бесплатно? — Спецпредложение для новых клиентов. Дальше — семьдесят тысяч за грамм. Семьдесят тысяч... Достаточно внушительная сумма за какой-то жалкий грамм. Он даже не уточнил, про какой наркотик речь. — А если клиент не вернётся? Что вы с ним сделаете? Попробует за бесплатно, а затем свалит в закат. Считай, убыток. Фута бы действительно так и сделал, потому что, а почему, собственно, нет? — Вернётся. Кому, как не тебе, об этом знать. У Футы внезапно пробежал холод по спине. Да, это правда — он вернулся сюда. Не за дозой, всего лишь поговорить развеяться, но всё равно по итогу оказался в этом шумном квартале и переулке, где только его и хотели увидеть. Всё повторяется. — То есть, можно просто взять на пробу? Пытался разрядить обстановку — для себя — лёгкой усмешкой. Не могло всё быть так просто. В первый раз Футе тоже сделали «подарок», подсыпав мефедрон в алкоголь — и заплатил он за него слишком высокую и непоправимую цену. Прошло пару месяцев, а ничего в голове так и не прибавилось, возможно, его от природы тянуло к запрещённым веществам. Видя замешательство, парень достал из потрёпанного кармана пакет с мелко раздробленной «мукой». Без понятия, что там за дурь, — Фута сделает ставку на кокаин. — Никакого обмана, только чистый «снег». Снег... Похоже, правда кокаин. Секунды длились вечность. Фута растерянно смотрел на маленькую упаковку с опасным содержимым, понимая, что если возьмёт её — назад дороги не будет. Он просто не сможет отказаться и не принять наркотик при первом же удобном случае, а дальше будет только хуже — зависимость и отчаянные поиски иглы. «Ты же не идиот, Фута». Но иногда (хотя, лучше сказать, всегда) он поступал настолько тупо и безрассудно, что удивительно, как он до сих пор оставался живым. Живым, но не целым — один глаз он уже потерял из-за собственного идиотизма. В горле пересохло от мысли, что он правда опустился на самое дно — был в шаге от чего-то неизвестного, и в то же время настолько понятного и знакомого ему. Любой ребёнок и взрослый знает, что наркотики проводят человека к полной деградации и пожирают его внутренности и совесть, если таковая есть — а у Футы она пока была, как и голова на плечах. Желал посмотреть на что угодно, лишь бы не на порошок в тощих пальцах. Взгляд скользнул по расслабленной улыбке дилера — «Не волнуйся, это совершенно безопасно» — и затем вновь вернулся к блестящему на свету «снегу». Сейчас бы Фута хотел унять дрожь, жар в мышцах, боль в голове — хотел бы охладиться этим «снегом». Действительно напоминал обычный, который выпадает каждую зиму мизерными снежинками — их так любят дети, всегда радуются первому снегу, бегут рассказывать родителям, что зима наступила. И Фута был тем самым ребёнком, который хотел первого «снега». Это же бесплатно, верно? Фута осторожно взял пакет, всё ещё глядя на него с неприкрытой ненавистью и отчаянием. Он сделал свой выбор, в этот раз не в пользу здоровья и жизни. — Приходи ещё. Будем ждать с нетерпением. Это конец всего.