Средневековый детектив

— Я вот думаю, что наш молодой хозяин давно этого юношу приметил и решил сменить на него слишком сурового господина Филиппа… — рассыпался по кухне бойкий голос Франсуазы, пока Филипп, застыв на пороге, сжимал и разжимал кулаки в бессильной ярости. Мрачный, усталый и измотанный, он вернулся в замок далеко после полудня… Сначала оглядывал местность около истерзанной девушки на предмет обнаружения хоть чего-то — и это «что-то» обнаружилось благодаря его зоркому глазу. Две нитки — красная и синяя, — зацепились за куст боярышника, росшего у края поля. Нити добротные, явно от дорогого одеяния, — но они были сейчас как приговор для Жако. Потому что Филипп отлично помнил, на вчерашней охоте друг был одет в сюрко в красно-синих цветах мессира де Гюклена. «Как же так, друг? — мелькнула у Филиппа не веселая мысль. — Как же ты до такого докатился?» — Отправляем, что ли? — выдернул его из раздумий голос одного из оставленных ему в подмогу стражей, что сейчас указывал на прибывшую за покойницей телегу. — Отправляем, — кивнул Филипп, усаживаясь на коня с твердым намерением сопроводить телегу до деревни. Пока его временные подчиненные укладывали на телегу несчастную девушку и накрывали ее рогожей, Филипп отправился вперед… Ему нужно было раскрыть убийство, поговорить с вилланами, и в первую очередь — с подругой убиенной девицы, имя которой ему сообщил беспрерывно всхлипывающий и убитый горем староста. В деревне Филиппу пришлось задержаться надолго. Опросив напрочь перепуганную девицу, которая по любимой привычке всех причастных конечно же «ничего не видела, ничего не слышала, на том крест поцелую, господин Филипп!», Филипп отправился в деревенский кабак послушать разговоры, последние слухи и сплетни, что в любой деревне распространяются как пожар в ветреный день, еще не зная, что услышит… Крестьяне, естественно, с жаром обсуждали произошедшее преступление, но, к огромному удивлению Филиппа с еще с большим энтузиазмом они говорили о запланированном через неделю празднике в честь святого Мартина, покровителя деревни. «С ума сошли. До праздника ли сейчас!», — разозлился Филипп, направляясь к старосте, чтобы тот авторитетом укоротил своих вилланов, но каково же было его изумление, когда староста, опять противно всхлипывая, начал активно отстаивать намеченные уже празднества, говоря, что дочку его к жизни не ввернешь, а жить нужно здесь и сейчас… Чтобы не порождать конфликт, Филипп решил вернуться в замок и поговорить с Этьеном. Только он, хозяин, волен запретить любые сборища в своих землях твердой хозяйской рукой. В пути усталое сознание Филиппа зацепилось за единственный лучик света — за Этьена. Пускай они поссорились, но для Филиппа Этьен, который так стойко держался над трупом, Этьен, которого он тогда мягко и почти незаметно погладил по руке просто в качестве поддержки, его Этьен до сих пор предмет восхищения и самое отрадное и дорогое для глаз и сердца. Осознав это с предельной ясностью, Филипп пришпорил коня, чтобы совсем скоро спешиться за надежными стенами Шато вер. Во дворе замка царили тишина и покой. Неспешно прогуливалась пестрая кошка с котенком, хрюкали обожаемые Пьером хрюшки. Едва улыбнувшись этой благостной картине, Филипп передал повод конюху и, хоть его душа требовала немедля идти к Этьену, все же направился в сторону кухни, где в любое время дня и ночи можно было попросить теплой воды и что-то перекусить… И услышал то, что услышал… То, что не желал бы слышать никогда. Его Этьен… такой чистый, трепетный и верный… С другим? Так просто? — Такой молоденький, такой хорошенький, — продолжила тем временем вещать Франсуаза, собравшимся вокруг нее любопытным кухаркам. — Сам господин Этьен его в постель укладывал. Своими глазами видела, когда умыться Его Милости приносила. — Неужели и правда такой хорошенький? — засомневался кто-то и Филипп рванул прочь, не желая слышать боле ни слова. Спеша куда глаза глядят, Филипп дал себе зарок больше не искать встречи с Этьеном. Может, Этьен и имел право на утешения на стороне, но не с его, Филиппа, молчаливого одобрения. Не с одобрения его обливающегося кровью сердца… Хотелось опять оседлать коня и уехать в деревню, где напиться в кабаке допьяна или вообще — пропьянствовать не меньше недели. Только это вряд ли поможет… Ноги сами принесли его туда, где он не видел лжи и подлости, туда, где точно сможет и дальше рассчитывать на простое человеческое участие. В покои мессира де Гюклена… Он совсем не удивился, когда увидел, что там его ждет и теплая вода для омовения, и обильная трапеза, и бокал доброго вина. И, конечно, сам мессир… С участливой улыбкой, который даже посветлел лицом, увидев в дверях Филиппа. — Что за вид? За вами что, черти гнались, Делаво? Ну же, отвечайте! — Почти. — Филипп понял, что де Гюклен, очевидно почувствовавший его смятение, искренне хотел его поддержать, а потому — до поры-до времени решил забыть об Этьене и собственной боли, повинуясь приглашающему жесту коннетабля и уселся с ним рядом. Устроившись за накрытым столом и немного расслабившись, Филипп рассказал мессиру о предполагаемом празднике в деревне, проведение которого посчитал очень дурным знаком: — Убийца только этого и ждет, чтобы развернуться в шумной толчее праздника и продолжить свои темные дела, — поделился Филипп с де Гюкленом своими мыслями. — Сердце у меня не на месте, мессир. Чувствую, что случится нечто непоправимое. — Вилланы… Что вы хотели от этого темного сброда, Делаво? Что они последуют вашим советам и схоронятся по домам? Серьезно? А вот праздник… — Мессир на секунду задумался, отставив прочь кубок. — Он может быть нам на руку. Если мои люди смешаются с толпой, возможно, у нас получится заметить кого-то или что-то, что подтолкнет нас к разгадке. Как думаете? — Может и так, мессир. А может, я вообще напрасно дую на воду, — ответил Филипп, с тяжелым сердцем вытаскивая и показывая мессиру две найденные им нити — красную и синюю, — скорее всего… от сюрко, в которое вчера был одет его незабвенный побратим. — Действительно, мои цвета… — хмыкнул де Гюклен. — Что ж… Кажется, настало время побеседовать с вашим побратимом, Делаво. Может, он прольет свет на эту мрачную историю. К тому же, супруга господина управляющего пришла в себя и утверждает, что преследовавший ее человек тоже был в красно-синих одеждах… — Только вот я грязный как тот самый чёрт. — Филипп устало и обреченно оглядел себя и тут же махнул рукой: — Ничего. Сейчас быстро помоюсь и пойдем беседовать с Жако. — Не стоит, — остановил его де Гюклен и Филипп успел заметить в его ореховых глазах странный блеск. — С допросом вашего приятеля я справлюсь сам. От вас требуется лишь смыть с себя грязь и усталость и наконец нормально поспать. К тому времени, как вы выспитесь, я буду готов ответить на любые ваши вопросы. И не пытайтесь спорить. Это приказ, Делаво. Выполняйте. — Есть выполнять, мессир. — Отозвался Филипп, поднимаясь из-за стола. К его бескрайнему удивлению, его тут же ощутимо качнуло… то ли от выпитого сейчас вина, то ли от усталости. Но крепкие надежные руки тотчас поддержали его, не дав упасть. — Вы совершенно себя не бережете, Делаво, — проговорил где-то совсем рядом, так, что щеки коснулось теплое дыхание, насмешливый голос коннетабля. — Придется мне на правах старшего взять на себя заботу о вас. Не возражаете? — Нет… — Филипп вгляделся в потемневшие ореховые глаза в лучиках морщин, с каким-то странным замиранием сердца вспоминая то, почти привидевшееся ему прикосновение на охоте. Но сейчас мессир если и прикасался, то с единственной целью — помочь боевому товарищу разоблачиться, что и делал споро и деловито, и ничего интимного в этих прикосновениях не было и в помине. — Дальше я сам справлюсь. Спасибо, мессир. — Филипп все-таки остановил проворные руки, когда на нем остались лишь рубаха и шоссы. Мессир только пожал плечами, отступая, и пока сбросивший рубаху Филипп склонился над тазом, чтоб омыться, мягко улыбнулся своим мыслям. Несмотря на это дикое убийство, все шло по плану. Филипп наконец пришел к нему сам. Пусть пока не как к любовнику, но как к другу, близкому другу, с которым готов многое разделить… А потому следовало дать ему все, что он хочет. Пока же можно было просто любоваться красивым желанным телом, прежде чем идти допрашивать этого недалекого идиота Жако, который посмел своими действиями бросить тень на имя и честь королевского коннетабля.