Средневековый детектив

Со дня, в котором они покинули медвежий угол под названием Шато Вер, прошло уже довольно много времени, а де Гюклен все не мог забыть тот самый момент, когда во дворе замка появился мрачный Филипп с пустым взглядом, быть может, потому что лицо у его наваждения было тогда очень сложным. Словно его раздирали противоречия — бежать прочь или не покидать эти серые стены, а скорее их юного безмозглого хозяина, никогда. Вот и сейчас, в самый разгар летнего дня, Филипп сидел в его покоях и делал вид, что пытается составить предписание об укреплении городских стен Анжера. Но именно что делал вид, потому как, уже не менее часа, отринув стило, невидяще смотрел в пространство, во вливающийся к ним сквозь приоткрытые створки окна день… «Наверное, до сих пор думает о своем пустоголовом любовнике», — морщился Бертран, открыто наблюдая за Филиппом — ведь тот все равно ничего не замечал, утонув в своих мыслях, как в омуте. «Уж точно не об этом болване Жако, своем побратиме», — резюмировал мессир, заново погружаясь в свои думы об отъезде из Шато Вер. Ему, Бертрану, тогда хватило нескольких минут разговора с опухшим и словно заплаканным Жако, чтобы удостовериться в его вине. Бестолковый Жак решил тогда бить на жалость — размазывая грязные слезы, он клялся и божился, что не видел никакой девицы, и уж тем более — никого не убивал. Что на охоте задумался о своем приятеле Демиане, о том, что у них как-то неожиданно все разладилось, а потому и не заметил, когда конь вдруг рванул вперед, да так, что Жак не удержался в седле; как потом, придя в себя после удара о землю, еще долго ловил перепуганного каким-то лесным хищником коня — короче, нес полную чушь, но сердило не это, а то, что зачем-то тот приплел в эту некрасивую историю глупого влюбленного мальчишку — Демиана, которого его строгая мамаша, имеющая определенный вес при дворе, еще пять лет назад пристроила к Бертрану в свиту, и который уж точно и мухи не обидит. «Точно хотел мне отвести глаза», — хмыкнул Бертран на оставшиеся в прошлом ухищрения Жака. Именно это он и поведал тогда Филиппу, когда вернулся к ним в комнату — вернулся очень тихо, думая, что Филипп спит, — но — увы. Его молодому протеже спокойно поспать, видимо, была не судьба, потому как тот вскочил при его появлении. «Так и не уснули, Делаво?» — укоризненно спросил его тогда Бертран, а потом, дождавшись отрицательного покачивания головы, рассказал о разговоре с Жаком и своем решении об отъезде в Анжер. К его удивлению, Филипп объявил тогда, что возвращается в Анжер вместе с ним, что наводило на мысли, что с мальчишкой-графом у них окончательно все разладилось… Конечно, Филипп — это не безголовый Жак, он жаловаться не станет, но это не значило, что он меньше нуждается в помощи и поддержке. — И чего же вы повесили нос, мой дорогой! — сказал тогда де Гюклен. — Сдается мне, что вас терзает не поимка нашего маньяка, а душевные раны. И когда Филипп вскинул голову, подтверждая этим простым жестом все нехитрые догадки, мессир улыбнулся открыто и мягко: — И не говорите мне, что я ошибаюсь. Не поверю! Слишком хорошо знаком с подобными вашим симптомами. И знаете что, Ла Неж? Я вас понимаю и ни в коей мере не осуждаю. Когда любимый отдаляется, все остальное уже не имеет значения. Ни почести, ни слава, ни деньги… После его таких простых, но проникновенных слов, синий взор вдруг неожиданно смягчился, а сам Филипп даже как будто немного успокоился, хотя ничего не ответил, кроме смазанных слов благодарности… К несчастью, увещеваний хватило ненадолго, потому что не далее как сегодня поутру Филипп опять впал в непроходящую темную задумчивость, застыв над отчетом холодной статуей. Было необходимо его встряхнуть, а небольшой кутеж подходил для этого как нельзя лучше. — Ну хватит… — Бертран поднялся.- Нет сил смотреть на ваши терзания! Может, отличное вино и закуски выбьют из вас, наконец, дурь! — Простите, мессир, — ожил Филипп. — Я совершенно забыл про назначенный на сегодня обед у господина коменданта. Сейчас я быстро составлю это проклятое предписание и поедем. Мессир нахмурился, не желая ждать. — Этот старый плут заговорит нас до смерти, если мы не появимся у него через четверть часа. Возражения не принимаются, Делаво, жду вас у крыльца. И это не просьба! Филипп кивнул, отложил в сторону так и не написанное предписание и отправился собираться. Мессир же, уходя на улицу, вновь задумался о Филиппе. Молодой протеже все так же продолжал волновать не только его тело, но и сердце. Он хотел его себе целиком, взаимно и навсегда. Может быть, тогда его прекратит изводить старая, больная и несбыточная любовь к королю. Почему же он не встретил его раньше? Случись это в его давней пылкой юности, возможно, он бы променял свое высокое положение и титул на жизнь мелкого дворянчика в полуразвалившимся замке, лишь бы рядом был… Филипп. Мессир не успел додумать эту крамольную для государственного мужа мысль, как причина его смятения в сопровождении свиты уже появилась во дворе. Де Гюклен понял, что какое-то время просто не дышал. Филипп выглядел чудесно в синем парадном бархате, и вроде бы даже повеселел, а потому — обычно обременительная дорога до дома коменданта заняла намного меньше времени. Бертран бы предпочел ехать рука об руку с Филиппом сколь угодно долго. Желательно — всю жизнь. Старый хрен комендант уже ждал их на крыльце, растягивая губы в подобострастной улыбке, скользя внимательными хитрыми глазками с де Гюклена на его красивого спутника. — Рад, что вы нашли время посетить мой скромный дом, мессир, — раскланялся комендант. Бертран, привыкший к открытому подобострастию и давно к нему невосприимчивый, только хмыкнул. Назвать этот дом скромным даже у него, не понаслышке знающему о роскоши королевских покоев, язык не повернулся бы. Везде горели свечи в высоких бронзовых шандалах, стены украшали гобелены тончайшей искусной работы, а стол ломился от обилия угощений. Достопочтенный комендант явно приворовывал из казны. — Вижу-вижу, какая скромность украшает ваш уютный дом, — широко улыбнулся, входя в трапезную залу де Гюклен, мысленно делая пометку обязательно позже послать сюда своего человека с навыками отличного казначея. — Все пустое и проходящее, мессир, — в тон ему почти пропел комендант, щедрым жестом приглашая их за стол. Они с удовольствием повиновались и сели за стол — Бертран в центре, Филипп по левую руку, старый комендант — по правую на правах хозяина. Слуги внесли первую перемену блюд — овощи в кислых ягодных соусах были чудесно приготовлены и по помещению поплыл густой аромат специй. Де Гюклен, сглотнув голодную слюну, прикрыл глаза. Он вдруг вспомнил, как давно не ел такой изысканной пищи и даже успел по ней соскучится. Да если бы не Филипп, его ноги бы давно не было в этой грязной провинции, где отличных поваров днем с огнем не сыщешь. Он словно под кожу ему забрался, мысли занял… Давно подобного не было. Да и было только с одним мужчиной, но там все слишком сложно, а здесь и сейчас… Казалось бы, легкая интрижка вдруг обрела глубину… захотелось заполучить желанную добычу во чтобы то ни стало. И не приказом, не силой, а лаской и любовью. — Как жаль, что вы скоро уезжаете, мессир, — прервал его мысли комендант. — Да, да, знаю, что вам нужно вернуться в Шато Вер, чтобы справиться, как там ваша молодая подопечная, что едва не стала жертвой изловленного вами Зверя, но все равно очень жаль. Задержись вы здесь на подольше, мы бы успели показать вам наши, анжерские развлечения… Ответить Бертран не успел, потому как Филипп вдруг вступил в разговор, спрашивая, конечно же, о заключенном в крепость Жако. — Его пытали? — немного побледнев, поинтересовался Филипп. — Не успели, — тяжко вздохнул комендант. — У нас, любезный господин Делаво, всего один заплечных дел мастер, да и того лихорадка разбила. Вот придет в себя, тогда и… — И, вскинув брови на облегченный вздох, вновь обратился к мессиру: — Знаете, — проговорил он очень тихо. — Есть у меня одна подруга — дама нрава хоть и легкого, но в высшей степени изысканная. Ну так вот, она приготовила вам сюрприз. Не желаете ли взглянуть? — Ну если сюрприз действительно изысканный и поможет развеять нашу скуку, можно и взглянуть. Что скажете Делаво? — поинтересовался мнением Филиппа де Гюклен. Филипп с искренним интересом кивнул, и тогда комендант поднялся, откланявшись, и ушел отдать распоряжения. Гости — сплошь мужчины из местной знати, заметно оживились, справедливо рассудив, что сейчас непременно произойдет что-то необычное и это необычное действительно произошло. В пиршественную залу в сопровождении музыкантов вошли шестеро миловидных юношей, представляющие аркадских пастушков, все в белом с серебром атласе, с пастушьими посохами, увитыми серебряными же лентами, и танец для высокого гостя начался… Бертран, едва увидев первые движения, с трудом подавил рвущийся наружу смех. Старый черт наверняка все вызнал о его пристрастиях, потому что с виду вроде бы невинный танец — (даже церковь не осудит), — на самом деле был весь пронизан чувственностью и едва скрытой страстью. Пастушки то сходились, то расходились, то сплетали руки, то кружились попарно, притираясь бедрами. Но не это самое главное. Самое главное — как на этот танец реагировал Филипп… На его смуглых щеках заиграл румянец, красивые глаза потемнели, руки зажили собственной жизнью. Удружил, старый черт! Может, и проверку к тебе не присылать… «У него давно никого не было», — понял Бертран, неотрывно следя за загоревшимся лицом Филиппа, но комендант снова отвлек дорогого гостя, явно мечтая получить заслуженную порцию одобрения. Что ж. Мессир решил его не разочаровывать, и язвительно приподнял бровь: — Что же вы, милейший, слукавили… Обещали одно, а подали другое. Да не бледнейте вы так, я не в обиде… Отличное представление… И что самое главное, очень своевременное… — пространно намекнул Бертран. — Все течет и изменяется, мессир. Но я рад, что вы остались довольны, — откланялся явно довольный собой комендант. Конец обеда прошел в общем оживлении от прекрасного представления. Вскоре главное блюдо — огромная кабанья туша, — под одобрительные возгласы и тосты было съедено. Мессир, по опыту знающий, что дальше благопристойный ужин выльется в обычную развеселую дружескую попойку, решил как можно скорее покинуть гостеприимный дом коменданта. — Жаль провожать вас, — проговорил тот, когда мессир объявил ему о своем решении, сославшись на неотложные дела. — Но не смею задерживать. Де Гюклен поднялся и тут же повскакивала свита, на ходу допивая отличное вино. С ними поднялся и Филипп, который в последний момент покачнулся так явно, что Бертрану пришлось подхватить его под руку, а потом и за плечи. — Вам определенно на сегодня хватит выпивки, Делаво! Пойдемте! Сопровождаемые понимающе ухмыляющимся хозяином дома, они последовали во двор. Филипп не пытался выбраться из почти объятий, что выглядели очень интимно, коннетабль отстранился сам и скомандовал: — Возвращаемся! Для Бертрана путь до дома прево закончился еще быстрее, чем путь из него… Свита откланялась еще во дворе, оставшись при лошадях, а ожидающих его пажей и слуг Бертран отпустил отдыхать сам, проходя в комнату, где Филипп, опустившись в кресло, снова замер над так и недописанным отчетом. Такой притягательный сейчас, в неверном свете каминного пламени, с мягкими чертами лица, чуть приоткрытыми влажными губами и затуманенным вином синим взглядом, что то, что слишком долго произрастало в душе, вдруг с новой силой рванулось наружу… — Вы красивый, Филипп. Очень красивый, — хрипло проговорил Бертран, подходя ближе и беря ладонь молодого протеже в свою, богохульно моля о чуде всех святых. И чудо произошло. Ладонь, что замерла в его руке, не отдернулась брезгливо, не выскользнула, даже когда Бертран, чуть выждав (словно давая передумать себе или ему) поднес ее к своим губам…