Средневековый детектив

Проснулся Филипп от непривычного ощущения чужой кровати и жара согревающего его чужого тела. Не нужно было даже оборачиваться, чтобы понять, кто именно его сейчас обнимает, потому что услужливая память сразу же явила ему события прошедшей ночи. Той ночи, в которой мессир, которого потом, в неверном сумраке, полном сбивчивых стонов и терпких запахов, он, кажется, звал Бертраном, склонился к его руке, чтобы поцеловать, а потом… Потом Филипп эту руку не отдернул… Не отдернул, и позволил не только поцеловать пальцы, но и притянуть к груди и прижаться губами к губам… От того, что случилось дальше, на душе было муторно и паршиво. Словно он, Филипп, совершил самое огромное предательство в своей жизни. Хотя, казалось бы, при чем здесь предательство? По отношению к кому? К Этьену? Но с Этьеном у них все кончено, он сам передал через Пьера перед отъездом, что освобождает того от всех обязательств… «Тогда почему же сейчас так мерзко-то?» — маялся горькими мыслями Филипп, осторожно покидая кровать… Очень не хотелось, чтобы Бертран, которого теперь, на рассвете, сердце упорно звало лишь мессиром, проснулся именно сейчас. Не хотелось ни смотреть на него, ни говорить с ним, а уж обсуждать произошедшее и откликаться на возможные ласки не было никаких душевных и физических сил. Филипп поспешно оделся, прислушиваясь к размеренному дыханию спящего де Гюклена и выскользнул в коридор, словно вор, который боится быть застигнутым… В коридоре неспешными тенями скользили слуги, занятые утренними заботами. Один из них весьма любезно предложил принести теплой воды и трапезу «господину Филиппу», но тот только покачал непричесанной головой. Нет, ему ничего не надо. Единственное, о чем он попросил: — Передайте мессиру, что я отправился проведать Жако. Спасительная сейчас мысль о Жаке родилась мгновенно, словно сама собой и больше не оставляла. Да и кому еще он мог довериться «и в горе, и в радости»? Кому еще можно было рассказать, как ночью повелся на властные поцелуи и ласки, чувствуя, что предает и тело, и сердце. Потому как не сопротивлялся, сам позволил увлечь себя к кровати, сам разрешил раздеть себя, и сам же перевернулся на живот. Нет, такого постыдного и сокровенного, кроме Жако, Филипп не доверил бы больше никому, а увидиться с другом ему поможет старый хрен комендант… На своем вороном жеребце, оседланном для него уже бодрыми конюхами, Филипп быстро добрался до дома коменданта. Тот уже завтракал и на просьбу принять господина Делаво ответил незамедлительным согласием. Филипп вслед за слугой прошел в малую трапезную, где их вчерашний знакомец и расположился. — Господин Филипп? — тот удивленно поднялся из-за стола. — Какими судьбами? — Пришел лично поблагодарить вас от имени мессира де Гюклена за отлично проведенный вечер, — отозвался Филипп с поклоном. — А еще по его настоянию хочу проверить нашего пленника. — Да, вечер был знатным. Жаль, что вы вчера так рано нас покинули. — Любезно ответил комендант, по плутоватому лицу которого было отчетливо видно, что он не верил Филиппу ни на йоту. — Может, составите мне компанию за завтраком? Филиппу кусок в горло не лез, но ради так необходимого ему свидания с Жаком он, благодарно кивнув, уселся за стол. — Попробуйте куропатку, молодой человек, — говорил комендант, когда слуги принесли гостю чистое блюдо и столовые приборы. — Знаете, как мессир де Гюклен говорит? Он говорит, что я старый хрен и плут, но куропатки у меня отменные. Филипп покачал головой, понимая, что его призывают к откровенности за откровенность. — Благодарю, куропатки и впрямь отменные, но я буду вам очень признателен, если вы как можно быстрее посодействуете мне во встрече с пленником, — проговорил Филипп, и, видя откровенный интерес старого плута, продолжил доверительно: — Когда-то он был моим побратимом и человеком, который не раз спасал мне жизнь. Мне больно от того, каким он стал, а потому хочу попытаться вызвать его на откровенность и поговорить по душам. Может, мне удастся понять причину его действий. — Да я разве против? — отозвался комендант. — А потому — выдам вам разрешение на встречу. И да, молодой человек, — добавил он, когда Филипп поднялся из-за стола. — Возьмите с собой что-нибудь из еды. Пленников у нас кормят скудно. Вдруг хорошая пища сделает его посговорчивее? — Буду премного благодарен, господин комендант. Пока немногословные слуги собирали остатки трапезы для Жака, комендант выписал разрешение на встречу. — Тьерри вас проводит, — махнул рукой на явившегося по его приказу стражника комендант, подавая Филиппу вожделенное разрешение. За этим самым Тьерри Филипп пошел в одну из башен, где располагались узилища и их закованные в кандалы обитатели… Сердце обливалось кровью от стойкого запаха мочи, болезненного пота и нечистот. Он не желал видеть здесь Жако, как отказывался принять и его вину, несмотря на все доводы разума. — Это здесь, — тихо проговорил сопровождающий его страж, останавливаясь около одного из узилищ, чтобы отпереть решетчатую дверь. Филипп, взяв у него факел, шагнул вперед, в стылую затхлую темноту, окликая томящегося здесь узника: — Жак! Тот, кто почти слился с этой темнотой, пришел в движение: зазвенела сковывающая его цепь, послышался сиплый кашель. Жак, бледный и словно обескровленный, рванул ему навстречу. — Ла неж, — хрипло проговорил Жако. — Пришел все-таки… — Пришел, не мог не прийти. — Филипп подошел ближе, чтобы обнять друга за плечи. — Или ты во мне сомневался? Думал, что поверю людям мессира? — Я боюсь пыток, Ла неж, — вдруг всхлипнул почти как ребенок гигант Жак. — Под пыткой и невиновный на себя такого наговорит, что потом не воротишь. Помоги мне, помоги, пожалуйста, — горячо прошептал Жак, стараясь держаться рядом с другом. — Помоги мне, Ла Неж… — А ты для начала расскажи мне все, что с тобой происходило с момента появления Зверя. Все, что вспомнишь. Может, что странное… Или человек появился новый… — Да никого нового не было, — чуть подумав, проговорил Жак, пока Филипп, вспомнив о еде, разложил перед ним принесенные с собой припасы. Жак жадно втянул носом аромат пищи, потом закашлялся и махнул рукой: — Никого не было, Ла неж. И ты это знаешь не хуже меня. — А твоя ссора с Демианом? — вдруг вспомнил Филипп. — Что у вас произошло? Жак замялся, перестав жевать, а потом проговорил: — Да не было никакой ссоры, Ла неж! Так, случилась небольшая размолвка потому что… Да потому, что он меня ревнует к каждому столбу! И не только к парням, с которыми мне даже парой фраз перекинуться нельзя, и к девкам тоже, хотя распрекрасно знает, что девки меня интересуют разве что с созерцательной стороны… «Недопонимание», — думал Филипп. — «Почти как у нас с Этьеном». И сердце его снова устремилось к тому, кого он предал, кому изменил не далее как сегодня ночью. И хотя Этьен предал его первым, вины с него, Филиппа, это не снимало. — А ты как, Ла неж? — спросил Жако, видимо, что-то прочитав на его лице. — У тебя-то как? Все в порядке? «Нет, не в порядке!» — хотелось крикнуть Филиппу, но вместо этого он коротко и ясно рассказал Жаку все — и о своих ссорах с Этьеном, и о том, что наговорил ему тогда в порыве гнева, и о том, что услышал от ушлой Франсуазы перед отъездом из замка. И о том, что произошло сегодня ночью… — Демиан и Этьен? — удивленно вскинул брови Жак. — Да быть такого не может! Эта тетка или поняла что-то неправильно или вообще все придумала. Я своего мальчика знаю. Как знаю и то, что мессир давно на тебя заглядывался, — добавил Жак, по-дружески, без смешков и подначиваний. — Так что здесь я ничуть не удивлен. — Мне тошно от этого. Не от того, что он заглядывался, а от того что я поддался… Выказал слабость. Я же к нему совсем равнодушен. Уважаю, даже восхищаюсь им как искусным стратегом и воином, благодарен за помощь, но и все… Жак, продолжая жевать, растерянно хлопал глазами, но молчал, потому что просто не знал, что сказать. — Господин Делаво! — нарушил повисшую тишину голос стражника снаружи. — Свидание закончено. Ваш час, дозволенный господином комендантом, истек. — Помоги мне, Ла неж! — напомнил глядя больными глазами уже более воодушевленный, чем час назад Жак, когда они с Филиппом обнялись на прощание. — Попроси мессира отсрочить пытки и отправляйся обратно в Шато Вер. Ты же всегда был умнее всех нас вместе взятых. Вдруг ты что-то да обнаружишь. Что-то, что убедит мессира в моей невиновности. Филипп и сам уже был готов вернуться в Шато Вер. И не только для того, чтобы попытаться обелить друга. Но и чтобы еще — в последний раз, наверное, — увидиться с Этьеном. Даже если любимый больше к нему ничего не испытывает. Но для этого нужно было набраться смелости и переговорить с человеком, который уже наверняка считал его близким и своим, как раз таки испытывая к нему чувства… Смелости Филипп решил набраться на бескрайнем цветочном поле за городскими стенами. Где-то рядом тихо журчал бьющий из-под земли ручеек, жужжали шмели и стрекозы трепетали своими прозрачными крылышками… Если закрыть глаза, то можно вообразить себя не в одиночестве, а с тем, кто был дороже всех на свете — с Этьеном. Именно в зеленой траве под пение цикад за стенами Шато Вер они любили друг друга впервые после возвращения Филиппа из плена и этот день остался в памяти Филиппа как лучший во всей его жизни. «Наверное, надо очень низко пасть, чтобы понять, кто именно для тебя является самым дорогим и желанным. Самым любимым и родным», — думал Филипп, не слыша, как невдалеке от него всхрапнула чья-то лошадь. Тот, кто искал его уже довольно давно по городу, а нашел среди цветочных полей, спешился и, ведя за собой коня, подошел ближе, чтобы проговорить: — Так и думал что найду вас здесь. Место, знаете ли располагает к размышлениям. — Де Гюклен в пару шагов оказался лицом к лицу с Филиппом. В выражении его лица, как Филипп заметил, что-то неуловимо изменилось. — И о чем же вы думаете после завтрака со своим побратимом, за толстыми стенами его камеры? Или ваши думы о другом? — Если насчет Жако, то я думаю, что мы поспешили с предъявлением ему обвинений. — Ответил Филипп, наконец найдя в себе мужество для того, чтобы взглянуть на де Гюклена. — И о другом, конечно же. О том, что сегодня ночью я окончательно убедился, что страсть без любви — пустота. — Проснувшись сегодня в одиночестве, я не мог не понять, что вновь услышу из ваших уст эти слова. Неужели вы все еще испытываете это сильное чувство к мальчишке-графу? — Да, я люблю Этьена, — так же твердо ответил Филипп, не отводя глаз. — Но только сегодня понял, что он для меня всё — весь мир. Мессир надолго замолчал, глядя куда-то вдаль, за край цветочного поля, а потом проговорил чуть слышно: — Мне бы очень хотелось, чтобы вы не заблуждались и спустя годы не сожалели о том, что выбрали для себя не тот мир. — Боги, создавая людей, не позаботились об их совершенстве, может быть, именно поэтому люди постоянно совершают ошибки. — Филипп мягко прикоснулся к руке мессира, отпуская тревогу и делясь теплом в искренней последней близости. — Я же согласен ошибаться, но врать себе и вам не буду и не хочу. Даже если выбираю неправильный и несуществующий мир. Мессир вдруг улыбнулся, его потускневшие было глаза прояснились: — Пусть так. Я принимаю ваш выбор, Делаво, а теперь пойдемте, довольно прохлаждаться, нас ждут дела. Хочу кое-что вам показать. Разрешив, кажется, все, что терзало Филиппа с самого утра, они возвратились в дом прево. Там мессир, не говоря больше ни слова, провел Филиппа в его комнату. — Я заметил это сегодня утром, когда искал вас, — говорил де Гюклен, указывая на то единственное, что Филипп забрал с собой из Шато Вер — стоящий на столе кубок из драгоценного венецианского стекла, подарок Этьена на прошлое Рождество. Приглядевшись, Филипп увидел то, что заставило его немедленно напрячься — изысканное стекло пошло мелкими уродливыми трещинами. Замерев посреди комнаты, он с бешено бьющимся сердцем вдруг осознал, что это Знак. Что-то страшное случилось в Шато Вер. И случилось именно с Этьеном…