Средневековый детектив

— Я ненавижу свою мать… точнее — ненавидел. Всегда. Сколько себя помню. Сначала я тихо ненавидел ее за презрение к рано ушедшему отцу, за холодность и строгость, за постоянные побои, за гвозди, на которые она ставила меня голыми коленями и заставляла читать молитву, приговаривая, что я мерзкий маленький ублюдок. Я ненавидел ее за смех грязного конюха, которого она всегда приводила в дом, чтобы он видел мои унижения… Я ненавидел ее… за связь с этим конюхом, когда он брал ее сзади, как будто разгоряченную кобылицу… — Они думали, что я не знаю об их связи, — Демиан облизнул разбитые Филиппом губы, не глядя на де Гюклена, вынужденного выслушивать эту его исповедь. — Но я знал. Застал их однажды на конюшне. Увидел их мерзкое совокупление, в котором не было ничего человеческого, лишь одна скотская похоть… Как же мне хотелось тогда взять вилы и проткнуть их обоих. Зарубить, раскромсать их тела, навсегда избавив мир от скотства и грязи… От этой грязной женской сути, прибежища порока и дьявола. Что? — Демиан неожиданно вскинул на коннетабля выразительные темные глаза. — Осуждаете?.. — К чему? Это уже ничего не изменит. Не так ли? — ровно проговорил де Гюклен. — Нет. — Демиан болезненно поморщился, потирая оставленные Филиппом синяки. — Не изменит. Потому что год назад я поквитался с ними обоими. Мессир вскинул бровь. Он вспомнил, что год назад мать мальчишки разбилась, сорвавшись с лестницы в собственном замке. Неужели это он ее?.. — Ты столкнул ее? — спросил де Гюклен. — Я. — Демиан вдруг жутко, но довольно улыбнулся и его мутные еще секунду назад глаза зажглись дьявольским огнем. — А его заманил с собой в лес и там прирезал, как свинью, оставив труп на съедение волкам. Но я вынужден был так поступить. А знаете что?.. — Что? — переспросил его мессир, с отвращением глядя на проступившую через красивые юные черты маску садиста и маньяка. — Мне было приятно это сделать, — сообщил ему Демиан. — Особенно с ней. Когда… когда она скатилась с лестницы, ее череп раскололся, как перезрелая тыква и мозг брызнул наружу. И это было так правильно. Так красиво… Демиан замолк, задумавшись. — А девушек зачем убивал? — спросил его мессир… уже догадываясь об ответе. — А, это… — Сквозь выразительные черты опять проступила маска зверя. — Не хотел, чтобы они совокуплялись с Жако — с моим Жако! — как похотливые разгоряченные кобылицы. И… — Демиан опять на мгновение замолк, чтобы добавить отвратительно мечтательно: — И… мне было приятно это делать. — Ты говоришь, что с каждой из них Твой Жако совокуплялся? Сомнительно. Многих из них он даже не знал. — А мне просто понравилось резать их. — Вдруг сообщил Демиан, улыбаясь отвратительно-победной улыбкой. — Вы не представляете, какую власть я чувствовал в тот момент, когда они визжали, как заполошные курицы или молили о пощаде. Недолго, впрочем, визжали, — добавил Демиан, охотно поясняя: — Потому что надолго их не хватало, мессир… Де Гюклен, чувствуя подступающую к горлу желчь, отвернулся от него к застывшим у дверей Пьеру, Анри и Жилю. — Вы все слышали? — спросил мессир, поднимаясь. — Сможете засвидетельствовать его рассказ? Те уверенно кивнули. — Тогда зовите стражей, — приказал мессир. — Пора доставить нашего зверя в Анжер. Жиль и Анри поклонились и поспешно вышли, оставляя вооруженного Пьера у дверей… — Какая же ты неблагодарная тварь… — проговорил де Гюклен. — А ведь она действительно о тебе заботилась… Ты думал, что ко мне в свиту попадают все подряд за красивые глаза? Вовсе нет. Только из уважения к твоей матери, что просила за тебя…я пошел к ней навстречу. Дал тебе то, что твоим ровесникам даже не снилось. А теперь уничтожу. Ты не человек — ты бес! А нечисть нужно уничтожать. С этими словами мессир развернулся к появившимся в дверях стражникам, кивая им на скорчившегося на стуле Демиана… Вскоре его, связанного, вывели прочь, и коннетабль с Пьером остались наедине. — Никогда бы на него не подумал, хотя иногда он мне виделся совсем не таким, каким хотел казаться, — устало подытожил Пьер, глядя на хмурого де Гюклена. — Вы уезжаете с ним, мессир? — Да, и немедленно. Хочется поскорее отделаться от этого крысеныша. И чего уж тут, освободить вашего побратима. — Филипп будет рад его освобождению. Не хотите проститься с ним, мессир? Де Гюклен задумался лишь на мгновение. — Передайте ему и господину графу, что я спешно уехал, но скоро вернусь. Сейчас им обоим нужен отдых. — Обязательно передам, — кивнул Пьер, открывая перед двинувшимся к выходу мессиром дверь.

***

Этьен тихонечко застонал. Болело все тело, каждая клеточка, от темечка до кончиков пальцев и только теплые ласковые руки, что держали его так бережно, словно он был хрупким драгоценным сосудом с редким заморским вином, давали понять, что он не покинул свое бренное тело бесплотным духом, а все еще жив. Кажется, он даже слышал мягкий ласковый шепот, но слов не различал, лишь интонации, такие же трепетные и теплые как объятия. А еще были другие голоса и звуки, они то приближались, то удалялись. Константой оставались лишь объятия, держащие его на краю сознания, не отпуская ни на мгновение. — Вам не следовало нести его на руках, — укоризненно проговорил кто-то совсем рядом, когда его осторожно и бережно опустили на упругую поверхность. — Нужно было раздобыть или соорудить носилки. — Я был осторожен, лекарь, — отвечал тот голос, которого здесь совершенно точно быть не могло. — Я был очень, очень осторожен… — Раны открылись, — проворчали над ним, тяжело вздохнув. — А все вы, с вашей осторожностью. Теперь придется сшивать, так что будьте рядом, чтобы держать его… Осторожно он… Тело Этьена заполнила новая режущая боль… он снова застонал, но тот, кого не должно быть здесь, снова обнял его и зашептал, прогоняя боль: — Этьен, любовь моя. Потерпи, пожалуйста, потерпи, и все будет хорошо. Я больше никогда тебя не оставлю… Даже если не простишь меня, дурака, и сам попросишь об этом. А дальше сознание, кажется, окончательно угасло вместе с невыносимой режущей болью. Уже проваливаясь в чернильную темноту, Этьен видел освещенного солнечными лучами любимого в тот долгожданный день, когда тот вернулся из почетного плена, овеянный славой и осыпанный дарами, все такой же мужественный, красивый и желанный. В тот день в его глазах Этьен видел свою счастливую улыбку и думал, что их любовь будет жить вечно…