Средневековый детектив

Всю ночь Филипп не мог сомкнуть глаз, боясь отойти от постели Этьена даже на шаг… Перед глазами стояла ужасающая своей реалистичностью картина, что он застал в заброшенном овине: Этьен, его Этьен, истекающий кровью, изнемогающий от ран и побоев, и замахнувшийся ножом, шипящий проклятия убийца… Сознание тогда сразу впало в ступор, но инстинкты сработали безотказно. Рванувшись вперед, Филипп всей своей тяжестью обрушился на мальчишку Дамиана, выбивая у него нож и отшвыривая в сторону — подальше от Этьена… Потом Филипп, кажется, долго и самозабвенно наносил зверю удары — по лицу, по голове, по рукам, которыми тот прикрывался, и снова — по лицу, пока несколько пар рук не оттащили его от скулящего от боли мальчишки. — Довольно, Филипп. — Властно приказал ему мессир. — Лучше позаботьтесь об Этьене, а этим выродком я займусь сам. Пока мессир скручивал зверя, Филипп кинулся к Этьену… Господь всеблагой! Истинным чудом было то, что его мальчик так долго продержался с такими страшными ранами. С ранами, глядя на которые хотелось завыть от горя — ведь Филипп отлично знал, чем они могут обернуться! Нестерпимо захотелось снова наброситься на проклятого любовника Жако и удавить его голыми руками. Теперь уже до конца… И тут Этьен застонал, возвращая его к реальности, и — к жизни. «Потерпи, Этьен, пожалуйста, потерпи», — зашептал ему Филипп, осторожно поднимая любимого с грязного пола овина и заворачивая в свой, поспешно скинутый плащ. Он тогда не стал ждать носилок, которые пообещал найти Пьер, и всю дорогу до замка нес Этьена на руках. Пот лил градом, заливая глаза, но усталости Филипп не ощущал. Только страх, всепоглощающий, липкий и отвратительный. За Этьена, за его хрупкое тело и не менее хрупкую душу. Потом был найденный и привезенный Пьером, недовольный лекарь мессира, и Этьен, от боли лишившийся чувств, когда лекарь сшивал его раны… Была безысходность, сменившаяся хрупкой надеждой, и постоянно грызущая его голодной волчицей вина. — Он умрет? — содрогаясь от ужаса, спросил тогда лекаря Филипп. — Повременит еще, — спокойно отозвался эскулап, влив Этьену в рот какую-то темную жидкость, после которой тот окончательно затих. — Не бойтесь, господин Филипп, — сосчитав биение крови, лекарь выпустил тонкое запястье и хлопнул Филиппа по плечу. — Не таких у Смерти отминали. И молодого графа тоже от нее убережем. Филипп тяжело выдохнул, чувствуя непреодолимое желание зарыться лицом в слипшиеся от пота и крови золотистые пряди и разрыдаться. Наказав Филиппу следить за состоянием Этьена и в случае ухудшения звать его, лекарь откланялся и удалился. Филипп же остался один с Этьеном, впавшим в беспокойное болезненное забытье. Кажется, его мальчик даже что-то шептал, и наклонившись к нему, Филипп слушал его тяжелое сбившиеся дыхание и громкие стоны. Филиппу нестерпимо хотелось забрать себе всю эту боль без остатка. Виделось Этьену в горячечном бреду, как во двор Шато Вер въехала тяжело груженая телега, сопровождаемая людьми де Гюклена. Они держали в руках факелы, освещая ночной двор, а их предводитель подошел к закаменевшему Этьену и с поклоном произнес: — По приказу нашего господина мы сопроводили господина Делаво в место, где он пожелал быть захоронен. Этьен, с трудом сдерживая крик, на ватных ногах подошел к телеге и, откинув саван, побелел и отшатнулся. В гробу лежал его Филипп, коснувшись темных волос которого Этьен понял, что это не теплые темные кудри, а клубок склизких ядовитых змей, которые впиваются в его руку до безумной боли, что растекается по всему телу. Больно, как же больно! — Тихо, тихо, Этьен. Я здесь, с тобой… — Содрогаясь от застывших в горле слез, шептал ему Филипп, когда Этьен с криком: «Нет, Филипп, нет» метался по кровати, сбивая покрывала. И тут его мальчик на несколько мгновений отрыл глаза и… не узнал его. — Скажите… Скажите Филиппу, что я его все еще жду. Он не может умереть! Не может… — Я живой, маленький, живой. — Слезы все-таки пролились, и может быть даже хорошо, что Этьен его так и не узнал. — Обещаю тебе, что всегда буду с тобой. Только, только с тобой, родной… — прижав к своей груди вновь впавшего в забытье юношу, проговорил Филипп.

***

Тонкие золотистые брови вразлет чуть нахмурились, язык медленно прошелся по сухим, покрытым тонкой корочкой искусанным губам… и только потом неспешно распахнулись мутные со сна глаза… Этьену ужасно хотелось пить, в горле пересохло и неприятно саднило, а губы будто онемели, неприятно тянуло в ранах, но весь этот дискомфорт забылся мгновенно, стоило ему только уловить такой знакомый аромат. Пахло уютом, счастьем и нежностью… Пахло Филиппом… И он был рядом. Совсем рядом… Только руку протяни. Его Филипп… Спящий, усталый, с тонкой седой прядкой в темных волосах — с седой прядкой, которой Этьен не помнил… наверное, потому что ее не было… И непослушная, задеревеневшая от долгого забытья рука сама поднялась, чтобы погладить эту прядь. Притянуть ближе… И прядь сама легла в руку, невесомая и шелковистая. Этьен не хотел будить крепко спящего Филиппа, но тот, всегда спавший чутко, уловил движение. Темные ресницы дрогнули и родные глаза приоткрылись. — Маленький… — Филипп сразу же приподнялся на локте и спросил так обеспокоенно, что Этьен немедленно забыл, как дышать: — Как ты себя чувствуешь? — Это правда ты… — Этьен смотрел, все еще не веря глазам и игнорируя вопрос — Ты вернулся… А я уж было подумал, что схожу с ума… и мне мерещится. — Как я мог не вернуться к тебе, беспокойное ты мое счастье? — тихо прошептал Филипп, осторожно притягивая робко улыбающегося ему трогательно сонного Этьена к своей груди. — Об одном жалею, — продолжил он, целуя его в макушку. — О том, что наделал столько глупостей и не вернулся раньше. — Глупостей?! — нахмурился Этьен, резко садясь в постели и тут же зашипел от боли… В это же самое время послышался стук в дверь: — Что это ты вскочил как ошпаренный! Вчера чуть не помер, а сегодня уже собрался на подвиги. В дверях стояла очень недовольная Мадлон. — А ну ложись живо, иначе попрошу господина Филиппа тебя связать. — Это вряд ли… — Услышал Этьен улыбку в голосе любимого, пока рассерженная Мадлон устраивала свой поднос на столе, и наконец позволил себе расслабиться в самых надежных и таких долгожданных руках. Три недели спустя Сегодня Этьен проснулся совсем рано, с первыми петухами и долго лежал, пялясь в потолок. Филиппа рядом уже не было. За последние недели подобное стало привычным. Любимый приходил в ночи как вор и сбегал, едва рассвет заглядывал в окна замка. Этьен почти оправился от ран, которые, наверное, болели бы куда больше, если бы не та трепетная и нежная забота, которой окружил его Филипп и все обитатели Шато Вер. Прямо сейчас, прислушиваясь к привычному уютному шуму во дворе замка, Этьен размышлял о том, что несмотря ни на что он все-таки счастливчик. Остался не просто жив и почти здоров после схватки с сумасшедшим маньяком, но и убедился, что любим тем, кого уже почти отпустил, вырвав из сердца, оставляя лишь зияющую кровавую дыру… Удивительно, но Филипп вернулся, вернулся, чтобы спасти и сейчас не покидал больше чем на полчаса. Это было так чудесно и так трогательно смущающе, словно они вернулись на несколько лет назад — туда, где после тяжелого болезненного прощения непримиримые враги стали возлюбленными… Филипп ходил вокруг и около и словно даже боялся дышать в его сторону. Это удручало. Этьен медленно закипал, украдкой рассматривая себя в зеркало, чтобы убедиться, что синяки и порезы уходят, а тонкая изящная фигура, от которой в последние дни так настойчиво отводил глаза возлюбленный, ничуть не изменилась. На рассвете Этьен отлично слышал, как Филипп осторожно встал и почти беззвучно оделся, даже не предприняв попытки разбудить его. А вчера вечером вообще — накормив и искупав, уложил в кровать и приник поцелуем ко лбу, словно целовал ребенка и прошептал: — Спи, малыш! Этьену хотелось удержать в руках теплые ладони и спросить прямо, почему шарахается от него, как от зачумленного, но глаза предательски быстро закрылись, расслабленное после омовения тело расслабилось и сознание уплыло в сон. Прижавшись к широкой груди, Этьен уснул. — Наверняка отправился к Жако, — проговорил Этьен вслух, сладко потягиваясь. «Ну и пусть идет… Соскучился по побратиму и страшно за него переживал. А вот когда он вернется, чтобы разделить с ним завтрак… вот тогда нужно будет поговорить. Например о том, что он, Этьен, вовсе не драгоценная ваза, а живой человек, мужчина, наконец, для которого ночевки рядом с любовником просто так не проходят. Да и чувствует себя Этьен прекрасно. Ну, почти…» Хотя, если он и дальше будет разлеживаться, Филипп ему не поверит. Опять окружит заботой и продолжит целомудренно в лобик целовать. А раз так — надо вставать и доказать любимому, что он вполне себе в силе. С этой мыслью Этьен начал сползать с кровати. Его чуть пошатнуло от внезапно накатившей слабости, но самого главного — бесславного падения, — он избежал… Уже хорошо. — Уже поднялся, Ваша Милость? — услышал Этьен, и, повернувшись к двери, встретился взглядом с входящим к нему Пьером. — Сколько можно отлеживать бока? Я знаю, что ты отлично справляешься с делами, но это не значит, что я не должен исполнять свои обязанности. — Это хорошо, Ваша Милость. — Одобрил его Пьер, с трудом удерживая себя на месте, чтобы не бросится на помощь. — Люди любят вас и будут рады узнать, что их хозяин и защитник наконец-то на ногах. Этьен прекрасно видел, как Пьер берег его гордость, хотя и был готов помочь в любое мгновение. Но, надо отдать ему должное, заботы эти были о взрослом, о «Его Милости», а не о малом дитяти, как у Филиппа. Пока Этьен неспешно одевался, Пьер кликнул слуг с водой для омовения и завтраком, а сам рассказал последние новости: об их успехах — об урожае, который действительно будет отменным, о свои драгоценных хрюшках, и со странным смущением — о тягости супруги. — Вовремя ты решил привести в порядок детскую, Твоя Милость, — улыбнулся Пьер, заканчивая свой рассказ. На последнее сообщение Этьен блеснул глазами и крепко обнял своего друга и управляющего: — У меня будет на одного любимого крестника или крестницу больше! — Надеюсь. Ты пока приступай к завтраку, Этьен, а я пройдусь до конюшни, гляну, все ли там ладно и вернусь к тебе со своими книгами — посмотрим приходы-расходы, вдруг я что-либо упустил. Этьен согласно кивнул, поглядывая на дымящиеся на столе блюда, пока Пьер быстро выскользнул в коридор.

***

Покинув Этьена, Пьер заторопился на конюшню, потому как ему очень не понравилась хмурая решительность на лице встреченного им часом ранее Филиппа. Такую он видел у друга лишь однажды — в тот злополучный день, когда отряд наемников во главе со своим предводителем напал на Шато Вер… Ох, чует его сердце, что то, что он услышит, ему совсем не понравится. И чутье его не подвело. — Это невыносимо, Жако! Невыносимо смотреть в доверчивые глаза самого близкого и дорогого человека и думать о совершенном тобой предательстве! — услышал Пьер, подходя к приземистому зданию конюшни. — Это ты про себя и мессира? — отозвался невидимый Жак, и Пьер, затаившись за стеной, моментально сложил два и два. «Ты все-таки не устоял и согрешил с ним, Ла неж», — смекнул Пьер, весь оборачиваясь в слух. — А про кого ж еще? — с болью в голосе ответил Филипп. — Про мессира и про себя… Нет, Жак, не стоит напоминать о том, что в этом мало моей вины, что я думал тогда о предполагаемой измене Этьена, потому что вина есть. — И что же ты теперь собираешься делать? — услышал Пьер вопрос Жако и понял, что ему бы тоже хотелось об этом знать. — Я собираюсь уехать. — Прозвучало тихо на грани слышимости. — Не к мессиру, нет. Я поеду к дяде Этьена и попробую наняться к нему в услужение. И отговаривать меня бесполезно. В конюшне стало совсем тихо и Пьер покачал головой. «Своим отъездом, Ла неж, ты разобьешь ему сердце сильнее, чем изменой». — Когда ты едешь? — спросил Жако на грани слышимости. — Прямо сейчас, — так же тихо ответил Филипп. — Тебя же прошу передать Этьену это письмо с объяснением причин моего внезапного отъезда. И еще, Жако. — Что? — уныло отозвался тот. — Принеси что-нибудь с кухни мне в дорогу. Жак некоторое время молчал, а затем начал сбивчиво говорить: — Возьми меня с собой, Ла неж! После того, что случилось с Дамианом, мне тоже незачем здесь оставаться. К тому же ты мой друг. Самый лучший друг. — Ладно, — согласился Филипп. — Тогда сходи на кухню, прихвати там съестного, потом отнеси письмо Этьену и поезжай за мной. Я буду ждать тебя на лавандовом поле у реки. Знаешь, где это? — Знаю. — Услышал Пьер, неслышно покидая свое укрытие у конюшни. Он тоже знал, где это «лавандовое поле у реки». Но сначала Этьен. Да, для начала ему нужно переговорить с Этьеном. И чем скорее — тем лучше.

***

Этьен оказывается и не представлял себе, как соскучился по стряпне Фантины, это сколько же он провалялся в постели, что в нем проснулся по истине зверский аппетит… Красивые губы изогнулись в улыбке, глаза, в которых зажглись яркие искорки, спрятались за густыми ресницами. Ведь его терзал еще и голод совсем другого рода. Только подумав о теплых губах и сильных руках Филиппа, Этьен почувствовал, как приятно полыхнуло теплом внизу живота. Как же он соскучился! — Ваша Милость, Этьен… — Послышалось от открывшейся двери, которая опять явила ему… совсем не того человека, которого так желали тело и душа, а задумчивого Пьера. — Сделаешь кое-что для меня? — Что случилось? — Этьен просто лучился хорошим настроением. — Прямо сейчас мне так хорошо, что я готов сделать для тебя все что попросишь. — Призови сюда Жиля, — произнес странные слова Пьер. — Скоро к тебе явится Жако с неким посланием, нужно, чтобы Жиль его задержал. — Зачем? Что происходит, Пьер? — нахмурился Этьен, чувствуя, как неприятно кольнуло в груди. — Ты же знаешь, я не люблю тайны. — Пока не спрашивай больше ни о чем. Просто сделай, как я прошу. А когда ты прочтешь послание, я тебе отвечу на все вопросы… Если они у тебя еще останутся. — Хорошо. Я тебе верю. Этьен подошел к двери и позвал одну из служанок, чтобы передать приказ для Жиля. Старый воин явился быстро. Он, конечно, был немало удивлен, что ему придется вновь брать Жако под стражу, но почтительно склонил голову перед Этеном… прекрасно помня, кто избавил их землю от ужаса под название «анжерский зверь» — Сделаю, как ты просишь, Твоя Милость. Не сомневайся. Вскоре, как и предсказал Пьер, появился Жако. — Ваша Милость. — Он поклонился хозяину замка, но уже в следующее мгновение, оказавшись в крепком захвате Жиля, изумленно захлопал глазами. — За что, Ваша Милость? — начал было Жако, но его перебил выступивший вперед Пьер: — У тебя письмо к его Милости. Отдай. — Да я и сам хотел… — Жак указал глазами на свой рукав, где был спрятан закатанный в свиток пергамент. — Выведите его, Жиль, прошу вас, — проговорил Пьер, забирая пергамент и передавая его Этьену. Пока Жиль уводил Жако с его отчаянным: «Ваша Милость! Но за что?..», Этьен, сгорая от нетерпения, развернул свиток, сразу же признавая руку Филиппа. «Прости меня, маленький мой, прости мне мое невольное предательство и не суди слишком строго… Ибо я предал тебя, Этьен, предал, разделив ложе с мессиром де Гюкленом. Я не ищу себе оправдания, как и не смею просить прощения. Лучшим выходом, который подсказывает мне сердце, станет отъезд. Не держи на меня зла, маленький мой, и знай, что несмотря ни на что, я всегда любил только тебя. Филипп» Письмо медленно спланировало на пол, пока вскочивший Этьен пытался натянуть вредный сапог, забившийся под кровать: — Ты же знаешь что в письме, Пьер? Знаешь. И поэтому… Где он? Где Филипп? Уже уехал? — Тихо, тихо, Ваша Милость. — Пьер в успокаивающем жесте положил ему руку на плечо. — Да, я знаю, что в письме, как знаю и то, где твой Филипп сейчас. Не волнуйся, он никуда от тебя не денется, потому как ждет Жако на лавандовом поле у реки. Ты должен знать, где это. — Я знаю, знаю… — Этьен обнял Пьера, вкладывая в простой жест всю свою признательность и стремительно выбежал из комнаты крича громким шепотом: — Не отдам я его никакому де Гюклену! Никому не отдам! Найду и никуда не отпущу! — Можешь от меня дать ему в глаз, — усмехнулся Пьер добродушно. — Чтобы больше не смел так трусливо сбегать.